Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Глава 27

На Новый год гуляли не только мы на Государевом пиру, но и вся Москва с Мытищами, и, в меру сил, остальные города Руси. Мытищи – уже город, вчера челобитную Царю подавал. Давно пора было, размеры и количество жителей позволяли, но такая мелочь автоматически уходит в личном расписании в блок «при случае». Две с половиною (округлил в меньшую сторону для красоты) тысячи душ, десятки гектаров застройки и сотни – полей. Агломерация, прости-Господи, тоже набухает не по дням, а по часам. Давненько уж работающие на две трети мощностей лесопилки вновь начали вгрызаться в дерево без передышки, потому что в свете тренда на неурожайность очень скоро к нам потянется не сумевший пережить тяжелых времен народ. Полей в любом случае у нас будет становиться больше, поэтому даже не шибко удачливый, прости-Господи, народ пригодится.

Сахару на такой светлый праздник я не пожалел – детям раздавали леденцы-петушки, пряники, булки, да вообще все! Остальным – по дотируемому, щадящему ценнику у моих купцов, а иные продуктами из сахара не торговали: дорог больно, пряничек по десять копеек покупать дураков нет. Зато остальным торговали много и с удовольствием – я принципиально сюда не лез, чтобы доброй своей душой не лишать мужиков заработка. Чем больше на Руси капиталов, тем на долгой дистанции лучше мне самому.

Люди молились, ели, пили, плясали и вообще отрывались как в последний раз. Отчасти так оно и есть – из экономии гуляний такого масштаба до окончания худых времен более не будет, а будут скромненькие «ёлки» на Рождество для детей. Промеж радостных толп ходили дружинные тройки, которым наказали «не лютовать и не мешать люду радоваться Государевым гуляниям». Совсем пьяных почти не было, но в целом градус поддерживался немалый – с одного только Большого Каменного моста в реку упало семнадцать человек, а количество драчунов в ямах исчислялось сотнями.

Алкоголю как могли противодействовали книжные лотки, раздающие маленькие, тощие брошюрки с одной-единственной сказкой про Ивана-стрельца. Почти оригинальное произведение, вышедшее из-под пера посаженного мной перерабатывать фольклор коллектива попов да дьяков. Прости, Господи, за вмешательство в культуру оплота Веры твоей, да не могу я одного только Ивана-дурака печатать! Сидит на печке, что-то делает только когда прижало, надеется на авось, чужую помощь и чудеса – это что, достойный пример для воспитания первого поколения массово образованных русичей? Нет уж, пусть растут на герое трудолюбивом, последовательном, «среднем» во всем, и берущий чистым упорством и работой. Чуть-чуть везения – только в конце, когда Иван уже щедро удобрил сюжет своим по́том. Дети довольны – зверюшки разговаривают, у героя есть пищаль, чего еще надо? Разве что умение читать, но тут уж к батюшке на поклон всей гурьбой идти придется.

Пир прошел как и положено – с весельем и тостами, а после него, второго сентября посидев по-семейному у Данилы, третьего числа, со своей и Государевой семьей и им самим отбыл в Мытищи. Две недели Иван Васильевич мне милость великую своим присутствием оказывал, две недели я время впустую тратил, развлекая самодержца экскурсиями, диковинами, изысканными сладостями (густые в силу несовершенства технологий, взбитые до пены сливки и безе всему Августейшему семейству понравились до зажмуренных глаз) и стараниями не пускать в отведенный под разработку парового двигателя кусок поместья. Умный и наблюдательный Государь сие заметил, и, с удовольствием помотав мне нервы попытками туда попасть пару дней, спросил прямо. Я так же прямо ответил, и Иван Васильевич попытки прекратил, чтобы не портить себе сюрприз.

