Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

– Не знаю всего, и за правдивость ручаться не могу – сам не видел. Слыхал, убийцы Юлия.

Некоторое время Данила пытался давить меня взглядом, с высоты своей профессиональной деформации пытаясь по мимике считать потенциальную ложь, но на меня в прошлой жизни полные беспредельщики еще и не так смотрели, а дядюшка, во-первых, родня, а во-вторых, что бы там кому не казалось, государственный аппарат Ивана Грозного живет по установленным для самого себя законам. «Кровавые репрессии» – это на самом деле цепочка юридически правильных судебных процессов с положенным по законам наказанием преступника. Технически сломать мне шею дядя может в любой момент, но не станет – нельзя ему на такой должности так круто оступаться.

– Того, что в Риме? – прервал он затянувшуюся паузу с не читающимися эмоциями в голосе, снова натянув на лицо «покерфейс».

– Того, еретического, – подтвердил я, заодно обозначив однозначную приверженность Православной ветви Христианства. – Мучали его, тайны выпытывали, да не вышло у лиходеев папских ничего. Отец сказал им лишь то, что хотел, уже на пороге смерти: мол, Вера Истинная лишь на Руси Святой осталась, и для укрепления в ней пошлет Господь русичам холода суровые, на многие годы вперед.

Средневековый климатический оптимум кончился, впереди Малый ледниковый период, но как это объяснишь, а главное – докажешь жителям средневековой Руси? Пророчество убиенного Далмата, порожденное в мучениях, гораздо удобнее: оно носителям мистического мышления понятно, достаточно грозно звучит, передано достаточно высокородным человеком в достаточно высокопоставленные уши, а значит вполне может дойти и до Царя, усилив его и без того великие и нескончаемые тревоги. Он же тут самим Господом поставленный начальник, а значит пусть за всех и отдувается.

Еще одна пауза, но Данила давить взглядом не пытается – напротив, как-то жалобно смотрит на демонстрирующего чудеса выдержки игумена. А ведь с ним «легенда» не согласовывалась, и он все это слышит впервые. Или не верит? Не может не верить – слишком много он обо мне знает, и человек я в его глазах не иначе как Богом поцелованный.

– Род Палеологов – плоть от плоти самой Веры Христианской, – задумчиво протянул Алексей. – И коль осталась благодать на одной лишь Руси Святой, кому как не Палеологу предостережение об испытании тяжком нести? Не из ненависти Господь испытания шлет, а из любви великой. Предупреждение сие призвано помочь нам достойно подготовиться и преодолеть испытание Его, не с гордынею, но со смирением и радостью от усердного труда в сердцах и молитвах. Гелий Давлатович, дозволишь ли тайною сей с Его Высокопреосвещенством поделиться? Кому, как не ему об испытании тяжком печься?

– Буду очень благодарен, батюшка Алексей, – благодарно поклонился я. – Спасибо, Данила Романович, – поклонился и гостю. – Что в такую даль приехал и дозволил мне душу облегчить. Тяжко было в себе это носить, но клятву давал строгую.

По лицу Данилы пробежала отражающая лихорадочный мыслительный процесс волна. Поднявшись со стула, он заявил:

– Письмо Государю отправить надобно. Степан, – обратился к слуге. – Неси потребное.

На пергаменте поди писать будет. Немного завидую, но сам намерен пользоваться бумагой – она мне больше нравится.

Глава 25

Бывают в Православии праздники, которые затмевают собою пост, но бывают и такие, которые поста не отменяют, и праздник Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня как раз из таких. Все продукты животного происхождения – и даже рыба! – сегодня под запретом. Тем не менее, за два проведенных в этом времени месяца я привык к системе постов, и от приготовления праздничной трапезы запрет на ряд ингредиентов меня не отвадил.

