Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 200 (всего у книги 348 страниц)

Глава 3

Александр Федорович вышел на Одесскую улицу и потянулся. Район Пески в Петрограде активно застраивался купцами, военными и прочим не самым бедным людом, из-за чего казалось, что жизнь тут кипит, что все не так плохо… В правом боку уже привычно закололо, и Александр Федорович поморщился. После двухмесячной поездки по югу России болезнь начала атаковать то ли печень, то ли почки с новой силой. Злые языки говорили, что это из-за неумеренного питья. Ах, если бы…

Он остановился, не выходя из тени дома. Тут бок словно бы и не так сильно болел, а еще в этом легком сумраке его лицо было не так заметно.

– Курс немецкой марки вырос на одну копейку! – мальчишка-разносчик бежал со свежей газетой, которую не стали бы читать в более дорогих или, наоборот, дешевых районах. А тут – самое то.

– Русский летчик поджег германский дирижабль с помощью банки с бензином! – новая яркая тема.

Александр Федорович сделал себе мысленную пометку углубиться в этот вопрос. Тем более что до него доходили слухи, будто кто-то привез в город пленку, на которую удалось запечатлеть часть того самого боя в небе над Вильно. Пока это были просто слова, но молодому политику, которому недавно исполнилось всего тридцать четыре года, казалось, что искусство кино способно на многое. Особенно если правильно все обставить.

– Председатель Центрального военно-промышленного комитета Александр Иванович Гучков высказал свое мнение о новых Особых совещаниях, утвержденных государем перед его отъездом на фронт! – еще один пацан-разносчик кричал на всю улицу, и вот эту новость прочитают уже везде.

Война и деньги – это те вещи, которые сейчас на слуху у каждого. Собственно, и Александр Федорович поспешил вернуться из своей поездки именно ради них. Первое Особое совещание для усиления артиллерийского снабжения армии было организовано еще в мае и, несмотря на долгий путь от закупки станков до снаряжения взрывательных трубок, уже дало прирост по отгружаемым на фронт снарядам в два раза. После такого призрак снарядного голода, вставший над страной, казался уже не таким и всесильным. Вот оно отличие великой державы от тех, кто только пытается такими казаться – она может подстроиться под любые изменения в мире.

– Количество снарядов, поставляемых на фронт, выросло с пятнадцати тысяч в день до тридцати всего за четыре месяца! – мальчишка продолжал завлекать людей, а мысли Александра Федоровича уже неслись дальше.

Хороший результат. Конечно, это еще в разы меньше того, что на самом деле нужно даже для оборонительных операций, не говоря уже о наступлении… Но иногда важны не столько итоговые цифры, сколько динамика процесса. Неудивительно, что царь поддался соблазну организовать еще четыре совещания… Александр Федорович криво усмехнулся. Оборона, топливо, перевозки, продовольствие. Ключевые сферы, где нужна была крепкая рука. Предельные цены стали необходимым намордником на жадности акционеров, выжимающих свои предприятия до последней капли, а возможный секвестр – хорошей палкой, чтобы показать, что все может быть еще хуже. Кто же захочет, чтобы у него, в его собственной вотчине, ввели внешнее управление?

Вот только царь и его советники совсем не учли последствий… Александр Федорович на мгновение прикрыл глаза, представляя весь тот путь, что прошло общество за последние годы. До войны все было так просто. Были правые, монархисты – Союз русского народа и Союз Михаила Архангела. Самая верная, самая радикальная опора трона, которая начинала терять влияние в Думе, но на улице оставалась грозной силой. Потом справа-налево. Октябристы Гучкова, готовые поддержать царя, но согласные на умеренные реформы. Следом кадеты Милюкова – эти уже настоящая оппозиция: говорили, что хотят конституционную монархию, но многие уже понимали, что мечтают-то они о республике.

