Текст книги ""Фантастика 2026-34." Компиляция. Книги 1-18 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Разумовская

Слишком расслабленные.

Боевики ползли в темноте, бесшумно, как тени. Тридцать человек, лучшие бойцы, отобранные, обученные. Лица вымазаны углём, одежда тёмная, оружие примотано тряпками чтобы не звенело. Ножи, автоматы с глушителями самодельными, гранаты. Ползли по-пластунски, медленно, метр за метром. Знали где мины – разведка засекла, промаркировала палочками незаметными. Обходили минные поля, подползали к периметру.

Часовые не видели их. Ночные приборы старые, дальность малая, боевики вне зоны видимости. Не слышали – ползли бесшумно, без шороха. Первый часовой умер тихо – нож в горло сзади, рука на рту, задушил хрип. Тело опустили на землю мягко. Второй часовой через минуту – та же техника, нож, тишина, труп. Третий, четвёртый. Все четверо сняты за пять минут, периметр открыт.

Боевики поднялись, пошли к лагерю пригнувшись, быстро, автоматы наготове. Тридцать метров, двадцать, десять. Видят костёр, легионеров вокруг, расслабленных, беззащитных. Командир боевиков поднял руку, готовясь дать сигнал к атаке.

И наступил на мину.

Взрыв разорвал ночь. Оранжевая вспышка, грохот, ударная волна. Командир разлетелся на куски, ещё трое боевиков рядом упали, изрешечённые осколками. Мина противопехотная французская, радиус поражения пятнадцать метров.

Легионеры у костра сорвались с мест мгновенно, инстинкт, тренировка. Автоматы в руки, рассредоточиться, в укрытия. Шрам схватил FAMAS, перекатился за мешки с песком, вскинул автомат на плечо. Темнота, не видно ничего. Ещё взрыв – граната, боевики бросили. Осколки засвистели, ударили в мешки, в бетон.

– Контакт! Периметр прорван! – орал Дюмон в рацию. – Все на позиции!

Автоматные очереди из темноты, длинные, беспорядочные. Пули свистели над головами, били в стены, в землю. Легионеры отвечали огнём, стреляли туда откуда вспышки, но не видели целей. Ночной бой – слепой, хаотичный, страшный.

Русский видел тени, движущиеся в темноте. Прицелился в одну, дал короткую очередь, три выстрела. Тень упала. Другая тень справа, ближе, метров пять. Ещё очередь, промах, тень нырнула в укрытие. Боевики подползали, использовали темноту, приближались.

Костёр ещё горел, освещал центр лагеря, делал легионеров видимыми. Милош метнул гранату в костёр, взрыв разбросал горящие головни, темнота стала полной. Теперь обе стороны слепые.

Первый боевик ворвался в периметр с криком, автомат строчит на бегу. Попеску встретил его в упор, ствол в ствол, оба стреляли одновременно. Боевик упал, Попеску тоже, хрипел, держался за живот. Медик! Кто-то потащил румына в укрытие.

Шрам видел силуэт, метрах в трёх, бежал к нему с ножом. Легионер не успевал развернуть автомат, слишком близко. Выдернул свой нож, встретил атаку. Клинки столкнулись, звякнули, боевик давил весом, тяжёлый, сильный. Пьер ушёл вбок, подставил ногу, боевик споткнулся, потерял баланс. Русский ударил ножом в шею, сбоку, где артерия. Лезвие вошло глубоко, тёплая кровь хлынула на руку, на лицо. Боевик хрипел, падал, тянул легионера за собой. Пришлось вырвать нож, оттолкнуть труп.

Вокруг рукопашная, выстрелы в упор, крики, стоны. Ковальски дрался с двоими, бил прикладом, ломал кости, орал по-польски. Малик резал ножом, быстро, профессионально, убил троих за минуту. Гарсия стрелял из пистолета, патроны кончились, бросил пистолет, схватил камень, разбил череп боевику.

Янек лежал на земле, боевик над ним, душил, руки на горле. Поляк хрипел, не мог дышать, лицо синело. Шрам подбежал, ударил ногой в голову боевика, каблуком, сбоку. Хруст, боевик свалился в сторону. Янек закашлялся, задышал, схватил автомат, расстрелял боевика лежащего.

