Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 142 (всего у книги 348 страниц)

Глава 16

– Совсем дурные? – опешил я от свежих новостей.

Ну как «свежих»? С месячишко задержка.

– Не знаю, Гелий Далматович, – воздержался от выводов Дмитрий. – Чего слыхал, то и передал.

– Спасибо. Ступай, – отпустил я дружинника.

Хорошо быть воином, если от рисков для жизни и здоровья абстрагироваться – приказ выполнил да гуляй себе без нужды ломать башку над большими проблемами. Стоп, а разве это моя проблема? Разве я не предупреждал? Надо идти к Царю, но не с предложениями – их я уже давно изложил.

В дверь кабинета моих апартаментов в Вавеле постучали. Я улыбнулся – ожидаемо – и кивнул стоящему у двери Гришке открывать. В проем вошел Висковатый. Тоже ожидаемо.

– Доброе утро, Иван Михайлович, – поздоровался с ним я. – Рад тебе.

– Здравствуй, Гелий Далматович, – поздоровался он в ответ и уселся в начало ножки буквы «т». – Рад тебе и я, да только утро не шибко доброе. Слыхал?

– О чем? – притворился я.

– Ты-то, и не знаешь? – удивился Висковатый.

– Может знаю, да не то совсем, – развел я руками.

Иван Михайлович помолчал, думая о том, стоит ли говорить прямо, и решился частично:

– Недобрые вести с земли киевской пришли. Слыхал?

– Решил новостей с тех краев не слушать, – ответил я полуправдой. – Сам понимаешь – приятного мало, когда бесы полоумные нечистым кличут. Прости их, Господи, ибо не ведают.

Мы перекрестились на Красный угол, и Висковатый выложил следующую карту:

– Не о том вести, Гелий Далматович, – подумав, добавил. – Не токмо о том.

– А о чем? – подвинулся я поближе.

Повздыхав пару минут, Висковатый зажмурился и ответил:

– Земля киевская взбунтовалась. Говорят – Государя Антихрист заколдовал, и не Слово Божие нести заставил, но многие ереси.

– Медленно вести по миру шагают, – вздохнул я. – Бунтовать-то, очевидно, собирались в честь победы Жигмонда, а Государь раз – и победил.

– А бунт уже идет, – покивал Висковатый. – Не распустишь. Придется Государю походом на Киев идти, усмирять.

– Государь, полагаю, покуда не знает? – спросил я.

– Покуда не знает, – подтвердил Иван Михайлович. – Покумекать нужно – Государь ныне с Леопольдом и прочими говорит. Не надо бы им знать о том, что неспокойно на Руси Святой.

– Не надо бы, – согласился я.

Зачем переговорную позицию ослаблять?

В дверь постучали. Висковатый напрягся, а я, скрыв улыбку – ожидаемо! – махнул Гришке.

– Здравствуй, Гелий Далматович. Здравствуй и ты, Иван Михайлович, – поприветствовал нас Захарьин.

– Здравствуй, Никита Романович, – ответил я. – Рад тебе.

– Здравствуй, Никита Романович, – эхом вторил Висковатый. – Рад тебе и я.

Никита сел напротив Ивана Михайловича.

– Гриша, собери нам пирожков разных да попить, – велел я.

Помощник ушел, а Захарьин решил начать издалека:

– Такой денёк дивный, а вы в мыслильне сидите.

– Так нам видно и слышно, – с улыбкой указал я на открытое окно за своей спиной.

День и вправду погожий.

– Много ли видали да слыхали? – заинтересовался Никита.

– Ох, много, – вздохнул я. – Ты, думаю, тоже немало.

– Ох, немало, – вздохнул Никита. – Да не все внимания Государя требует.

Я посмотрел на Висковатого, и он вступил в беседу:

– Шибко Государь занят нынче. Договор не абы с кем заключает, а с главным врагом своим. Ставки такие, что не нам, сирым, в переговорный процесс лезть.

Никита оживился:

– Також думаю, Иван Михайлович. А ты, Гелий Далматович?

– Обождать нужно, – кивнул я. – Когда вокруг Государя лишних ушей не будет.

– И подойти пошептаться нельзя, – добавил Висковатый. – Немцы недоброе почуют.

В дверь постучали. И это тоже ожидаемо. За неимением Гришки пришлось отдать команду голосом «внешнему» слуге, и к нам присоединился протопоп Сильвестр. Лицо – краше в гроб кладут.

– Здравствуй, батюшка. Садись к нам, расскажи – что тебя гложет? – предложил я.