Как только он уехал, я бросился разгребать текучку. Вроде бы все давно настроено, Клим (очень уважаемый и богатый ныне человек, всю родню в Мытищи перевез и отгрохал себе двор, тем самым символически вернув своему роду былое величие) по-прежнему умница, но столько, зараза, у нас дел, что никак без самоличной ручной работы. Вынырнув из бумаг через неделю, я чертыхнулся и потратил пару дней на разбор папки с «Кулибиными». Несмотря на спущенный мной «список невозможных к изобретению диковин» вроде философского камня, в папку пробралось десятка три настолько нелепых заявок, что здесь либо взятка, либо тупоумие дьяков «на местах», которые просто не смогли осознать увиденного, а «лже-Кулибин» был очень убедителен. Давать по шапке нет смысла – они в любом случае сошлются на второе, а за это у нас не наказывают.

Разбор вылился в двадцать три целевых гранта и приглашения в Мытищи, где наукой заниматься сподручнее всего. Корю себя порой – сотни ценнейших кадров из всех уголков Руси высосал – но утешаюсь тем, что там бы они всю жизнь уныло занимались своим ремеслом, а у нас – делом.

Пока мы тут предавались чревоугодию перед долгим постом, где-то там, в Европе, Император Священной Римской империи прирезал себе почти все Балканы на одном фронте, а на другом, «доев» сапожок Италии, потерял весь свой флот в генеральном морском сражении против испанцев. Италия есть – толку нет, потому что морская блокада.

Мой друг по переписке Фердинанд сидит в Риме, который в эти времена городишко так себе и совсем не радует. Сидит и думает – достаточным ли предлогом для вторжения в почти поглощенную гугенотами Францию будет его желание добраться до Испании, и не начнутся ли внутренние войны между вассалами, если прямо сейчас по-родственному зафиксировать убытки с конкурирующим Габсбургом. Пока не решил, объявил перерыв в кампании на зиму. Там тоже феодализма хватает, и пока он может не опасаться грызни: у всех хозяйство, и оно требует пригляда после долгой «командировки».

Параллельно зреет большая проблема. Первая компонента – попытки нового короля Речи Посполитой по-родственному договориться с Фердинандом о совместном походе на Русь. Пока глухо: во-первых, Фердинанд плотно завяз в «нормальной» Европе из-за каскада тактически неизбежных, но стратегически тупиковых решений, во-вторых сказывается инерция мышления. Из Речи Посполитой отлично видно, какая головная боль для всего континента зреет на Руси, а в головах более далеких соседей мы из категории «периферия» перешли в «периферия с амбициями и потенциалом», но не более.

Вторая компонента потенциальной проблемы – это активизация доселе сидевших и «слушавших ветер» англичан. Их геополитическая школа существует уже сейчас, поэтому они правильно дождались полного понимания трендов и заключили с Испанией большой договор. Флот у Англии нынче мягко говоря не тот, что в XIX веке, но вполне приличный. Хорошее подспорье для «натягивания» морской блокады Священной Римской империи на северные моря. Подспорье отличное, прописанную в договоре часть обязанностей англичане соблюдают, но параллельно, без шума и пыли, но хорошо заметно для всех, продолжают наращивать торговый оборот с Фердинандом. Испанцы этим сильно недовольны, но сделать ничего не могут: де-юре все чисто, а на де-факто приличные люди не смотрят.

Пока часть английского военного флота грозно охраняет английские же торговые корабли от чисто коммерческих конкурентов, сухопутные контингенты англичан привычно вошли в Нормандию, потому что остров родной от гугенотов очищен, англиканская вера из-за отсутствия чумы укреплена настолько, что даже королева-католичка вынуждена заткнуться, а значит самое время «навести порядок на континенте, очистив его от безбожников и еретиков». Это для пропаганды тезис, а настоящая цель, как всегда и везде, это грабежи и завоевание плодородных земель с податным населением.