Дюмон орал команды, пытался организовать оборону, но хаос был полный. Темнота, дым, мелькающие тени, выстрелы отовсюду. Невозможно отличить своих от чужих, только по голосу, по силуэту.

Граната упала рядом с Шрамом, покатилась. Русский среагировал мгновенно – схватил, швырнул обратно в темноту. Взрыв там, вдали, крики. Ещё граната, с другой стороны. Легионер упал ничком, закрыл голову руками. Взрыв над ним, осколки просвистели, один порезал плечо, неглубоко. Поднялся, автомат вперёд, смотрел по сторонам.

Драган дрался ножом с боевиком, оба резали, оба истекали кровью. Хорват был быстрее, опытнее. Обманным движением раскрыл защиту врага, вогнал клинок под рёбра, в сердце. Боевик обмяк, упал. Драган стоял, качался, держался за рану на боку, кровь сочилась между пальцев.

Милош работал как машина – приклад в лицо, нож в живот, затвор в челюсть. Убил пятерых, сам не поцарапан. Серб был рождён для этого, для ближнего боя, для мясорубки. Лицо спокойное, дыхание ровное, движения точные.

БТР завёлся, башня развернулась, пушка двадцатка начала строчить в темноту, туда откуда лезли боевики. Трассеры резали ночь красными линиями, пули рвали воздух, били в дома, в землю, в тела. Боевики залегли, атака захлебнулась.

Но часть уже внутри периметра, дерутся врукопашную, не отступают. Фанатики, смертники, готовые умереть. Один боевик с поясом шахида бежал к БТР, орал "Аллах Акбар!" Шрам выстрелил в упор, очередь в грудь, боевик упал, но пояс не сдетонировал – неисправность или не успел нажать.

Легионер перезаряжал магазин, руки работали автоматически, не глядя. Пустой магазин выбросил, новый вставил, досылать патрон. Огляделся. Вокруг трупы, свои и чужие, раненые стонут, кто-то кричит "медик!", кто-то просто орёт от боли или ярости.

Боевики начали отступать, поняли что не прорвут, что легионеры держатся. Отползали в темноту, таща раненых, оставляя мёртвых. Стрельба стихала, становилась реже, дальше. Потом прекратилась совсем. Тишина, только стоны раненых, тяжёлое дыхание, чей-то плач.

– Кончилось? – хрипло спросил Ковальски, перезаряжая автомат.

– Кончилось, – ответил Дюмон. – Проверить периметр! Посчитать потери! Медики, сюда!

Зажгли фонари, осмотрелись. Картина была кошмарной. Двенадцать трупов боевиков внутри периметра, ещё семь снаружи, у мин. Четверо легионеров убито – все четыре часовых, с перерезанными глотками. Шестеро раненых – Попеску тяжело, пуля в живот, Драган средне, нож в бок, остальные легко, осколки, порезы. Кровь везде, на земле, на стенах, на людях. Запах пороха, кишок, смерти.

Шрам сидел на земле, спиной к стене, автомат на коленях. Форма в крови, чужой и своей – порез на плече саднил, неглубокий, перевяжет потом. Лицо в копоти, в крови, руки тряслись от адреналина. Нож рядом, лезвие красное, капает. Вытер о штанину, убрал в ножны.

Дюмон обходил позиции, проверял живых, закрывал глаза мёртвым. Остановился у Шрама:

– Цел?

– Цел. Царапина только.

– Хорошо. Мина спасла нас. Если бы не она – резали бы во сне.

– Везение.

– Везение, – согласился сержант. – Но везение кончается. Надо усилить охрану, поставить больше мин, датчики движения. Они ещё попытаются.

Русский кивнул, встал, пошёл помогать медикам. Перевязывали раненых, останавливали кровь, кололи морфин тем кто орал от боли. Попеску грузили на носилки, понесли в лазарет – шансы пятьдесят на пятьдесят, пуля не задела артерию, но кишки пробиты. Драгана зашили на месте, перевязали туго, он стиснул зубы, не застонал ни разу.

Трупы боевиков оттащили за периметр, свалили в кучу. Утром сожгут или закопают. Своих четверых накрыли брезентом, положили в тень. Завтра отправят домой, в цинковых гробах, с флагами, с почестями. Легионеры не оставляют своих.