Перекрестившись на Красный угол, Сильвестр сел рядом с Висковатым и без обидняков выложил:

– Земли киевские в смуте. Трехперстые да католики смуту сеют, – губы батюшки затряслись. – Леонтия до смерти замучили, псы бешеные! – его руки сжались в кулаки. – Он к людям вышел, словом ласковым вразумить, а они его прямо на паперти до смерти забили!

Ничего себе! О смерти Митрополита Леонтия мне не сказывали. Судя по лицам Висковатого и Никиты – им тоже.

– Храни душу мученика, Господи, – перекрестился я.

За мной перекрестились остальные.

– Ох и разгневается Государь, – вздохнул Никита. – И на Киевлян клятых, и на того, кто весть недобрую принес. Гелий Далматович, тебе такую важную весть вровень нести – иного Государь и зашибить может.

– Убитого черниговского воеводу Государь шибко любил, – кивнул я.

А я любил тамошних дьяков – сложную работу делали мужики, а теперь их бунтовщики по деревьям развешивают.

– Ежели Киев не усмирить, другие взбунтуются, – заметил Висковатый. – А нам еще и шляхту по лесам не один год давить.

– А я говорил, что так будет, – не без злорадства напомнил я.

Радуюсь не тому, что люди умирают, прости-Господи, а выражению вот этих, до хрипа со мной споривших рож.

– Не зубоскаль, Гелий Далматович, – укорил Сильвестр. – Общая беда сие.

– Общая, – признал я. – Сам знаешь – за Русь всей душою радею. Оттого и зубоскалю – злоба в груди жгучая. Не на Киев, а на вас троих и иных.

– Не Государя ли в «иные» записал, Гелий Далматович? – скучным тоном поинтересовался Никита.

– Государь не «иные», а Помазанник Божий, – парировал я. – Когда с одной стороны в уши успокаивающую чушь десятки людей шепчут, а в другое – один Грек с речами зело неприятными, решение очевидно.

Ну хороший Царь, просто от дубоумных бояр зависит.

– Завидую Курбскому, – признался Никита. – В татар постреливай, остроги ставь, да пушнину продавай.

– Я бы и сам ушел, – поддакнул я.

– Нужно решить, кто расскажет Государю, – предложил Сильвестр. – Я – о мученике, – посмотрел на меня. – Леонтии и иных за Веру пострадавших скажу, а кто скажет об ином?

– Сверим вести, друзья, – предложил я. – Мне сказывали, что смуту наводят трое. Первый – князь Семен Острожский, шляхтич с южных границ Речи Посполитой. Вместо того, чтобы примкнуть к Жигмонду, князь решил сыграть по-крупному, и договорился со вторым разбойником – казачьим атаманом Грицко Лисом. Вместе они убедили многих видных людей города, а за ереси ответ несет третий видный смутьян – архимандрит Иоасаф.

Следующим поделился Висковатый:

– Чернигов аки деяние рук нечистых второй раз сожгли. От Киева до Галича гарнизоны Государю верные перебили, далее грабить кого придется да деревни жечь пошли. На север покуда не суются – боятся Полоцка да Смоленска. Воеводы тамошние пишут – силы бунтовщики собрали великие, без войска Государева супротив них выступать без толку.

– Когда кормовая база к югу и западу от Киева кончится, пойдут на Смоленск, – заметил я.

– Я б на их месте к югу пошел, – предположил Никита. – Рыхлая землица там, крепостицы только-только народились. По Днестру да Днепру до самого моря пройти можно.

– А Приморье богато живет, – признал я его правоту.

– Не будем уходить в сторону, друзья, – влез Висковатый. – Что сказывали тебе, Никита Романович?

– Нечего добавить, Иван Михайлович.

– Батюшка, поделитесь с нами тем, что знает Церковь? – спросил я Сильвестра.

– Скорбь о Левонтии была столь велика, что братия более ничего не успела передать, – мрачно ответил он.

– Если пойду я, я скажу все прямо и как есть, – откинулся я в кресле. – А на кого гнев свой направить Государь сам решит.

В гробу такой плюс видал, но он есть – Иван Васильевич теперь ко мне прислушиваться станет чаще, чем к средневековым дуболомам.

– По твоему приказу сношения с Киевом, Иван Михайлович, – заметил Никита.

– Отчего же? – беззаботно улыбнулся Висковатый. – Мой приказ сношениями с иноземными державами занимается. Бунт, ежели рассудить, более твоя забота, ибо грозит опасностью Государю.

– Идемте вместе, – предложил я.