Я ведь даже и не врал – реально интересно вниманию элитарного едока Данилы свои поделки представить, монахи-то к скудному питанию привыкли, а этот с самим Государем регулярно пирует. В том числе и в очень постные дни навроде сегодняшнего. Неужто хлебом постным с кваском жиденьким в такие праздники Иван Васильевич ближников потчует? Ну… Так-то может на самом деле, чисто крепость Веры и смирение продемонстрировать с кокетливым юродством.

Но, полагаю, редко – это же еще от викингов традиция идет, «Ярл обязан поить и кормить своих воинов». Трапеза в этом ключе не просто «вкусно покушать», а настоящий ритуал, направленный на поддержание легитимности Царя. О странных порою тратах государственного бюджета я еще в прошлой жизни думать отучился из-за полной бесполезности подобных мыслей, но невольно закрадывается в голову вопросик – это в какие деньжищи пиры Государевы обходятся? Ай, не мои деньги, не мои проблемы, пусть себе с Богом сами копеечки распределяют куда считают нужным.

Обычно в праздники гнёт поста снижается, но не в этот. Сегодня положено не отвлекаться на вкусности, а думать о страданиях Спасителя нашего на Кресте и великой его жертве. Сам Крест – не только орудие победы Веры, но и символ страданий. Пост в этой связи – малая жертва и выражение соучастия в страданиях. Ну и старое доброе смирение никто не отменял – под него вообще вся монастырская система заточена.

Празднование началось заранее – вчерашним вечером мы дружно направились в храм на Всенощное Бдение. Данила Романович многочасовую службу отстоял как надо – сказывается привычка и самая настоящая Вера, наличие которой в государственном деятеле такого уровня меня, если честно, поражает. Удержать ее с высоты профессиональной деформации – настоящий подвиг, который здесь никто кроме меня не оценит: все Веруют, без оговорок и исключений, разве может быть иначе?

Главной частью нынешней Всенощной был Чин Воздвижения Креста – в середину храма вынесли украшенный цветами деревянный крест, который одетый в фиолетовые, максимально «парадно-сакральные» одежды медленно, пять раз к ряду, с великой торжественностью поднимал («воздвигал») крест, обратив его под наше хоровое «Господи, помилуй!» (повторяется ровно сотню раз) на все стороны света – на Восток дважды.

На Север – символическая молитва о всей Церкви и мире. Запад – молитва о странах, лежащих во тьме неверия. Католики там, а то и вообще протестанты – о таких только молиться. Юг – молитва о странах, исповедующих Пресвятую Троицу. Восток – молитва о православных странах и их власти. Снова Восток – символ ожидания Второго Пришествия Христова. А батюшка игумен, надо признать, крепок – крест-то тяжеленный.

Всенощная органично перетекла в утреннюю Божественную Литургию с направленными на прославления Креста песнопениями и чтением настоятелем Евангелия. После этого Алексей выдал нам всем известное, но всегда уместное для напоминания поучение, разъяснив духовный смысл Крестных страданий Христа и значение крестоношения для каждого доброго христианина.

В тени… Нет, какая там тень, «в свете» – вот так лучше! – Креста суждено пройти всему сегодняшнему дню: простоявшая всю ночь на ногах с песнопениями и молитвами братия являла похвальное духовное рвение, продолжая распевать «Спаси, Господи, люди твоя…» и «Вознесыйся на Крест волею…» уже в частном и необязательном порядке.

– Ох, благостно! – потянулся Данила, когда мы вышли из храма. – Притомились, батюшка? – участливо спросил настоятеля.

– Не труд сие, но радость великая, – скромно ответил Алексей, и мы направились к «дому», переодеться к трапезе.

– Воистину одухотворяющая служба, – продолжил отвешивать комплименты хозяину «дома» государев человек. – Пребывая в миру, по немощи своей привыкаешь к службе Церковной, и забываешь, что за словом песнопений стоит. На бдении твоем всенощном, батюшка Алексей, ясно грешный я сие ощутил.

– Сама благодать Святого Духа сердце твое умягчило, Данила Романович, – похвалил боярина за духовный подвиг Настоятель. – Да очи наши душевные отверзло, дабы зрели мы славу Господню, а не тщету земную.