Ну и полностью левый фланг. Умеренные трудовики, наследники народовольцев, без собственной программы и, главное, без готовности и решимости ее воплощать. Впрочем, они стали идеальной партией поддержки для самого Александра Федоровича. Дальше шли те, кто обладал силой и не боялся ее – социалисты. Эсеры Чернова: убийцы, бомбисты, главная сила Первой русской революции – сейчас они неожиданно оказались чуть ли не провластной партией из-за несогласия с позицией, что революция нужна здесь, сейчас и любой ценой. Меньшевики Мартова, также готовые на какие-то компромиссы, и большевики Ленина. Эти уже хотели для себя весь мир, и ни каплей меньше. Эх, знал бы отец, что когда-то так восхищался школьными сочинениями Ульянова-младшего, куда тот в итоге свернет!

– А потом началась война, – мысли Александра Федоровича плавно скользили дальше.

В 1914-м вся страна и даже вся Дума сплотились вокруг трона. Собственно, и ему самому пришлось стать оборонцем, вместе с монархистами, октябристами, кадетами и даже частью социалистов. По факту единственным, кто, несмотря на общественное осуждение, не поддержал защиту России, стал Ленин. И кто бы знал, что в итоге это окажется сильным ходом. После начала поражений 1915-го и, главное, после осознания собственной слабости, когда страна начала погружаться в пучину снарядного голода, в оппозицию снова ушли кадеты. Начали колебаться патриоты Гучкова, и тут царь сам сделал подарок всем своим врагам.

Да, Особые совещания дадут фронту результат, но они же позволят… уже позволили его противникам в Думе начать работать вместе, найти точки соприкосновения. Не просто же так 25 августа было объявлено о создании «Прогрессивного блока», что от лица большинства партий фактически потребовал от царя и правительства ответить за свои решения… И вот она точка раскола! Что бы ни решил Николай, он уже проиграл. Пойдет на уступки – покажет свою слабость. Распустит Думу – сделает оппозицию еще радикальнее и, что хуже для него, деятельнее. До этого у Гучкова и Милюкова были только идеи, но благодаря особым совещаниям, благодаря возможности влиять на то, кто и сколько будет получать государственных денег, они начали перетягивать на свою сторону крупный капитал, что раньше еще мог держаться вне политики.

Огромная власть и… Что иронично, никакой ответственности. Той самой, что они так требовали от Николая. Да, Акела промахнулся, и пусть он сам еще этого не понимает, пусть даже стая ничего не осознала, но она уже готовится к выбору нового вожака. Впрочем, это вовсе не значит, что всем участникам процесса остается только плыть по течению. Те, кто будут шевелиться быстрее остальных, могут воспользоваться моментом и урвать что-то для себя. Вот только вопрос, что сейчас будет ценнее: деньги или политический капитал?

– Александр Федорович, едем? – рядом с задумавшимся политиком остановилась его личная повозка. На облучке сидел молодой возница: ученик и воспитанник старого Андрея, что служил еще его отцу. Потомственная верность: в чем-то это было даже приятно.

– Едем, – Александр Федорович вышел из тени, и кто-то из прохожих его сразу узнал.

– Керенский! Это же Керенский! – ему дружелюбно замахали рукой.

И Александр Федорович так же вежливо ответил, надевая дежурную улыбку. Ему всегда говорили, что он неплохо играет, и этот талант помогал ему в итоге чуть ли не больше, чем образование, знание законов, а также накопленные лично и отцом связи. Актер, который перевернет империю – ему нравилось, как звучит этот сюжет.

* * *

Вячеслав Матвеевич Ткачев очень хотел остаться со своими летчиками, но в ставке Западного фронта воспользовались тем, что на время переброски аэропланов и личного состава в Ригу можно было обойтись и без него… Срочный приказ, и вот уже нужно мчаться в Минск. Хорошо, что погода летная и можно было сэкономить время, обойдясь без очередных суток на железной дороге.

На месте есаул сразу же оценил нервозность атмосферы. После недавнего разделения Северо-западного фронта на отдельные Северный и Западный пошли и перестановки, после которых многие офицеры как получили новые назначения, так и лишились своих мест. Здесь, в ставке Эверта, об этом не замолкали ни на секунду.