Французские гугеноты, даром что за очищение веры от паразитов в ад свою страну превратили, а не за коммунизм, к началу 1561-го года уперлись в то же, что и красные революционеры три с хвостиком века спустя: «мировая революция» не случилась. Соседи своих гугенотов перевешали, утилизировали в схватках с соседями, «перековали» наименее идейных, а значит нужно как-то уже останавливать бессмысленное насилие, додавливать центральную власть или хотя бы договариваться с ней, и переключаться уже на классического островного врага. Париж, кстати, цел, невредим, и контролируется королем – в полевых сражениях гугеноты оказались хлипковаты, и за «живые стены» встретивших их на пути к Парижу королевских войск пробиться не сумели.

Момент осознания «ох и наворотили мы!» таким образом у всех больших европейских игроков уже случился, игроки поменьше (особенно над-национальные финансовые воротилы) поняли сие уже давно, но быстрых решений и договоренности ждать не приходится: крови пролилось много, но не настолько, чтобы акторы встали между выбором «или мир, или крестьяне на вилы поднимут». Зато достаточно много, чтобы веселые феодальные мужики горели желанием отомстить «вон тем козлам», и жужжали об этом в уши королям.

Ну а Иван Васильевич который год реформирует армию. Строятся казармы, прибавляется стрельцов-пикинеров и другой пехоты, не без моего вмешательства упорядочивается ВПК, регулярные части войск в хвост и в гриву муштруются на плацах, инженерные части регулярно устраивают длинные учебные марши с выстраиванием лагерей и потребных для битв приблуд типа гуляй-городов, а в распоряжении отечественной авиации уже полтора десятка дирижаблей и без счета шаров. Катапультами я занимаюсь сам, цель понятная: метать горшки нужно дальше и быстрее. Прогресс идет, а моя предпринимательская сущность испытывает перманентный шок: только пустили изделие в серию, как тут же надо перекраивать производство под изделие обновленное. Как в ВПК вообще люди работают⁈

Князь Курбский тем временем благополучно перевалил за Урал и начал потихоньку покорять Сибирь при помощи кнута – очень зубастого военного контингента – и пряника. Буквально, изделий из сахара и его самого. Такой вкуснятины сибирская татарва отродясь не едала, и схема «ты нам меха, мы тебе сахарок», как я и предполагал, оказалась очень работоспособной. Когда-то американцы практиковали «нефть в обмен на продовольствие», и мы с некоторой поправкой делаем то же самое. Сахару даже на бартер пушной не напасешься, но другие товары-то татарве нравятся не меньше. Запрет только на продажу огнестрела и боеприпасов, а те же часики напольные – пожалуйста. Выгодно сие настолько, что даже избыточно богатый я (бывает же!) смотрю на ведомости с удовлетворением.

Большой у нас мир, людей в нем много, и большая суета стабильно скрывает то, что не горит, не трещит пищалями и не перекрашивает карту мира, но при этом является гораздо более важным – первую на Руси систему образования. Много маленьких и больших русичей уже письмо со счетом освоили, и одно лишь это на долгой дистанции выльется в колоссальный прирост развития. Не дадим остановиться на «одном лишь этом» – потихоньку идет подготовка к развитию сети ПТУ, где русичи будут учиться ремеслам и гуманитаристике, без которой государство обречено на провал. В частности – история, учебник по которой ныне штампуется в типографиях Строгонова и его партнеров. Очень общий учебник, потому что нормально все человечество в одну книжку не уместить, но он дает главное – интеграцию в головы русичей понимание того, что вокруг – большой и враждебный мир, а мы тут миролюбивый и добрый оплот истинной Веры. Читай – осажденная крепость.

Типографии мои тем временем печатают сказки, античную классику в форме хрестоматий и сильно ангажированные книжки, написанные в недрах церкви – они о Риме, его наследии, и глубинной важности формулы «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать». Переводы на латынь имеются, и довольно неплохо продаются за рубежом. Полагаю, из-за печати «Издательского дома Палеологов», типа прикольный мерч, но кто-то прочитает и неожиданно для самого себя проникнется, потому что текст я как смог причесал, на выходе получив ультимативно пропагандистскую штуковину, которая промывает средневековые головы так, что даже собственный католический духовник начинает казаться кем-то вроде смеси хитрой гадюки и еретика. Если бы не поход наш на Царьград с чумой и хаос в Европе, работало бы гораздо хуже, но когда мир рушится, людям очень хочется найти понятное объяснение, вернув себе иллюзию контроля.