– Истинно так, батюшка, – порадовался за монастырский уровень благодати Данила. – Мал храм стенами, да велик молитвою! Возглашали мы их при свечах, и стены храма сего словно раздвинулись, аки стены тесных катакомб от молитв первых христиан.

Ишь как загнул!

– Спасибо тебе, батюшка, за то, что явил нам силу Креста Господня не на словах, а на деле. Даруй нам, властям мирским, хоть крупицу того предстояния в истине, какие зримы в во всей братии сей ночью, – склонил голову, попросив благословления.

Игумен радостно улыбнулся – приятно такие слова от представителя высшей мирской власти слышать – и поднял руку для благословения:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Слышу от тебя, чадо боголюбивое, глагол Веры истинной, и сие есть для иноческого сердца сладостней мёда. Даруй тебе Господь в суете мирской память о сем часе предстояния, дабы как воздвизался Крест на четыре стороны, так и душа твоя в житейском море на все четыре ветра непоколебима была стоянием в Вере и Правде.

Ух, красиво! Тоже хочу «на все четыре ветра», но не полезу Таинство чужое нарушать из одного лишь тщеславия поганого. Быстренько переодевшись, я отправился на кухню руководить финальной стадией процесса. Украшенные мешками, осунувшиеся – тоже Всенощную с Литургией стояли – лица кухонной братии и занявшего вакансию лиходея-Михаила главного повара батюшки Филарета (не тот самый, просто имя такое же) несмотря на усталость светились решимостью не ударить в грязь лицом перед таким уважаемым человеком. Отсутствие диверсий гарантированно и так, но по кухне шляется аж пятерка дружинников Данилы, что гарантирует порядок вдвойне.

Когда все было готово, сервировано и сгружено в «зону для выдачи», я трусцой сбегал домой, чтобы переодеться еще раз и не забыл умыть рожу и руки в бочке по пути. Управился вовремя – на выходе столкнулся с игуменом и Данилой, которые, в отличие от меня, успели немного отдохнуть, поэтому всю дорогу до столовой и немножко в ней, до самого начала трапезы, вели религиозного толка разговоры, причем на недостижимом и не понимаемом мной уровне. Удивительно – дядюшка-то юрист, а не богослов, а шпарит не хуже того же епископа! Воспитание и образование такие, без богатого пласта Православия никак.

Я все еще сижу на своем месте «одесную» от игумена, а Захарьина усадили с другой стороны. Уставное чтение сегодня тоже тематическое, поучения отцов Церкви о силе Креста Господня. Скамейки наполнились братией, столы – блюдами, и мы с молитвою приступили к трапезе.

– Это вот, Данила Романович, яблочки с пряными травами да ягодами запеченные. Сладкие безо всякого мёда.

– Не видал раньше, чтобы фрукты запекали, – заметил смирившийся с моим кулинарным «хобби» Данила.

– Сие – один из открытых нам Гелием даров Божьих, – похвастался мной батюшка игумен.

Ноу-хау, да – яблочки здесь привыкли кушать сырыми или «мочить».

– А здесь паштет грибной, его мы с братией кухонной давненько уж освоили да заготовили изрядно, – указал я на чашу со вкуснятиной, а после нее – на кувшинчик. – Сей напиток из рябины черноплодной да шиповника на киселе ржаном, для вкуса приятен и для тела бренного целебен.

– С благословления моего «Крестным киселем» напиток сей мы прозвали, – добавил батюшка Алексей.

– «Хлебы земные», – далее указал я на блюдо с невзрачными, бледненькими небольшими лепешками. – И «Роса Предтечи», – обратил Данилино внимание на аккуратные, нежно-оранжевого цвета, украшенные символизирующие капли росы ягодками брикеты. – В основе сего – морковь, кою долго запекали в печи, и стала она от этого сладкою. Погрузили ее затем в масло конопляное, из семечек перетертых. Щепотка золы придает легкой, едва уловимой на фоне пряных трав дымной горчинки, напоминающей о бренности бытия. Для понятности – это постный, сладкий морковный сыр.