– Идемте, – с облегчением согласился Никита.

– Идемте, – кивнул Висковатый.

– Но сначала подкрепимся, – махнул я заглянувшему Гришке, и в кабинет потянулись слуги.

Авось от поколачивания уворачиваться горе-советникам сложнее будет!

* * *

Пережив наполненные Высочайшим гневом полтора часа, мы вернулись в мой кабинет. Если абстрагироваться от Киева, я был доволен: получили дуболомы. Не по заслугам – за них, если честно, даже опалы мало будет – но хотя бы по горбам и рожам. Получили, а значит можно проявить немного христианского прощения.

Ради Никиты Романовича я расщедрился на кусочек льда с моего личного ледника. Его завернули в шелковую тряпицу, и начальник Государевой охраны приложил компресс к украшенной синяком скуле. Лицо его при этом было довольным – легко отделался, всего один сильный удар посохом пропустил.

Иван Михайлович, в силу возраста, уворачиваться умел хуже, поэтому напропускал по спине и ребрам, но по голове главу своего Посольского приказа Иван Васильевич старался не бить – ценная все же, а в такой острый момент вполне толкового кадра менять на первого попавшегося себе во вред. От этого у Висковатого тоже на лице улыбка.

Сильвестр, в силу должности личного Государева духовника, и вовсе побоев избежал, но лицо его полно горя – утрачена должность, потому что нашептывания Церкви о необходимости установления истинной Веры как можно быстрее и на как можно большей территории роль сыграли едва ли не ключевую. Придется Протопопу на почетную пенсию уходить, а Церкви – работать с другим проводником интересов.

Киевские земли пылают, но в Вавеле спокойно, как никогда – Иван Васильевич, дав волю гневу, крепко-накрепко наказал делать вид, что все в порядке. За пару дней хуже не станет, а договор со Священной Римской Империей заключить успеем.

– Не горюнься, батюшка, – посочувствовал Сильвестру Никита. – Сейчас бумагу с немцами Государь подпишет, да гнев свой смирит – сам тебя обратно словом ласковым и позовет.

– А я возьму – и откажу! – заявил Сильвестр, гордо подняв подбородок. – С малых лет Государя Слову Божьему учил, утешал да наставлял, ночами не спал – молился, а он меня в шею аки пса безродного! – в голосе Протопопа послышались слезы, его осанка поникла. – Что Его Святейшество скажет? Так и скажет – подвел скромный слуга Божий Сильвестр всю Церковь Православную.

– Велика Церковь наша, батюшка, а ты – мал, – заметил я. – Тщеславие в словах твоих слышу.

– Не тебе судить меня, Гелий Далматович! – насупился на меня Протопоп. – Со злорадством да надмением ныне от Государя выходил, гордыню свою лелея! А до того Никиту с Иваном Государь поколачивал, а ты – стоял да посмеивался!

– Я бы Государю помог, да не велел он, – развел я руками.

На лице Никиты мелькнула солидарность с Сильвестром, но он вовремя вспомнил о том, что Протопоп теперь в опале, и принял мою сторону:

– На Гелия напраслины не возводи, батюшка – он в своем праве.

Висковатый дипломатично промолчал, но Сильвестру этого хватило. Поднявшись со стула, он перекрестился на Красный угол:

– Прости, Господи, грехи мои, – поклонился туда же и, не попрощавшись, ушел.

– Крепко обиделся, – вздохнул ему вслед Висковатый. – Не серчай на него, Гелий Далматович.

– А я что, каменный? – спросил я. – Нянчусь с вами, аки с детками неразумными – вы обижаетесь, бегаете, сабельками трясете, а я – смотри да не обижайся. И не обижаюсь – вы же людишек за скот почитаете. Ну сгинет сотня душонок, ну так и чего? Нам главное славу воинскую взращивать.

– В не те уши слова твои направлены, – заметил Висковатый.

– Отчасти, – фыркнул я. – Прости, Никита, – протянул руку Захарьину.

– И ты меня прости, Гелий, – протянул он в ответ. – За тобой правда оказалась.

– Единодушие восстановлено, – заключил Висковатый. – Теперь нам должно выработать план, коий будет представлен Государю в миг, когда нас покинет Леопольд.

До боли хотелось послать их вырабатывать самостоятельно, но ничего не делать я себе позволить не могу.

– Начну с объявления награды за головы всей троицы. Полагаю, голову атамана привезут довольно скоро.

– Лисица – поганый, а все ж подданный Государя. Присягу, пёс лживый, нарушил, но за сие карать Государь единый может, – напомнил Висковатый.