Утро первого октября выдалось неприятным: капал противный, мелкий холодный дождик, мой несовершенный термометр за окном показывал восемь градусов тепла, серое, от горизонта до горизонта затянутое тучами небо лишало надежды увидеть сегодня солнышко, но я утешал себя тем, что хотя бы ветра нет.

Впрочем, все что ниже урагана испортить этот без преувеличений великий день все равно неспособно: сюрприз для Государя не свечка, ветер на него не влияет. Действо состоится на смотровой площадке Яузы с видом на жилой район, поля, далекий лесок на горизонте и собственно реку, по которой ползут бесконечные купеческие струги.

Два навеса – один для изделия, попроще, а другой – «богатый», для защиты от дождя Ивана Васильевича, меня, ученых и приехавшего с Царем Патриарха Макария. Не было альтернативного кандидата такой мощности, поэтому ожидаемо и логично избрался. Меня Макарий вполне устраивает тем, что благодаря уважению ко мне (на самом деле моей фамилии и влиянию на Государя) взялся за трудное для духовенства дело радения за отечественную науку и прогресс. Если бы Церковь моим придумкам противилась, мне пришлось бы туго даже с «крышей» в виде самого Царя, но, к счастью, она наоборот – помогает чем может.

Плод наших усердных трудов из-за отсутствия солнышка не блестел отполированными пузатыми боками, и это меня немного расстраивало – по плану должен был. Но выглядит в целом приятно глазу, и от рабочих прототипов отличается как церквушка сельская от благополучно достроенного на Красной площади Храма Василия Блаженного. «Сварные» швы аккуратно зачищены и прикрыты тонким сплавом в цвет основных частей. Давление держит втрое больше самого первого прототипа. Работа над ошибками проведена должным образом, и теперь у нас два разнесенных по сторонам предохранительных клапана. И манометр – его оказалось собрать не так уж и сложно, а единица измерения называется «кип», от «кипеть».

Рабочий цилиндр теперь не вертикальный, а горизонтальный, на тяжелой станине. Поршень с пропитанными маслом кожаными манжетами ходит мягче и без рывков. Шток соединен с «демонстрационным» колесом не напрямую, а через шатун с коленвалом. Улучшили даже топку – теперь она кирпичная, с решеткой и зольником.

Немного тревожно из-за отсутствия защитных стенок, есть некоторый риск ненароком угробить Ивана Васильевича, но риск сей откровенно мал – вот этот прототип мы уже не раз гоняли под более суровыми, чем сегодня, нагрузками, и он блестяще справился с испытанием.

Вокруг, за «живой стенкой» из дружины, толпа народа – почти все Мытищи с окрестностями посмотреть на испытание и Царя сбежались. Процесс начался конечно же с коллективного молебна под руководством самого Патриарха. Кого-то в мои времена веселило и даже раздражало освящение условных космических аппаратов, но я считаю это правильным – с Богом любое сложное дело начинать сподручнее, а в эти времена так и вовсе почти необходимо.

Я дал отмашку кочегарам, они раздули заранее подложенные в топку угольки и добавили дровишек.

– Водяное колесо при всех своих достоинствах является громоздким и не может работать без речки под боком, – принялся я обозначать значимость изобретения. – Сей паровой движитель таких недостатков лишен, да еще и обладает солидным набором иных преимуществ. Главное из них – универсальность. Энергия движения, вырабатываемая этим двигателем, способна…

Пока я перечислял способы применения – от откачивания воды из шахт и погребов до кручения колес «самоходных телег» – и рассуждал о том, как однажды на Руси появятся железные дороги, изделие потихоньку нагрелось, стрелка манометра сдвинулась куда надо, и Юсуф, который выиграл жеребьевку на право оперировать изделием на испытаниях в присутствии Государя, повернул вентиль.