Ух и намаялся я с ним, но того стоило – получилось выжать из местной морковки хоть что-то реально вкусное.

***

– Я предпочитаю называть это не «поместьем», а «производственным комплексом», – заявил я, когда мы с дядей и охраной добрались до моего будущего участка.

Огромен он – двести тридцать десятин согласно имеющегося в кабинете игумена плана. Это здесь, у стен монастыря, между речушкой и посадом, тесновато, а дальше участок расширяется. Не уверен, что перевел в гектары точно, но четыреста с хвостиком их получилось.

– Там вон домна встанет, – делился я с Данилой планами, неуклюже сидя в седле самой смирной лошадки из нашедшихся в монастыре. – А тут мы русло изменим и поставим водяное колесо, оно и мне, и монастырю большое подспорье будет.

Технология в эти времена известная, самому мне делать ничего не придется, просто найму профильного мастера.

– Только мастера нужны да архитекторы, – продолжил я. – Денег, слава Богу, заработал на это дело. С малого начну, а потом, как доход солидный пойдет, стану крепость поместья своего множить да торговлишку с ремеслами. Помощь мне нужна, Данила Романович – нет у меня знакомств нужных, можешь человека мне толкового дать, чтобы знал где чего купить да где кого нанять?

– А денег сколько? – спросил Данила.

– Если вещи продать, сотни четыре рублей наберется, – похвастался я. – Плохая нынче у Палеологов слава, дядюшка, – обратился по-родственному, но уважительно. – Хватили маху родственники, долгов набрали, титулами приторговывали. Позор, – грустно улыбнулся. – Я не таков, посему ни копейки ни у тебя, ни у Государя не попрошу, а за поделки свои цену честную просить стану, у всех, на честном открытом торге.

Аукцион продешевить не позволит. Натаскаю себе «торгового представителя», пусть в Москве новинкам презентации устраивает, впечатляет уважаемых людей графиками и забалтывает корпоративным новоязом, которому я его научу. В идеале нужно пролоббировать патентную систему через дядю Данилу, все одно однажды придется, но пока нос не дорос.

– Плохо ты покуда цены знаешь, – заметил Захарьин. – Четыре сотни – это терем малый, изба людская да пожрать с семенами, весною поля засеять.

– Продам чего-нибудь, – не расстроился я. – Здесь все богатства мои, – указал на лоб. – Не пропаду.

– Не пропадешь, – согласился Данила. – Но и не разгуляешься.

– Это поначалу, – парировал я.

– Придержать, стало быть, деньги твои у себя? – ухмыльнулся он.

– Это какие? – удивился я.

– Дедом моим у твоего взятые, с клятвою помочь Палеологу, который однажды может прийти на Русь, – приоткрыл содержимое части письма Данила.

– Удачно как! – обрадовался я. – Ежели дедово наследство, возьму охотно.

– Много там, – вздохнул Данила. – Даже для рода нашего много, два пуда золота. Давай так – людей тебе найду, среди них будет ключник толковый. Он и за хозяйством твоим присмотрит, и где купить тебе потребное. Пришлю и человечка, который с мастеровыми московскими знается. Ключнику скажешь, чего надо, он все посчитает – тебе же оба пуда золота прямо сейчас без надобности?

– Без надобности, – согласился я. – Разумное решение, спасибо тебе за него, Данила Романович.

Безналом оперировать буду – оглашать хотелки, а дядюшкина казна в удобном ей режиме оплачивать. Стесняться я, раз такая пьянка, не стану, и поначалу буду сильно убыточный, но однажды придется Захарьиным мне остатки пудов моих выдать, когда попрошу – такой «кредитный лимит» мне за пару бездоходных (на самом деле раньше доходы пойдут, и сильно) лет не выбрать при всем желании.