– Говорят, 1-я армия Литвинова сохранила больше всего штата и офицеров.

– Сложно не сохранить. Их же берегут, а снабжение – лучшее. Неудивительно, что у других армий сейчас дай бог пятьдесят процентов личного состава, а у них почти восемьдесят.

– Ну как берегут? Они весной отразили два немецких наступления во время Праснышской операции, потом сами атаковали в июне под Журавиным. 18 тысяч взяли в плен. Опять же в 1914-м под Гумбиненом сражались. Мне кажется, просто генерал Литвинов знает свое дело.

– А 2-я армия Смирнова – наоборот, – в разговор вмешался новый офицер. – После отступления из Польши у них огромные потери, многие полки сейчас комплектуют почти с нуля. Получается, номер старый, а армия новая.

– Как бы по ним в сторону Минска и не ударили.

– А мне кажется, что у 3-й армии генерала Леша ситуация хуже. Все-таки южный фланг, там-то основные силы германцев на Польшу и шли.

– И что там сложного? Очевидно, главное слабое место – это 4-я армия. Генерала Эверта оттуда перевели в командующие фронтом, генерал Рагоза только перенимает дела. Если и бить, то только туда.

– Алексей Ермолаевич все равно за своей старой армией приглядывает. А вот в 12-й что? Турина перевели под Петроград, а Горбатовский там как сыч сидит.

Ткачев прошел мимо спорящих офицеров, так и не узнав, о чем они в итоге договорились. Впрочем, у него было и свое мнение на эту тему. Правый фланг Западного фронта, стык между их 10-й армией Радкевича и 5-й армией Плеве с Северного. Вот где можно было бы устроить настоящий хаос, если бы у германцев получилось совершить глубокий прорыв… К счастью, пехоте для такого не хватит скорости, а кавалерия? Гинденбург давно ее не показывал в деле, говорят, европейские страны в страхе перед пулеметами спешат и вовсе от нее отказаться. Да и, если накопят чего, неужели русские драгуны им проиграют?

Есаул быстрым шагом дошел до здания Минской мужской гимназии, где располагалась ставка, всего за полчаса. Проветрился, размялся и заодно людей послушал. В ставке, впрочем, тоже болтали. После недавнего переезда из Седлица тут до сих пор сидели на чемоданах, но обсуждали внезапно не фронт или даже тыловое снабжение, а деньги.

– С тех пор как прошлым летом отменили обмен казначейских билетов на золото, все катится в тартарары.

– Курс якобы прежний, но без реальных денег это все фикция.

– С начала войны рубль уже упал процентов на двадцать-тридцать, а что будет, если германское наступление продолжится?

– Это даже не важно. Деньги – суть продолжение экономики. Экспорт падает, импорт дорожает. На самом деле текущая инфляция скорее чудо, чем трагедия.

– Но это не заслуга министерств. Спасибо союзникам, что одобрили новые кредиты.

– У Франции свои проблемы, так что спасибо не союзникам, а прежде всего Англии.

– Зря вы недооцениваете Петра Львовича Барка, – в разговор вмешался кто-то познатнее. Ткачев с первого взгляда оценил пошитый золотой нитью мундир.

– А что он сделал?

– Деньги ведь можно тратить по-разному. Союзники требуют, чтобы мы пускали большую часть кредитов на закупку у них, накручивают цену и сдерживают этим свою собственную инфляцию. Они думают о будущем, и Барк тоже думает. На закупки идут кредиты, а для зарплат, для внутреннего рынка печатается дополнительная денежная масса. Да, это ведет к росту цен, зато после окончания войны у страны останется возможность выжить без внешних вливаний. Если мы еще и внутренние расходы отдадим Лондону и Парижу, вот в таком случае даже победа в будущем приведет к огромному кризису, а так… Пропадут кредиты, но пропадет и необходимость военных трат, лишние деньги постепенно будут выведены, а там и к золотому стандарту можно будет вернуться.