Пар с шипением ворвался в цилиндр. Поршень дернулся и замер. Это нормально, но сердце все равно пропустило удар – не хочется после такой длинной и красивой речи опозориться перед Августейшей персоной. Не опозорились – чуть-чуть накопив давления, поршень медленно, с усилием начал двигаться как положено, передавая энергию колесу. Один медленный оборот, другой, третий – уже побыстрее, и вскоре, с диким штатным грохотом, изделие вышло на рабочую мощность.

– С колеса твоя машина начала, а вскоре саму Русь этак ладно крутить начнет, – расписался в понимании потенциала изобретения Государь.

И так оно и будет – с грохотом, скрипом, срывами клапанов и струйками пара во все стороны, но – «ладно»!

Павел Смолин
Кондитер Ивана Грозного 5

Глава 1

Удивительная штука – жизнь. Когда-то меня поразило, с какой помпой и насколько большим караваном приехал в монастырь игумена Алексея Данила, а теперь я сам появляюсь здесь не менее эффектно.

Дыхание двух сотен людей и двухсот тридцати двух лошадей облачками пара растворялось в холодном октябрьском воздухе, схватившаяся морозом дорога потрескивала под колесами телег и копытами, унылую осеннюю грязь сжатых полек покрыл первый, три дня назад выпавший тоненький снежный покров, на котором чернели сбросившие листву деревья, а с блекло-голубого неба светило бессильное, но яркое, заставляющее щуриться, солнышко.

Монастырь встречал нас радостной многоголосицей десятков своих колоколов, и ему вторила пара храмов в раскинувшемся на многие версты посаде, пухнущем от новых домов, лавок и ремесленных двориков. Много нынче людей сюда приходит Кресту поклониться, и начатое мной кажущиеся безумно далекими восемь лет назад превращение округи из экономически депрессивной в процветающую продолжается уже без меня.

А сам-то монастырь как похорошел! Вдвое увеличенную территорию окружала побеленная стена, над которой возвышались ладные башенки. За стенами – золото куполов, шпили громоотводов, дым печных труб, а над всем этим великолепием – напуганные перезвоном птичьи стаи.

Минуя выстроившийся вдоль дороги люд, мы добрались до открытых ворот, у которых успела заранее собраться братия (человек сто «на выпуклый глаз»), а когда мы приблизились, к ней добавилась тройка, от вида которой у меня стало тепло на сердце, а в глазах подозрительно защипало.

Темно-вишневого бархата риза на батюшке Алексее блестела на солнце золотым шитьем. Оплечье покрывала лицевая вышивка: Спас, Богоматерь, Иоанн Предтеча. По наряду щедро были раскиданы жемчуга и сапфиры. Просторная, длинная фелонь ниспадала почти до земли, скрывая ноги. Цареградская панагия с эмалевым распятием на груди, на голове – митра с золотым очельем и соболиной опушкой. В архимандриты полтора года назад рукоположили, чтобы обновленному монастырю соответствовал.

Вслед за Алексеем повысили и благочинного Юрия – теперь он наместник. Черная, почти угольного цвета ряса из плотного сукна символизирует духовную строгость. Поверх – темно-бордовая фелонь с золотым, строгим орнаментом. Тяжелый, золотой наперсный крест солидно поблескивает на груди, на голове – темный клобук.

А батюшку келаря повышать некуда и незачем – он, как и любой другой «завхоз», повышается автоматически, прямо пропорционально объемам вверенного ему добра. Ряса густо-синего бархата, подрясник из гранатового шелка, связка ключей на украшенном золотой вязью поясе – результат, как говорится, налицо.

– Здравствуй, Гелий Далматович, – поприветствовал меня батюшка Алексей. – Скучали о тебе, а ныне – гляди, вся обитель радуется! – обвел рукой округу.

Спешившись, я ответил:

– Радостно и мне вернуться сюда, батюшка! – шагнув ближе, склонил голову и попросил. – Благослови, окажи милость.