– А поместье без хозяйки тяжко, за бабами некому пригляд держать будет, – решил посеять нужное ему зерно в мою голову Данила. – Годы у тебя самые для женитьбы подходящие – тяжко поди без бабы-то? – ухмыльнулся и подмигнул.

– Хвала Господу, смирением щедро меня одарил, – ответил я. – Жениться мне надо, прав ты, Данила Романович, да торопиться нельзя. Дай мне год-другой, чтобы на ноги встать покрепче, да подумать о будущей супруге крепко. И ты тож подумай, да портреты невест тобою одобренных с описаниями оных присылай, ежели оно тебе не в тягость.

– Не в тягость, а в радость великую за Палеолога невесту сватать, – хохотнул довольный таким ответом дядюшка.

Уже придумывает, как половчее разыграть настолько потенциально мощную фигуру. А я особо и сопротивляться не буду – годик-другой потяну время, чтобы хоть какие-то расклады узнать, а потом выберу самый сбалансированный по шкалам богатство-красота и здоровье вариант. Любовь? Ох, любовь эта ваша… Была одна, от знакомства в скверике до жизни под одной крышей до конца дней моих, а так бывает лишь один раз на многие жизни вперед. Да мне с местной дамой и поговорить-то будет не о чем, совсем другой культурный код, несмотря на ряд совсем не изменившихся за половину тысячелетия моментов.

Конец первого тома.

Пользуясь случаем, автор выражает благодарность Снежане за неоценимый вклад в книгу.

Второй том: /work/499042

Павел Смолин
Кондитер Ивана Грозного 2

Глава 1

За большим, оснащенным двумя слоями стекол окном бушевала метель, превратившая разгар дня в бело-серый сумрак и скрывшая собою весь мир за стенами моей усадьбы. Говорить об этом имею право уверенно – дорогущие, с самой Франции, стекла почти не искажают окружающий мир. Баланс между жабой и желанием иметь нормальные окна смещен в сторону первой, но в горнице-гостиной и своем рабочем кабинете окошечки сделал как надо, гостей очень впечатляет.

Впечатляет гостей и многое другое. Первое и ключевое – топиться по-черному я не желал принципиально, и очень удачно, что за остаток сентября и цельный октябрь нам с Ярославом и его подручными удалось создать работающий прототип нормальной печки, а следом, на кураже и опыте прокладки хитрых дымоходов, еще две ее разновидности: «голландку» и «голландку с плитой». Первая годится для отапливания помещений без необходимости готовить пищу, а вторая имеет все шансы стать самой популярной печкой на Руси: в отличие от полнопрофильной «русской», ее сооружение выйдет гораздо дешевле.

Пользу печи полноразмерной в полной мере осознать смогли только мы с кухонной братией, а народу к запеканию и томлению не склонному больше понравились «печи малые». На них-то, с упором на «голландки» обыкновенные, к кулинарии малопригодные, основные силы монастырских каменщиков сейчас и брошены. Туда же стекаются весь свободный кирпич да раствор со всей округи. Хорошо, что я предусмотрительно набил склады своего поместья строительными материалами под самую завязку, до самого лета их на развитие хватит. А там и свой кирпичный заводик заработает, став прекрасным дополнением к уже имеющейся лесопилке.

У важнейших батюшек во главе с игуменом и келарем новые печки уже есть, но первым делом, понятное дело, таким чудом с большой радостью и молитвами оснастили монастырский храм и – не без моего участия – посадскую церковь. Шефство над Силуановым приходом взял, в моем поместье покуда людей мало живет, собственная церквушка нам без надобности, поэтому ходим в посадскую. Ну а чертежи всех трех печей со всем уважением уехали в Москву Даниле вместе с ошалевшим от такой удачи опытным мастером-печником. Ежели будет на то воля Государева, сами палаты его печкою оснастит – это ли не счастье великое?

Удивляются гости чистоте, свежести воздуха, теплу и непривычной организации пространства. Могу себе позволить широкие коридоры с дверными проемами и радикально отличающуюся от актуальной времени планировку – во главу угла поставлено ощущение простора, поэтому получилось что-то вроде разделенной арками студии. Это позволяет теплому воздуху свободно циркулировать, а чисто побеленные стены и потолок визуально добавляют объема.