– А Особые совещания? Что вы про них думаете?

– Дело хорошее. Для фронта, – столичный офицер поморщился. – Но вот для страны – это опасность. Резкий рост внутреннего кредита, перенос всех денег буквально в пять сфер. А что будет со всеми остальными? Люди и так чувствуют, что могут позволить себе меньше, чем раньше. А теперь, когда некоторые вещи просто невозможно станет купить, чем это закончится? Спекуляциями, дефицитом, волнениями.

– Но если бы не Совещание по снарядам, то германцы бы уже до Вильно дошли. Цена большая, но выбора-то не было.

– Выбор есть всегда, – ранее разговорчивый офицер на этот раз не стал продолжать. – Да и насчет того, что до Вильно не дошли, я бы не спешил. Гинденбург пока еще наступает.

С последним Ткачев был согласен на все сто процентов и дальше прошел уже совсем в боевом настрое. Ему нужно было выбить не только награды для своих летчиков, но и прежде всего новые аэропланы – не по их числу, а с запасом! – и еще настоять на установке пулеметов, хоть в каком виде, и, конечно же, получить добро на доработку как самих машин, так и тактики их использования.

Еще недавно Вячеслав Матвеевич предпочитал малодушно оставлять все подобные решения на усмотрение великого князя Александра Михайловича. Он же Романов, он покровительствует русской авиации, кому как не ему сражаться за ее место в армии, но сейчас… Вид горящего Вильно, его летчики, бросающиеся в самоубийственную атаку на германские дирижабли фактически безоружными, враг, который научился сражаться не отдельными самолетами, даже не группами, а целыми воздушными соединениями!

Возможно, пока это случайность. Но сколько пройдет времени, пока она превратится во что-то постоянное? Немцы умеют действовать быстро, а значит… Больше нельзя терять ни минуты!

* * *

Стою, скучаю. Мой самолет отправили сразу в Волковыск, так что я остался в Вильно только в роли наблюдателя.

– Разбор! Разбор! – Казаков замахал руками, встречая заходящих на посадку братьев Дыбовских.

Три десятка маневров, что мы записали в первый день, на следующий сократились в три раза, потом еще в два, а в итоге мы неожиданно пришли к тому, что назвали просто общей защитной концепцией. Мне, если честно, казалось, что чем больше конкретных приемов, тем лучше, но остальные так вдохновились, что я просто сделал вид, будто так оно и задумано.

– Мы доведем эти ножницы до совершенства, – Дыбовский-младший врезал по краю кабины своего «Морана».

Сегодня он несколько раз увлекся, чуть не отправив самолет в сваливание, и только присматривающий за ним старший брат помогал вовремя остановиться. И да, мы с ними учим ножницы – одну из классических фигур пилотажа. И я тут ни при чем. Остальные пилоты как-то сами на нее вышли в процессе обсуждений, оценили красоту и универсальность, а потом даже название классическое само собой выскочило и привязалось.

– Итак, в чем ваша ошибка? – мы занимаемся уже третий день, и Казаков даже вошел во вкус учительствования.

– Терял слишком много скорости, – повинился Дыбовский-младший. – Надо было плавнее круги делать. А то один разворот, другой, и все. Захожу в третий, а аэроплан уже трясет, не хватает ему скорости для такого количества поворотов.

– Верно, скорость – это как топливо в баке. Пока она есть, вы можете маневрировать. И неверно! Главное, что вы просто повторяли повороты. Один левый поворот, один правый. Каждая дуга одинаковая. А где мозги⁈

– Александр Александрович!

– Что? Разве я не прав? Вчера же разбирали всё и вместе решили, что нам нужна не просто болтанка, а управляемый и предсказуемый прием! Так где управление?