Вполне от души прошу, ощущая внутреннюю потребность, но и строчка «первым делом предполагаемый Антихрист попросил у архимандрита Монастыря Креста Господня благословения по всем правилам» в головах народных лишней не будет.

Батюшка осенил меня крестным знамением и не отходя от кассы начал коллективный молебен в честь радости от нашего воссоединения. Эта строчка тоже будет не лишней. Я аккуратно разговаривал с некоторыми церковными иерархами, и знаю главное: если Иван Васильевич захочет разыграть карту «Антихриста» против меня, за меня поднимется очень существенная часть церковного аппарата. Моя опала ударит и по ним – многие мои решения и просьбы были поддержаны, много молитв за меня очень уважаемые уста возносят, а если меня заклеймят, всем этим людям придется долго изображать покаяния и терпеть служебные перестановки. Не обольщаюсь – если сильно надо будет, и не такого деятеля как я жернова державные перемелют, но устойчивости ногам это понимание все равно придает.

Закончив с формальностями, мы направились к «административному корпусу». Дорожки под ногами выложены ровным камнем, с которого смели снег. Вдоль дорожек – заснеженные клумбы с торчащими из них кустами. Ландшафтный дизайн – развлечение в эти времена для богатых или вынужденных поддерживать красоту в силу статуса. Обитель сия соответствует обоим критериям.

После торжественного обеда в трапезной батюшка Алексей повел меня поговорить в мыслильню. Сняв лишние одежды, он остался в ризе, перекрестился и сел за стол. Я занял место напротив, и архимандрит поделился:

– Уже и не чаял с тобой на этом свете встретиться, – вздохнул и добавил с той лишенной горечи привычной тоской, с которой не пытаются воззвать к жалости или расстроить окружающих, а рассказывают о том, что давно стало фоном жизни. – Слабею я, Гелий. По утрам вставать тяжко. Мерзну. Косточки ноют. Чувствую – скоро закончится моя жизнь земная.

– Горьки слова твои, – честно ответил я. – Со временем не поспоришь, но может в поликлинику нашу съездим?

– Не за чем, – покачал головой Алексей. – Нет во мне хворей, одна лишь старость. Семьдесят три года мне уже, Гелий. Пока и честь знать – и без того зажился. Ты не смурней, – ободряюще улыбнулся. – Дела наши да Государевы со мною не закончатся – Юрий с Николаем подхватят.

– О делах и не думал, батюшка, – признался я. – Важны они, мы с тобой – вошь в сравнении с ними, но сердцу от сего не легче.

– Сердцу молитва надобна, – заметил Алексей и спросил. – Детки твои, слыхал я, в здравии да послушании растут?

– Так, батюшка. Слава Богу.

– Слава Богу.

Перекрестились, и архимандрит сменил тему:

– Неспокойно нынче в землях новых. Поляки и псы их слухи дурные о тебе да Государе распускают. Митрополит Киевский, сказывали, со слухами оными борется, да старается не шибко.

– Знаю сие, батюшка, – кивнул я. – Много людишек на Русь обиделись за то что шкурные свои интересы им обслуживать помешала. И на митрополита не обижаюсь – ежели лютовать станет, его быстро со свету сживут. Митрополита-то нового выбрать несложно, но и ему придется тако ж промеж двух стульев сидеть. К чему огород городить?

– Не к чему, – кивнул Алексей. – Но и со спокойной душой уйти не могу себе дозволить – это что же получится, Антихриста пригрел, а сам – в гроб? Не дадут глупцы легковерные упокоиться, даже на том свете достанут.

Не верит в злокозненную мою природу архимандрит, и не за меня переживает, а за память людскую, и место, которое он в ней займет после смерти.