Освещение влетает мне в копеечку, но на сводчатых потолках висят железные люстры со свечами. Толку с них не так уж и много, без лампадок да лучинок в темное время суток один черт читать можно только через боль в глазах, но по статусу положено. Пол покрыт шлифованными широкими дубовыми досками. Натерты воском, а сверху – половики в коридорах и ковры в обитаемых помещениях. Утеплять пол смысла нет – третий этаж мой «терем» занимает, а на втором тоже живут люди, и тоже работают «голландки».

Классическая компоновка усадьбы в эти времена: первый этаж выстроен из камня, в нем окон почти нет, а те, что имеются, узенькие, и их похожесть на бойницы не кажущаяся: бойницы и есть, потому что первый этаж в эти времена немножко затачивается под оборону. Не отапливается первый этаж никак: это же склад добра по сути. Немного продолжается усадьба и под землею – там у нас ледник здоровенный выкопан и оборудован, а еще обыкновенный погреб.

Второй этаж представляет собой чисто утилитарный деревянный сруб, но окошки и в нем ниче такие, слюдой закрыты. Там у нас кухня с полноразмерной печкой, жилые покои для особо ценных мастеров и начальства моей невеликой дружины и пара кладовок с укрепленными дверьми для хранения средней ценности (в том числе и арматура воинская, типа арсенал) добра. Добро совсем ценное хранится на моем, третьем этаже.

Планировка второго этажа «барачная», первого так и вовсе отработанная веками – я в замысел архитектора влез только на этапе моего личного жилья. Сердце его – мой рабочий кабинет, местные такое помещение называют «мыслильней». Стол у меня высокотехнологичный, с выдвижными ящиками, специальными углублениями под чернильницы и самодельным органайзером для всего остального. Не на стуле перед ним сижу, но в настоящем кресле с высокой спинкой и мягким, обтянутым кожей и набитым шерстью, сиденьем.

Поработал и над системами хранения – стеллажики с полками для бумаг, хитрой внутренней конструкции (разделен на сектора) дубовый запирающийся сундук для важных документов и личного архива. Проблему со светом люстре и большим окнам помогает решать усовершенствованная лампадка: отражатель из полированной жести помогает концентрировать и направлять на мой стол скудный световой пучок. Мечтаю о нормальной керосинке.

Ко столу моему канонично прислонен торцом еще один, уже без ящичков, самый обыкновенный длинный стол. Для планерок, разборов полетов и совещаний другого формата потребен. Второй для них важный атрибут – большая, покрытая воском доска на стенке, пригодная для записывания на нее идей и «повестки» совещания. Нормальный оплот бюрократии получился, а работники, коим здесь довелось позаседать, дали мне пищу о размышлениях на тему «ко всему человек привыкает», ибо очень быстро принялись оперировать подсказанным мной «новоязом»: «проект», «дорожная карта», «смета», «сроки реализации» и так далее. Нравится это русичам, прямо ощущают свое превосходство над коллегами «старого образца».

Опочивальня моя тоже не обошлась без «приветов из будущего», и начинались они прямо с кровати. Не полати, а нормальная, на основе высокого и широкого деревянного каркаса. Вместо надоевшего тюфяка – набитый овечьей шерстью матрас. Тоже то еще удовольствие на самом деле, но лучше, чем было! Постельное белье привычного формата пошито из мягкого льна. Полог над такой кроватью – не каприз и не понт, а необходимость: тонкая, светлая тряпица надежно оберегает (будет оберегать, сейчас-то комаров с мошкарою уже нет) меня от кровососущих насекомых. Кроме клопов – эти не летают, а ползают, сволочи такие, никакого спасения нет.

На стеночке рядом со входом висит умывальник вполне привычного моим современникам образца. Кокетливая, резная полочка для мыла в наличии. Мечтаю о водопроводе, а пока радуюсь и этому.