Я чуть не хихикнул: так смешно Казаков в этот момент махал руками. Очень эмоционально, но вряд ли полезно. Кажется, одного желания учить без опыта будет маловато. А у меня, похоже, появилась идея, как это исправить. В обучении же главное что? Чтобы учитель и ученик понимали друг друга, чтобы говорили на одном языке. Вот и нам надо о нем для начала договориться.

– А что, если попробовать разбить маневр на составляющие? – предложил я, и ко мне повернулось сразу три пары глаз. Две сомневающиеся, одна полная надежды. Ну, я и продолжил. – Александр Александрович очень хорошо сказал про управляемость и предсказуемость. Так через что мы можем управлять не одним маневром, а сразу всей серией? Как мне кажется, тут нужно выделять энергию – наш ресурс маневра, и углы – как способ его тратить.

Какие-то вещи из будущего я помнил, например, мог бы рассказать, как провести кобру Пугачева, чтобы смертельно удивить вражеского пилота. Вот только не все приемы современной для меня реактивной авиации возможны на двигателях и деревянно-тканевых крыльях 1915 года. А что попроще: я знал названия, но вот что за ними стояло… Не описание, а понимание, сильные и слабые стороны, хитрости и все такое – до этого я точно так же доходил вместе с остальными летчиками.

Возможно, немного другим путем – все-таки я больше думал образами из будущего, законами физики и математическими формулами. Но мне тоже нужны были время и фактура, чтобы разобраться и увидеть картину целиком. Как сейчас. Три дня, целых три дня, но в итоге я наконец-то могу сказать, что осознал, как именно можно и нужно будет использовать эти самые чертовы ножницы.

– Углы и энергия, поясните, – подбодрил меня Дубовский-старший.

– У разведчика задача уйти от врага, у истребителя – оказаться позади и подбить. Смысл ножниц в чем? Чтобы, сбрасывая скорость за счет поворотов, мы либо не давали взять себя в прицел, либо и вовсе заставили германский самолет проскочить мимо и попасть уже под наш огонь. Соответственно, и в том, и в другом случае мы должны продолжать маневры дольше врага, так?

– Так.

– Соответственно, сразу уходим от схемы «правый поворот, левый поворот», добавляя посередине небольшое снижение для компенсации потерянной в процессе скорости.

– Точно! Это бы помогло мне избежать сваливания! – Дыбовский-младший просиял.

– Дальше, – я продолжал. – Повороты – это способ привести врага в нужную точку. Соответственно, отслеживая его маневры, мы должны понимать, что иногда нам нужна длинная дуга, иногда короткая.

– Согласен, я это тоже заметил, – кивнул Казаков.

– Еще, – я не закончил. – Мы держим запас скорости, мы ведем врага, мы помним, для чего мы это делаем. Что еще? А то, что мы в небе. Мы уже добавили в схему небольшие пикирования, значит, логично было бы использовать и тангаж. Небольшой угол вверх или вниз, когда нужно – это тоже наш инструмент.

– Угол и энергия, – кивнул Казаков, вспомнив, с чего я начал. – Нет, лучше угол и скорость. Хорошая формула, простая, понятная – и в то же время сколько же можно совершенствоваться только в ней одной!

Я улыбался. На душе почему-то было легко и спокойно. Так иногда бывает, когда не просто делаешь свою работу, но и своими же глазами видишь результат. Что именно она дала кому-то другому. И это дорогого стоит. Еще бы полетать дали… Впрочем, Казаков обещал, что завтра одолжит мне свой самолет, если с моим так ничего и не решится.

Поэтому жду. И стараюсь изо всех сил не думать, как именно по теории вероятностей должен будет закончиться этот полет.

Глава 4

– Я буду летать, я буду летать, я буду сегодня летать, – я немелодично напевал песенку по дороге к аэродрому, когда меня неожиданно перехватил Божич.

Я сначала даже не узнал серба, настолько не ожидал его здесь встретить. Но это был точно он: стоял, блистал своей идеальной улыбкой и как-то подозрительно радостно на меня посматривал.