– Ежели до Государя да до иных ушей достучатся – тогда и впрямь Антихристом меня заклеймить могут, – пожал я плечами. – Ибо не ведают, что творят. Спасибо за заботу твою, батюшка, – благодарно поклонился. – Не хочу хоронить тебя, но ежели, упаси-Господи, случится так, знай – не оплошаю, и Государю оплошать не дам. Не бывать Антихристу на Руси – историю победители пишут, и мы проигрывать не собираемся.

– Добро, – кивнул Алексей. – Хорошо, что не ведают псы польские о том, как мы здесь с тобою хворь лютую лечим.

– Хорошо, – согласился я. – Нет в сем зла да происков бесовых, но лучше покуда в секрете и далее сие держать.

– Нет бесовского во врачевании, – согласился он.

Больших эпидемий оспы, слава Богу, у меня застать не получилось, но сама болячка регулярно всплывает там и тут, а значит большая эпидемия – всего лишь вопрос времени. Ждать ее, чтобы потом по принципу «жареного петуха» лихорадочно «рожать» нужные решения, я не хочу, поэтому уже давненько озаботился разговорами с Церковью и Государем. Вакцина от оспы настолько проста, что даже грустно становится: жаль, что не все хвори так же легко изжить можно.

Работу начали два года назад. Здесь, потому что когда выглядящий на средневековый взгляд откровенно «мутным» процесс берет свое начало не абы где, а в Монастыре Креста Господня, его несоизмеримо легче подружить с общественным мнением. Человек после «вакцинации» как правило немного болеет, и я не могу себе позволить сложиться мнению «Грек на русичей хвори насылает». Не Грек, а Господь. Не «хворь», а «испытание да закалку духа». Совсем другое дело!

Начали с выстраивания за пределами монастыря и на удалении от посада отдельного комплекса со строжайшим пропускным режимом и карантинными мерами для работников. Привезти туда больных коров так, чтобы не допустить распространения болезни, было не сложно, сложнее было не выпустить болезнь в большой мир. Справились, Слава Богу. Остальное – чистая техника: нужно собрать богатый возбудителями материал, и, в отсутствие возможности наполнить жидкой формой ампулы и произвести инъекции, тупо сделать маленький надрез на человеке и втереть в него материал. Выборка «испытуемых» – полсотни человек, возрастом от малышей до пожилых. Один из последней категории умер от лихорадки, но данные однозначны: организм этого конкретного человека оказался слишком истощен, другие-то нормально «вакцинацию» перенесли. В целом смертность от вакцинации укладывается в «целевой» показатель в районе нуля, а значит мы все делаем правильно.

Отсюда «вакцина» начнет свой долгий путь по Руси. Начнется он с батюшек, послушников, трудников и воспитанников монастырей. Потом, на базе церквей, потихоньку начнется вакцинация паствы, а главное – учеников церковно-приходских школ. Параллельно будем вакцинировать «бюджетников» – стрельцов, дьяков приказных и прочих. Само собой, в первую очередь прилюдно «вакцинируются» элиты, включая и меня. Государь покуда думает, риски репутационные взвешивает – элиты-то знают, что вакцина от меня исходит, а значит вакцина может осложнить Царю розыгрыш карты Антихриста, если в этом вдруг возникнет нужда. Хитер Иван Васильевич, но и я не лыком шит.

* * *

– Здравствуй, Гелий Далматович, – поклонился Ярослав.

Прошедшие годы углубили морщины на лице каменщика, новый уровень статуса и доходов подчеркивался перетягивающим рабочий подрясник позолоченным поясом и сапогами из мягкой кожи. Руки не изменились – все те же здоровенные волосатые лапищи.

– Здравствуй, Ярослав! – я с улыбкой шагнул вперед и заключил мастера в объятия.

– Переодеться схожу, Гелий Далматович, – заявил Василий и попытался уйти.

Телосложением еще суше, чем тогда стал, немного седины на висках приобрел, а так все тот же. И реакция на угрозу объятий тоже не изменилась!

Отпустив Ярослава, я шагнул к Василию, обняв и его:

– Не растерял, гляжу, характера своего поганого!