И моя гордость – гардеробный шкаф! В глазах окружающих – поставленный «на попа» здоровенный раскрашенный березками сундук. Двойная дверца ведет в большой отсек с перекладиной для развешивания вещей, третья открывает доступ к полочкам.

А теперь вернемся в горенку. Главное отличие, если не смотреть на окна, заключается в мебели. Стол – он и в Африке стол, дубовый, скатеркой белой прикрыт, но стулья и лавки здесь выгодно отличаются теми же мягкими седалищами и спинками. Полки на стенах выглядят пустовато, но рано или поздно на них появятся книги и всяческие диковины прикладного и эстетического свойства. Особенно горжусь я вон той лавкой у стены напротив окна: целиком кожей обтянута, валики мягкие имеются, всамделишный протодиван!

Гостям терем мой сплошное удивление и демонстрация богатств несметных (хотя бюджет, если в расчет окна и затраты на не-типовой проект не брать, очень даже скромный выложить пришлось), а мне – удобное и уютное жилище. Первое за долгие месяцы, которое я могу назвать домом без всяких кавычек и допущений.

– Ченьслером главного их кличут, – припевая теплый отвар на травках и шиповнике (нету чая, но не то чтобы я его фанатом был, мне травки родные больше нравятся), рассказывал мне вернувшийся вчера вечером из Москвы «торговый представитель».

К отвару на столе имеются медовые прянички, а гостя зовут Афанасием Васильевичем. Третий сын купеческой на поколения вглубь веков семьи, лет ему двадцать шесть, темно-русые кучерявые борода с волосами всегда аккуратно пострижены и уложены, карие глаза смотрят на мир с живым любопытством и отражают немалый ум, и я должен отдать дядюшке Даниле должное: лучшего кандидата на роль главного моего связного с мировым рынком и желать нельзя.

Левый глаз Афанасия нынче являет собой печальное зрелище – ячмень вылез, в эти времена им болеют много и часто. Народных средств лечения от этого накоплен огромный пласт, да ни одно из них не помогает. Основной причиной заболевания вполне логично считается «дурной глаз» – сглазили, вот на глазу шишка зудящая и вылезла.

– Кораблем большим на Русь он с людьми своими попал, в обход Балтики. Сказывают – в Индию путь искали, а попали к нам.

– Тож хорошо, – хохотнул я.

– Специй у нас нет, да медок-то послаще их будет, – согласился со мной Афанасий. – Сказывают – живут на острове они большом, на самом краю земли. Без кораблей и торговли жизни своей не мыслят, ибо остров ихний природою скуден, а климатом суров.

Знаем мы эту «суровость» – когда в нашей Сибири минус тридцать, там в худшем случае минус один. Но в целом – да, тоже климат тот еще, влажность большая, а ресурсов мало.

– Где кораблей да скудности много, там грабежом и пиратством за версту разит, – заметил я.

– Может оно и так, – осторожно согласился Афанасий. – Но нас поди пограбь. Татарва-то привычная, да и по земле ходит, а с корабля как?

– Эти Руси не угроза, – кивнул я.

Пока.

– Сказывают, Государь с ближниками радовались – Ченьслер энтот сам того не желая цельный путь торговый на Русь в обход Балтики нашел.

– Чем больше торговых путей, тем больше торговлишка множится, – согласился я с тем, что случившееся – большая удача.

Англия – это не только источник головной боли для всей Европы, но и один из важнейших торговых партнеров России на долгие века.

– Чудно́е рассказывают Ченьслеровы люди: правит, мол, ими, король Филипп, но главная над ним – баба, королева то бишь, Мария. Называется – «король-консорт».

– Интересно, – улыбнулся я исчерпывающему описанию британской политической системы, опустил руку под стол и сцапал неосторожно подошедшего ко мне кота Калача, дымчатое, полудикое, трехмесячного возраста настолько пушисто-растрепанное существо, что поселить его где-то кроме терема у меня рука не поднялась.