К часу ночи навели порядок, заняли новые позиции, выставили удвоенную охрану. Костёр не разжигали больше. Сидели в темноте, курили, молчали. Никто не спал, адреналин ещё в крови, уши звенели, руки дрожали.

Шрам сидел у стены, автомат на коленях, смотрел в темноту. Вспоминал бой – нож в шею боевика, тёплая кровь на руке, хрип умирающего. Лицо боевика, близко, в двух сантиметрах, глаза широкие, испуганные, потом пустые. Убил в рукопашную, не первый раз, но каждый раз по-своему. На расстоянии убивать проще – не видишь глаз, не чувствуешь дыхания, не слышишь последнего вздоха. Вблизи смерть интимная, личная, остаётся в памяти.

Но память можно заткнуть. Сигаретой, усталостью, следующим боем. Память солдата короткая, иначе сойдёшь с ума.

Рассвет пришёл медленно, грязно-серый. Банги проснулся, начался новый день войны. Легионеры похоронили своих, сожгли чужих, укрепили периметр. Жизнь продолжалась.

Но больше никто не сидел у костра вечерами. Не играл в карты, не пел песен. Урок усвоен. Расслабишься – умрёшь. На войне нет передышки, нет безопасности. Есть только бдительность, автомат и готовность убивать первым.

Легионеры в Банги. Шрам среди них. Живой, окровавленный, молчаливый. Выживший ещё одну ночь.

Сколько ещё таких ночей – никто не знал.

Построились в пять утра, когда небо только начинало сереть на востоке. Леруа дал брифинг короткий, без лишних слов:

– Ночная атака была со стороны восточных кварталов. Значит, там их база, укрытия, может, склады. Идём туда, прочёсываем, зачищаем. Всех мужчин боевого возраста – задерживать для допроса. Кто сопротивляется, кто бежит, кто с оружием – стрелять без предупреждения. Женщин и детей – отдельно, но проверять. Вопросы?

Вопросов не было. Все поняли. После ночного нападения, после четверых убитых часовых с перерезанными горлами, после часового боя в темноте – никто не хотел церемониться. Боевики нарушили все правила, напали ночью, резали спящих. Ответ будет соответствующий.

Три секции, сто человек, четыре БТР. Выдвинулись в шесть, когда солнце поднялось, но свет ещё был серый, рассеянный. Шли через разрушенные кварталы, где уже зачищали позавчера, мимо сгоревших пикапов, мимо трупов прошлых боёв – раздувшихся, чёрных, воняющих. Мухи поднимались тучами. К восточным кварталам подошли к семи утра.

Квартал был жилой, ещё живой. Дома целые, на верёвках сушилось бельё, из труб шёл дым – готовили завтрак. Люди на улицах – женщины с кувшинами, дети бегали, козы паслись на пустыре. Увидели легионеров, замерли, потом начали разбегаться, прятаться, загонять детей в дома, захлопывать двери.

– Окружить квартал! Никого не выпускать! – приказал Леруа.

БТР развернулись, заняли все выходы. Пехота растянулась цепью, перекрыла переулки. Капканом накрыли весь квартал, человек пятьсот внутри, может, больше. Дюмон повёл свою секцию с севера, входили в дома методично, быстро.

Первый дом – дверь выбили ногой, ворвались. Внутри семья: мужик, женщина, трое детей. Мужик лет сорока, худой, борода седая, глаза испуганные. Руки поднял сразу, закричал что-то по-арабски, может, «не стреляйте», может, «я мирный».

– Наружу! Быстро! – рявкнул Дюмон по-французски, потом по-арабски ломано: – Барра! Барра!

Семью вытолкали на улицу. Мужика к стене, руки за голову. Обыскали – ничего, только нож кухонный. Посмотрели на руки – мозолей нет, грязь под ногтями, пахнет козами. Пастух, может. Или крестьянин. Или боевик, прячущийся под видом крестьянина.

– Смотри на меня, – Шрам подошёл вплотную, посмотрел в глаза. Мужик дрожал, отводил взгляд, бормотал молитву. – Ты воевал? Стрелял? Где оружие?

– Ла, ла! – нет, нет – мужик качал головой. – Ана фалях! – я крестьянин.