– Иван Андреевич, я по вашу душу, – стоило мне подойти, как подозрения сразу подтвердились.

– Что-то случилось?

– Вячеслав Матвеевич вызвал меня принять наши пулеметы и проследить, чтобы отгрузку не задерживали. Заодно сказал вас захватить, вот я и решил начать с хорошей компании, – он улыбнулся еще шире, чем раньше.

– Значит, не полетаю сегодня, – я грустно проводил взглядом стоящие на взлетной полосе «Мораны».

Жалко-то как.

Но через мгновение до меня дошло, что именно сказал Божич.

– Пулеметы? Нам все-таки дают пулеметы? – в груди начало разливаться приятное тепло.

Все-таки мы эти дни столько работали над стратегией, продумывали вылеты в том числе и с оружием, но… В глубине души жили опасения, что где-то что-то пойдет не так, и ничего никому не дадут. Тем более пулеметов, судя по разговорам, и для пехоты-то по штату не хватало, а тут еще мы… Но Ткачев молодец, смог-таки выбить.

Я попросил Божича немного подождать, добежал до Казакова с другими пилотами и попрощался. До них уже тоже добрались слухи о выделении нам оружия: разве что для 19-го и 20-го авиаотрядов его будут готовить уже в Риге.

– Главное, – напутствовал меня Казаков, – смотрите, чтобы вам пехотные пулеметы не подсунули. Они мало того, что сами весят в два раза больше, так еще и с водяным охлаждением – еще несколько фунтов сверху встанет.

– Понял.

– Если «Максима» дают, значит, точно пехотный, – добавил Дыбовский-младший. – Еще могут попытаться «Гочкис» всучить, но лучше тоже не брать. Во-первых, их немного, потом с запчастями придется мучиться, во-вторых, ненадежные, даже сами французы при возможности берут себе «Льюис» или «Виккерс».

Я поблагодарил за советы, вернулся к Божичу, и мы на нанятом им экипаже покатили на артиллерийский склад недалеко от Сапежинских казарм. По пути серб рассказал последние новости из Волковыска. Самой значимой оказалась та, где Орлов менял повязку на раненой ноге, а его со спущенными штанами застала прибывшая на аэродром инспекция.

– Они так ржали, – говорил и хохотал Божич, – что даже не стали писать свои обычные жалобы.

– А на что они обычно жалуются?

– Да на форму или что самолеты все клееные-переклееные, смотреть неприятно. А я бы тоже не отказался, чтобы у нас аэропланов побольше стало, чтобы можно было на новых каждый день взлетать.

– Мечта, – согласился я. – А на летных неделях, когда вы на соревнованиях летали, там же все по-другому было?

Мне захотелось поднять Божичу настроение, напомнив о былых временах, которые он чаще всего вспоминал с улыбкой, но… Кажется, попал куда-то не туда. Серб как-то разом помрачнел.

– Аэропланы тогда, конечно, были новые, вот только не всегда та новизна спасала, – он еле слышно скрипнул зубами. – Кажется, прошло всего ничего, а насколько сейчас стало проще летать. Насколько больше стали думать о том, чтобы пилоты возвращались. А тогда… Мы же не столько соревновались, сколько на самом деле рекламировали ту или иную мастерскую. Рухнул самолет, так – бывает, это же небо, чего вы хотели. У офицеров с этим еще попроще было. Вроде без принуждения, просто хороший тон: тебя обучили на «Фармане», ты на «Фармане» и летаешь. И неважно, что в этот момент именно они начали отставать от других аэропланов, именно у них пошла экономия на производстве, а крылья чуть ли ни складывались в полете.

– Вы сейчас про…

– Лев Макарович Мациевич, первая жертва русской авиации. Погиб 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме в Петрограде. Порвалась расчалка, трос попал в винт, самолет качнуло… Возможно, у него еще был бы шанс что-то сделать, но тогда ведь даже ремней не было. Кабины нормальной не было, чтобы за что-то ухватиться! Лев просто вылетел со своего места и все. А у него был такой талант и столько идей! Вы, наверно, не знаете, а он пришел в авиацию из флота и за год до смерти как раз первым предлагал создавать специальные корабли для аэропланов. Столько всего не было сделано из-за какой-то глупости!