– Так мы план для подачи ему и составляем, – напомнил я в ответ.

Никита гоготнул, а Иван Михайлович устало потер глаза:

– Тяжелые дни ныне.

– Тяжелые, но иным тяжелее, – заметил я. – Второе – могу подключить своих наемников, они далеко уйти не успели, но пока доберутся, пока по пути земли разграбят…

– Ну их с Руси долой, – согласился Никита. – Надо воевод звать – без них окромя наград да предписаний пустых ничего не удумаем.

– А они чего надумают? – спросил Висковатый. – Как по реке спуститься да картечью угостить? Ну их до времени – чем больше людей знают о беде, тем сейчас хуже.

– Полное прощение простому люду, – предложил я.

Висковатый взял из моего органайзера бумагу с пером и принялся записывать:

– Награда, прощение…

– Католиков да попов буйных на кол, – предложил Никита.

– С Руси долой, пущай у Фердинанда на шее сидят, – смягчил я.

Не хватало мне еще тысячи-другой «сакральных жертв».

– На кол, або с Руси гнать, – записал Висковатый оба варианта.

– Послабления в податях забирать несвоевременно, но надо бы, – вздохнул я. – За слабость приняли, укусили руку кормящую.

– О сем опосля подумать можно, – не стал записывать Висковатый.

– Награды да прощения – хорошо, ибо отделяет головы от рук, – заметил Никита. – Да было бы не худо за живых более заплатить.

– Для показательного суда, – согласился Висковатый и внес поправку.

В дверь постучали.

– Входи, – отозвался я.

В кабинет застенчиво заглянул один из дьяков Висковатого. Заранее поморщившись, Иван Михайлович спросил:

– Чего там?

– Посольство персидское в Каракуле застряло.

– Что значит «застряло»? – нахмурился Висковатый.

– Бунтовщики реки к северу держат.

– Вся торговля встала! – раздраженно откинулся я в кресле.

Половина торговых кораблей на Каспии – моя. Мой кошелек не оскудеет, а вот часть партнеров со всех берегов по миру пойдет.

– Пес с ней, с торговлей – а ну как надумают персы Русь потеснить? – схватился за голову Иван Михайлович. – Увидят – нет порядка, а нам сначала смутьянов дави, затем – персов!

Проблемами Оттоманской Империи персы воспользовались отлично, прирезав себе Багдад и кусочек Черного моря. Пока мы тут бодались и продолжим бодаться за Римское и Киевское наследия, юг был, есть и останется предоставлен по большей части самому себе – население маленькое, гарнизоны скудные, и на зуб нас пока не пробуют только благодаря личной воинской славе Государя – нет дураков ради куска степи с мощнейшим игроком региона бодаться.

– Не полезут, – предположил Никита. – Особенно теперь, когда о разгроме Жигмонда узнают. Не проигрывает в бою Государь. Да и с остатками осман грызутся много лет, счет кровавый такой скопили, что еще не на одну годину хватит.

Само посольство – второе с момента того славного похода до Цареграда. Смена прежним послам прибыла, и так неприятно встряла. А торговля с персами у нас славная, главный партнер на том направлении.

– Ступай, – прогнал дьяка Висковатый. – Остатется уповать на соблюдение персами договора.

Давно заключен, как положено – «вечный мир на двадцать лет».

– Что там дальше, Никита? Легкие карательные отряды? – вернул я к главному.

– То к воеводам нужно, – отмахнулся он.

– Надо Воротынского звать, Иван Михайлович, иначе мы здесь не план, а филькину грамоту составим, – заметил я.

– Решили же уже, – поморщился нелюбящий вояк дипломат.

– Перерешим, – пожал плечами Никита. – Два супротив одного, Иван Михайлович.

– Зовите, – смирился Висковатый.

Никита отправил человека за воеводой, а я, Гришку, за ужином – солнышко уже почти коснулась своей кромкой лесов за Краковом.

Глава 17

Едва Леопольд, Фуггер и их спутники скрылись за лесочком к западу от Кракова, Иван Васильевич повернулся к Никите и Висковатому:

– Надумали, как свою оплошность исправлять станете?

– Надумали, Государь! – склонил голову Никита.

– Велишь подать? – склонил Иван Михайлович.

Воротынский кланяться не стал – на момент, когда принималось решение прирезать больше землицы, чем Русь способна бескровно переварить, он еще к обсуждению таких сложных материй допущен не был. Теперь это помогает ему держать в меру снисходительную рожу – типа «ястребы» да жадины обгадились, а он убрать помогает.