Легионер осмотрел его. Одежда грязная, старая, под ногтями земля. Но руки без мозолей от мотыги, зато указательный палец правой руки потёрт, мог быть от спускового крючка. Или от чего угодно. Неоднозначно.

Пьер посмотрел на Дюмона. Сержант пожал плечами:

– Возьми с собой. Допросят потом.

Мужика связали пластиковыми стяжками, руки за спину, посадили на землю у стены. Женщину и детей оставили в доме, сказали не выходить. Пошли дальше.

Второй дом – пустой, жильцы сбежали, оставили всё. Котёл на огне, рис варился. Обыскали быстро, в углу нашли патроны – десяток штук, к АК, завёрнутые в тряпку. Значит, здесь боевик жил. Или просто хранил на всякий случай. Не важно. Патроны – доказательство.

Третий дом – мужик молодой, лет двадцать пять, пытался убежать через заднее окно. Милош поймал, ударил прикладом в живот, скрутил. Тащили наружу, мужик сопротивлялся, орал, плевался. Бросили на землю лицом вниз.

– Почему бежал? – спросил Дюмон на ломаном арабском.

Мужик не отвечал, только дышал тяжело, смотрел в землю. Обыскали – ничего. Посмотрели руки – мозоли на ладонях, на указательном пальце потёртость чёткая. Держал оружие, стрелял. Плечо правое – синяк старый, от отдачи автомата.

– Ты боевик, – сказал Дюмон. Не вопрос, утверждение.

– Ла! Ана… – мужик начал оправдываться, но Дюмон махнул рукой.

– Заткнись. К стене.

Поставили к стене дома, руки за голову. Ковальски держал автомат направленным на него. Мужик дрожал, бормотал молитву, плакал. Моча потекла по штанам.

– Стрелять? – спросил Ковальски у Дюмона тихо.

Сержант посмотрел на пленника, подумал секунду.

– Стреляй.

Очередь короткая, три выстрела. Мужик дёрнулся, ударился о стену, сполз вниз, оставляя красный след. Замер в луже крови.

Женщина выбежала из дома напротив, закричала, увидела труп. Бросилась к нему, упала на колени, завыла. Легионеры не остановили, прошли мимо. Не их дело.

Четвёртый дом – двое мужиков, оба средних лет. Один с автоматом старым, ржавым, прятал под кроватью. Нашли сразу, первым делом проверяли под кроватями, под досками пола, в кучах тряпья. Обоих вывели, поставили к стене.

– Автомат зачем? – спросил Шрам.

– Для защиты! От бандитов! – один отвечал по-французски, ломано, с акцентом жутким.

– От каких бандитов?

– Разные! Грабят, убивают! Нужна защита!

– Значит, стрелял из него?

– Нет! Нет, никогда!

Легионер взял автомат, проверил ствол – грязный, давно не чищен. Затвор заржавел, не работает. Магазин пустой. Может, и правда не стрелял. Может, стрелял давно, потом бросил. Не проверить.

– К остальным, – сказал Пьер, кивнув на группу пленников, человек десять уже, сидели под охраной у БТР.

Двоих отвели. Обыски продолжились.

Пятый дом – мужик старый, за семьдесят, беззубый. Внук рядом, лет десять, мальчишка. Старик сидел на полу, курил трубку, спокойный. Увидел легионеров, не испугался, только кивнул.

– Оружие есть? – спросил Малик по-арабски.

– Нет, – ответил старик. – Я старый. Не воюю давно.

– Воевал раньше?

– Давно. С французами, когда они колонией владели. Потом с соседним племенем. Потом ещё кто-то. Не помню. Старый я.

Малик усмехнулся. Обыскали дом, ничего не нашли. Старика оставили, внука тоже. Ушли.

К полудню обыскали половину квартала. Нашли двенадцать автоматов, пять пистолетов, гранаты, патроны ящиками, три миномёта в подвале одного дома. Склад, значит. Боевики хранили здесь арсенал, среди мирного населения, прятались за женщинами и детьми.

Задержали тридцать мужчин, всех боевого возраста. Часть действительно боевики, часть – непонятно. Сидели под охраной, руки связаны, молчали или молились. Некоторые требовали отпустить, кричали, что они мирные, что у них семьи. Никто не слушал.