– Мне жаль, – я сказал, и неожиданно в памяти всплыли строчки. Не только Божич, вся Россия переживала ту трагедию.

Летун отпущен на свободу.

Качнув две лопасти свои,

Как чудище морское в воду,

Скользнул в воздушные струи.

– Блок, – сопнул носом Божич. – Александр Александрович действительно хорошо написал. Вот только, несмотря на все сожаления, это ничего не изменило. После Мациевича был Матыевич-Мацеевич. Представляете, некоторые люди умудряются их путать, хотя единственное общее у них – это трагедия. Бронислав Витольдович тогда проводил тренировочные полеты Кача-Джанкой, писал инструкции, как ориентироваться по компасу и часам, его точно ждали такие высоты, но… Очередная смерть! Еще и в тот день он, как назло, поднялся в небо вместе с братом: садился как обычно, выключил мотор, пошел на посадку, но резкий порыв ветра, а «Блерио», на котором он должен был летать по контракту, совершенно не умел его держать. Аэроплан закрутило за доли секунды. Бронислав Витольдович попытался что-то сделать: включить мотор, снова набрать скорость, но в пятидесяти метрах от земли уже никто и ничего не смог бы исправить.

Мы какое-то время ехали молча.

На аэродроме я, окунувшись в небо, начал забывать, что в жизни есть и другая, грязная сторона. А тут этот рассказ, открывшийся по-новому Божич, а потом и Вильно показался. Сгоревшие дома, гражданские, потерявшие своих близких, военные с потухшими глазами и уставшие от бесконечных поражений этого года. Кулаки невольно сжимались, а тут еще, стоило нам добраться до склада, вальяжный прапорщик с ходу попытался подсунуть нам те самые пехотные «Максимы», о которых предупреждал меня Казаков.

– Тяжеленький, – Божич распаковал один из вынесенных нам ящиков. – Ну что, Иван Андреевич, кликните солдат, чтобы помогли доставить их на вокзал.

Я только вздохнул на наивность своего спутника. С другой стороны, опыта у него нет, а до первой установки и первого полета понять, что не так с этими тяжеловесами, было очень непросто. Неудивительно, что в это время было немало случаев, когда за неимением выбора и после такой вот подставы летчикам приходилось подниматься в небо с подобными бандурами на борту.

– Подождите, – остановил я серба. – Для начала давайте разберемся, почему нам выдают пехотные, а не авиационные пулеметы – раз. И два – почему ящиков только шесть, хотя в аттестате на получение указано двенадцать.

– Почему? – Божич все мгновенно понял и, нахмурив брови, повернулся к прапорщику. Заодно даже наклонился немного, нависая над ним. То ли чтобы добавить грозности, то ли чтобы было лучше видно его погоны поручика.

– Никакой ошибки, – мгновенно зачастил тот, словно с самого начала готовился к этому вопросу. – В документах указано: пулеметы – вес без патронов. Вот, смотрите, строка: 150 килограммов – я вам ровно столько и выдал. А что там какие-то авиационные или еще какие есть, тут отдельно разбираться надо.

Прапорщик суетился, но особо не протестовал. Очевидно, лишние конфликты ему были не нужны, а строчку «прокатило» из накладной можно и вычеркнуть. Кстати, кажется, я разгадал схему. А то на первый взгляд было не очень понятно, зачем ему наши «Льюисы», если на них спроса пока нет, но, если подумать… Выдал нам шесть пулеметов, списал двенадцать. При правильно оформленных документах можно получить на руки аж шесть дефицитных «Максимов», каждый из которых в закупке стоил вообще-то по 1700 рублей.

Аж кулаки сжались, стоило представить масштабы денег и оружия, уходящих налево. И это один человек, но каких же у него размеров жадность. И есть ли у нее вообще границы?