Батюшки Никодим, Андрей, Павел и Софроний с трудниками из «старой гвардии» рассмеялись, иные контекстом не владели. Большой монастырь ныне, «старая гвардия» мелким слоем размазана, на ответственных должностях в основном. Свидетели противостояния со Степью, плоть от плоти одного из важнейших мифов новой Руси – изначальные жители монастыря и их рассказы служат для паломников неплохим, прости-Господи, бонусом к Кресту, и все как один считают важным поклониться обелиску с именами погибших за Веру в те страшные дни.

– Как вы, братцы? – отпустил Василия, задал я главный вопрос.

– Да чего там, не жалуемся, – смущенно пробубнил Василий.

– Не жалуемся! – бодро подтвердил Ярослав. – Дом крепок, семья сыта, детки грамоте научены – чего еще желать? Старшенького по осени на дочке купца Антипа женю, его вся округа уважает.

– Поздравляю, – улыбнулся я.

– А Василий так бобылем и ходит, – сдал друга каменщик.

– У бобылей за душой ни кола, ни двора, – поправил плотник. – А я смирение да непорочность блюду.

– Тю-ю, это какая у мужиков «непорочность»? – фыркнул Ярослав. – Бабье это, не наше.

– А я батюшку наместника поспрошаю – вот, мол, Ярослав «непорочность» враньем считает, – прищурился Василий.

– А чего батюшку наместника? – засуетился каменщик. – Зачем такого занятого человека мелочевкой нашей беспокоить? Батюшка Павел, – повернулся к веселящимся монахам. – Рассуди нас, как быть?

Монах стер с лица улыбку, сложил руки на животе и немного подумал, качнувшись с ноги на ногу:

– Один, стало быть, «непорочность» блюдет, а другой над нею потешается, – напомнил вводные и повернулся к Василию. – Ты, Василий, плоть и норов смиряешь и видишь в сем служение. Да только позабыл, видно, что в Писании сказано: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». Землицы у Руси ныне много, да людишек на ней – мало. Не для того Господь силу мужскую тебе дал, чтобы ты ее под подрясником прятал. Дом без детей – что поле без посева.

– А может и не осталось силы-то мужской уже? – подколол довольный «победой» Ярослав.

– Ты не спеши, Ярослав – сам спросил, и сам же закончить не даешь, – мягко укорил его батюшка.

Плотник виновато склонил голову, а Павел продолжил:

– Ты чужое устроение жизни высмеиваешь, позабыв, что в Писании сказано: «Не судите, да не судимы будете». Сегодня ты над братом смеешься, а завтра сам же до него за помощью и прибежишь, как ранее бегал. Или скажешь вру я?

– Не врешь, батюшка, – признал виновато потупившийся и залившийся краской от стыда Ярослав. – Спасибо за науку твою.

Монахи веселились, Василий косился на друга с видом «ну что, съел?», а Павел подвел итог:

– Посему: одному – жениться пора, а другому – язык прикусить. И обоим – Бога благодарить за то, что живы, сыты, да вместе стоите, – мы перекрестились следом за ним. – Вот и весь суд мой.

– Будешь жениться, Василий? – спросил я плотника.

– Буду, Гелий Далматович, – кивнул он. – Да дело долгое, невесту подыскать надо…

– Вспомнить куда уд срамной за ненадобностью спрятал… – в тон ему «продолжил» Ярослав.

– Цыц, неугомонный! – погрозил ему пальцем Павел. – Думаешь, стены без тебя складывать некому, поэтому язык твой злокозненный терпеть станем?

Примерно так Ярослав и думает, но, конечно, в лицо батюшкам такое говорить нельзя, поэтому он виновато перекрестился.

– А ты, стало быть, время тянуть собрался, – переключился батюшка на Василия. – Ну тяни, Бог тебе судья. Силком под венец мужика первой сединой убеленного тащить не станем, чтоб люд животы со смеху не надорвал, да только «непорочностью» свой страх к бабе подойти не называй – грешно сие.