Шестой дом – мужик вышел сам, руки поднял. Говорил по-французски чисто, без акцента:

– Я врач. Работаю в клинике. Не боевик. Лечу всех, французов тоже лечил, когда привозили раненых.

Показал документы – диплом врача, удостоверение, фотографию в белом халате. Проверили, позвонили в штаб, подтвердили – действительно врач, работал с французским госпиталем, свой.

– Свободен, – сказал Леруа. – Но оставайся дома, не высовывайся.

Врач кивнул, ушёл в дом, закрыл дверь. Повезло ему.

Седьмой дом – мужик бежал, выскочил из задней двери, побежал по переулку. Янек увидел, крикнул «стой!» Мужик не остановился, бежал быстрее. Янек выстрелил одиночным, попал в ногу. Мужик упал, закричал, держался за бедро, кровь хлестала между пальцев. Подбежали, скрутили.

– Почему бежал? – спросил Дюмон.

Мужик хрипел, не отвечал, от боли или от страха. Перевязали ногу, жгут наложили, перестал истекать. Обыскали – ничего. Посмотрели руки – чистые, без мозолей, без потёртостей. Лицо молодое, испуганное, не воина лицо.

– Испугался, наверное, – сказал Ковальски. – Побежал от страха, а не потому что виноват.

– Или виноват и побежал, – возразил Милош.

Дюмон посмотрел на раненого, подумал.

– К пленным. Допросят, разберутся.

Раненого потащили к БТР, бросили с остальными. Кто-то из пленников врачей знал, перевязывал заново, останавливал кровь.

Обыски продолжались. Дом за домом, комната за комнатой. Нашли ещё оружие, ещё патроны, ещё гранаты. Квартал был насыщен вооружением, боевики хранили везде – в подвалах, на чердаках, в ямах во дворах. Задержали ещё двадцать мужчин.

Восьмой дом – мужик с ножом выскочил, бросился на легионеров. Самоубийственная атака, отчаянная. Шрам встретил его автоматной очередью в грудь, три выстрела, упал сразу. Нож выпал из руки, покатился. Зашли в дом – там женщина и трое дочерей, все изнасилованы, избиты, одна мёртвая, горло перерезано. На стене надпись кровью, по-арабски: «Предатели французов».

– Боевики были здесь, – сказал Малик, глядя на надпись. – Наказали этого мужика за сотрудничество с нами. Изнасиловали семью, убили дочь. Он с ума сошёл, бросился на нас, хотел умереть.

Молчание тяжёлое. Даже видавшие виды легионеры отвернулись. Женщин вывели, укутали одеялами, отвели к медикам. Труп девочки накрыли. Мужика-самоубийцу тоже накрыли. Вышли из дома.

– Вот такая война, – сплюнул Дюмон. – Хуже зверей.

К трём часам дня квартал был прочёсан полностью. Пятьдесят мужчин задержаны, сидят под охраной. Оружие конфисковано, два грузовика забиты. Несколько домов сожжены – там были склады, взрывчатка, уничтожили на месте контролируемым подрывом.

Леруа собрал командиров, показал на пленников:

– Что делать с ними? В лагерь везти – нет места, охранять – нет людей. Допрашивать – нет времени, переводчик один, устал. Отпустить – вернутся к боевикам, будут стрелять в нас.

Повисла пауза. Все понимали, к чему он клонит.

– У нас приказ – зачистить, – сказал Леруа тихо. – Зачистить значит зачистить. Боевики здесь прятались, оружие хранили, с населением смешались. Отделить невозможно. После ночного нападения, после четверых наших убитых – я не буду рисковать жизнями легионеров ради местных, которые, может, боевики, а может, нет.

Тишина. Никто не возражал. Никто не соглашался вслух. Просто молчали.

– Расстрелять подозрительных, – сказал Леруа. – Кто с оружием был, кто бежал, кто со следами на руках. Двадцать человек примерно. Остальных отпустить, но предупредить – если ещё найдём оружие в этом квартале, сожжём всё к чертям.

Отобрали двадцать мужчин. Критерии размытые, субъективные – кто выглядел подозрительно, кто бежал, у кого руки натёртые, у кого взгляд злой. Может, половина из них действительно боевики, может, меньше, может, больше. Не узнать без долгих допросов, а времени нет, желания тоже.