– Эти тогда забираю, – прапорщик, словно что-то почувствовав, скомандовал, чтобы первые ящики поскорее унесли на склад, а вместо них вытащили новые. Одиннадцать поменьше, один побольше и еще почти такая же гора коробок с патронами. Мы с Божичем переглянулись и приготовились проверять новую добычу. И не дай бог нас снова попробуют обмануть – на этот раз я уж точно пойду до конца.

* * *

Пауль фон Гинденбург отложил в сторону бумаги. Наступление продолжалось, приходилось посвящать ему каждую минуту своего времени, но… Об экстренной встрече попросили сразу двое. И причины, побудившие заглянуть Гельмута Вильберга, недавно переведенного из 4-й армии для командования авиацией Восточного фронта, еще можно было понять. Потери при бомбардировке Вильно оказались выше расчетных, еще и русские воздушные разведчики все никак не могли угомониться. А вот появление Вальтера Николаи из отдела 3-Б объяснить было уже сложнее. Что уж говорить о причине, которая могла бы заставить их прийти вместе.

– Итак, о каких неприятностях вы бы хотели мне рассказать? – Гинденбург встретил гостей со вздохом, потому что весь их вид говорил о том, что новости у них будут точно не хорошие.

– Информация, которую я смог собрать, изначально может показаться незначительной, но я все же настаиваю, чтобы вы меня выслушали, – начал Николаи.

Глава контрразведки Германии был не особо на слуху в армии, но Пауль слышал, что за эти два года его ведомство уже задержало 37 человек, действовавших по заданию Франции, и еще 18, работавших на Россию. Если вспомнить предательство полковника Редля в Австро-Венгрии, который еще неизвестно что успел продать царским агентам, то работа с подобными людьми была очень важна. И Гинденбург умел ценить тех, кто хорошо делал свое дело.

– Я вас слушаю.

– Тогда начну с начала. Две недели назад во время проведения маневров к северу от Ковно был захвачен русский солдат в необычной одежде. При нем была сумка из неизвестного германской науке материала с необычными предметами. Признаюсь сразу, эта информация дошла до меня с некоторым опозданием, поэтому часть предметов была утеряна или украдена. Мы продолжаем их поиски, но… Впрочем, это не так важно.

– Так что было в этой сумке? Карты, планы, компрометирующие письма? – предположил Гинденбург.

– Карта была, – усмехнулся Николаи. – Причем с очень хорошим качеством типографии, которого никто не ожидал от Санкт-Петербурга. Я привлек лучших специалистов, и они сказали, что никогда не видели таких тонких градаций цвета, необычных шрифтов, а еще… На ней оказались очень детально прописаны изобаты всех глубин в устье Невы и дана точнейшая линия рельефа. Мы думаем, что эта карта использовалась для постановки минных заграждений в Финском заливе, но вот как она оказалась так далеко от берега – можно только гадать. Тем не менее, флот оказался ей очень доволен…

Пауль понимающе кивнул: если флот доволен, то эта карта может пригодиться в какой-то их новой операции. Не отказались от возможности обстрелять Санкт-Петербург с моря? Впрочем, если Генрих Прусский, командующий силами в Балтийском море, получит больше влияния и ресурсов, ему, Гинденбургу, это будет только на руку.

– Что-то еще?

– Фонарик, рация, таблетки.

– И это стоило вашего внимания?

– Представьте, длина фонарика десять сантиметров, а судя по форме линзы, он должен был давать пучок света на сотни метров вперед.

– Должен был? Я так понимаю, что фонарик не работал?

– Ни он, ни рация. Она тоже очень миниатюрна, размером с ладонь. Внутри много непонятного, но антенна, динамики, крошечный аккумулятор – в двадцать раз меньше того, что таскают наши связисты для своих станций на передовой. Увы, все промокло, вода и что-то еще разрушили приборы, но даже в таком виде их исследование дает очень много пищи для размышлений.