Пока я игнорировал возмущенный «мяв» и терпел укусы и царапины, усаживая котенка на колени, Афанасий продолжал рассказ:

– Давно уж в Москве Ченьслер сидит, готовится бумаги важные королю своему везти. О Руси расскажет ему, о Государе и Вере наших, о товарах… – среди перечисления Афанасий вдруг резко показал своему ячменю кукиш. – Ячмень-ячмень, на тебе кукиш, чо хошь то и купишь!

Я не обиделся и не удивился – такое вот народное средство лечения, нужно неожиданно постараться посильнее обидеть болячку.

– Спаси и сохрани, Господи, – перекрестил я своего «торгпреда».

– Благодарю, Гелий Далматович, – поклонился купец.

Ценят мое крестное знамение окружающие, репутация-то ого-го, натуральный сакральный ореол благодаря череде летних событий и общему уровню христианской любви к ближним и смирения приобрел.

– Скрежещут зубами завистники подлые, – продолжил Афанасий. – Псы глазливые. Ячмень-то как пришел, так и уйдет, а души их несчастные от боли плачут. Помилуй их, Господи, – перекрестился на «Красный угол».

– Помилуй, Господи, – перекрестился и я.

Ни на кого мы тут не обижаемся, за все души заблудшие молимся, и не из тщеславия, а от любви большой. По крайней мере, стараемся делать вид.

– Чего там с Ченьслером-то?

Подумав, купец улыбнулся:

– Представь, Гелий Далматович – плыли в Индию, а попали в море Студёное, – хохотнул. – Льды, вода серая бездонная, а вдоль берега – избушки поморские да поморы сами стоят, и большому да красивому кораблю и не удивляются – привыкли, нет-нет да заплывет кто от холода полумертвый. Люди они добрые, там, на Севере ледяном, жизнь людская не в пример здешним местам ценится, прости-Господи, – перекрестились. – Обогрели Ченьслера, как смогли истолковали – мол, на Русь попали вы, а не в Индию, да клич до Москвы кинули, за что от Государя им теперь милость большая будет.

– С целой страной помочь знакомство свести дорогого стоит, – покивал я.

Хрупнув медовым пряничком, Афанасий запил отваром и отдал глиняную чашку маленькому Гришке. Тому самому, которого однажды порекомендовал мне в помощники вместо себя Федька. Тринадцать лет ему, на самом деле не такой уж и маленький, на голову меня ниже всего, рожа уморительно-рыжая да лопоухая, а смышленый настолько, что даже уши драть ни разу не пришлось. Сам подошел и без обиняков, но с земным поклоном попросился на работу, когда по монастырю разнеслась весть о том, что я переезжаю. Отчего бы и не взять такого инициативного? Тож у Федьки в подчинении теперь, тот-то опытный работничек.

По проложенному рыжим пацаном пути тут же бросились другие – все трудники как один захотели переехать из монастыря в «дикое поле», а особенно тяжело было смотреть на три десятка монастырских деток, которые очень хотели «как Федька и Гришка». А куда мне их? Сам-то еще не переселяюсь даже, поле-то и впрямь дикое, необжитое. Хотя бы пару бараков нужно до зимы возвести успеть – тогда я еще не знал, насколько споро выстроят всю потребную для зимовки инфраструктуру пригнанная Данилой из Москвы строительная бригада. Поставив два жилых барака, три большие бани, склады да коровники и требующую внутренней отделки основу моей усадьбы, прожившая пару месяцев в палатках пара сотен человек уехала домой уже в начале декабря. Усадьбу доделывали мы уже силами будущих постоянных жителей поместья.

– Из бездельного – всё, – получив новую порцию напитка, подвел итог теме Афанасий. – А ежели о деле, то сговорился я с человечком при Дворе, чтобы шепнул мне как будет чего – сказывают, ежели король островной с Государем нашим сговорятся, будет на Москве подворье торговое английское. Нескоро то, но знать о том полезно.