Отвели за дома, в пустырь, где никто не видит. Поставили к стене ямы старой, может, когда-то фундамент копали. Двадцать мужчин, разного возраста, от двадцати до пятидесяти. Некоторые плакали, молились, просили пощады. Некоторые молчали, смотрели с ненавистью. Один плевался, орал проклятия.

Взвод легионеров, двадцать человек, выстроились напротив. Автоматы на изготовку. Шрам был среди них, в дальнем конце шеренги. Смотрел на пленников без эмоций. Видел лица – испуганные, злые, смиренные. Все разные, все живые пока. Через минуту будут мёртвые.

– Прицелиться! – скомандовал Леруа.

Двадцать стволов поднялись, нацелились в грудь, в голову.

– Огонь!

Залп. Сорок выстрелов одновременно, грохот, дым, стена исчезла в облаке пыли. Тела дёрнулись, упали, свалились в яму. Некоторые сразу мёртвые, некоторые корчились, хрипели. Добивали одиночными выстрелами в голову, чтобы не мучились.

Тишина после выстрелов. Только звон в ушах, запах пороха, дым стелется над ямой. Двадцать трупов в куче, кровь течёт, пропитывает землю.

Легионеры опустили автоматы, повернулись, пошли обратно к грузовикам. Никто не говорил, не смотрел друг на друга. Просто шли молча, тяжело.

Шрам шёл, смотрел в землю. Может, того, кто действительно боевик, может, того, кто просто не туда попал. Не узнать уже. Не важно уже.

Остальных тридцать пленников отпустили, развязали, сказали уходить. Бежали быстро, не оглядываясь, боялись, что передумают, расстреляют всех.

Легионеры погрузились в БТР, поехали обратно на базу. Везли конфискованное оружие, документы найденные, карты. Операция выполнена, квартал зачищен, боевики выбиты или уничтожены.

Но в грузовике тишина была мёртвая. Никто не шутил, не говорил, не радовался. Сидели, смотрели в пол, курили. Даже Ковальски молчал, обычно болтливый.

Дюмон сидел, закрыв глаза, голова откинута на борт грузовика. Лицо серое, усталое. Постарел за день лет на пять.

Пьер смотрел в открытый борт на проплывающий город. Красная пыль, разрушенные дома, чёрный дым на горизонте. Банги умирал медленно, сгорал в войне, которая не кончится никогда.

Двадцать человек расстреляны сегодня. Может, виновные, может, нет. На войне без правил, в городе без закона, в стране без будущего – вина и невиновность понятия размытые. Есть только мы и они, свои и чужие, живые и мёртвые.

Легионер закрыл глаза, попытался не думать. Но перед глазами стояли лица – двадцать лиц, за секунду до залпа, последняя секунда жизни. Потом дёрнулись, упали, исчезли.

Он не чувствовал вины. Не чувствовал ничего. Пустота внутри, холодная, знакомая. Механизм сработал – приказ получен, приказ выполнен. Солдат не думает, солдат делает. Так учили, так правильно, так выживают.

Но где-то глубоко, в том месте, которое он запечатал и не открывал годами, что-то дрогнуло. Человек внутри машины, задавленный, но не убитый, дёрнулся, попытался что-то сказать. Но машина заткнула его, вернула в темноту. Не время сейчас быть человеком. Время быть солдатом.

Грузовик въехал на базу, остановился. Легионеры выгрузились, разошлись по баракам. Вечером будет доклад, подсчёт трофеев, может, награды. Завтра новый день, новые задачи.

А в восточном квартале женщины выли над ямой, где лежали их мужья, сыновья, братья. Двадцать трупов, которые надо похоронить до заката по обычаю. Двадцать семей, которые будут ненавидеть французов, легионеров, белых. Двадцать причин для мести, для новых боевиков, для новых атак.

Колесо крутилось. Война продолжалась. Кровь порождала кровь.

И где-то в этой мясорубке шёл русский легионер по прозвищу Шрам, с пустыми глазами и тяжёлым автоматом, убивающий тех, кого скажут, не спрашивая зачем.

Потому что приказ есть приказ.