– Давай, – махнул рукой Иван Васильевич.

Уровень комфорта в подаренной мной телеге позволил Государю за время возвращения в Вавель ознакомиться с содержимым плана и поставить под него печать с росписью, велев начинать приготовления. Ответственные разбежались поднимать суету, а я воспользовался моментом:

– Отпусти в Мытищи, Государь.

Иван Васильевич скривился:

– Опять сбежать хочешь?

– Хочу, – спокойно признался я. – Мне в земли киевские ныне идти все одно, что огнем своим пожар тушить.

– Не пойдешь – скажут, что убоялся, – заметил Государь.

– Или что важен слишком, поэтому решил время не тратить, а своего ручного Царя отправить, – пожал я плечами. – Ты меня сам учил, Государь – люди любую чушь себе сами придумают, да цепляться за нее до последнего мига станут. Окажи милость, – поклонился. – Отпусти в Мытищи.

– От Мытищ до Данилы да Ваньки моего недалече, – прищурился Государь.

– К обоим съезжу, – улыбнулся я. – Даниле расскажу, как мы Жигмонда били, а Ивану Ивановичу подарками поклонюсь. А за ним – и Федору Ивановичу.

Федор мне больше старшего брата нравится, потому что очень любит читать и осмысливать. Настолько, что на лошади с саблей рассекать учится спустя рукава.

– А опосля? – поинтересовался Иван Васильевич.

– А опосля – по конке своей домой, с детками нянчиться да глядеть, чего там мой люд ученый без меня напридумывать успел, – развел я руками. – Мне, если на чистоту, бунты и смуты на Руси меньше всего нужны, потому что власти и влияния у меня больше не станет, а вложения мои и компаньонов моих пламенем полыхнут – мы в долгую их планировали, с окупаемостью в полтора-два десятка лет.

Преувеличиваю, но только ради наглядности. Царь помолчал, пожевал губами и взял себе время на подумать:

– Ступай теперь, думать стану.

Поклонившись, я в прекрасном расположении духа направился в свои апартаменты, командовать сборами. Государь решение уже принял, осталось утрясти его в голове. Смута и потенциальные интриги – предлог, мы оба это знаем. Иван Васильевич чисто по-человечески давно и надежно ко мне прикипел, вот и возит за собой всюду. Скучать будет, и я по нему буду скучать – сложный у него характер, но с такой исполинской ношей на плечах иного и быть не может – сожрут и не подавятся. Себе же на горе сожрут, потому что вместо стратегического мышления у них тестостерон и желание хапнуть побольше здесь и сейчас.

Но мне-то с этого что? Я домой еду! К жене! К деткам! К любимым проектам! Путь будет долгим, но покажется не таким – особенность любого возвращения домой. Стоп, а где Ураз?

– Гриш, найди пасынка моего.

– Пригласить, Гелий Далматович?

– Пригласить, да.

Пока искали и звали пасынка, я успел подписать и пропечатать заранее приготовленный пакет указов. Первый и важнейший – половина моих людей под командованием Дмитрия пойдет давить бунт вместе со всеми. Другие указы – сопутствующие и обеспечивающие, в основном бухгалтерия: контингенту нужно чем-то питаться и чем-то стрелять.

Вошедший в кабинет Ураз мне не понравился: рукава кафтана испачканы, с сапог на чистый ковер стекает грязь, щеки пасынка – красные, а сам он пошатывается и распространяет спиртовые миазмы.

– Да вы, батенька, нарезались, – не удержался я от классики.

– За победу над… Ик!.. Врагами Государя пили, – поделился он.

Грешно, но хотя бы не в пост. Ругать не буду, смысла нет.

– Поехали домой, – предложил я.

– Какой дом, когда… Ик!.. Неспокойно на Руси Святой? – удивился Ураз.

– Битв славных не будет, – предупредил я. – Будет медленная и грязная беготня по лесам со стрельбой в голожопых нищих крестьян. Много ли в этом доблести?

Ураз икнул, его глаза округлились и, схватившись за живот, он оросил ковер содержимым желудка.

– К лучшему, – не расстроился я. – Гришка, барчука умыть, заставить выпить хотя бы ковш воды и спать уложить.

– Я к своим пойду! – пробурчал Ураз, вытирая рот рукавом – К воинам! Я, как ты, в мыслильне портки просиживать, не хочу!

– Иди, – махнул я на него рукой.

А что мне, в веревках его домой везти? Вырос мальчик, «своих» нашел, а я в его глазах – кто-то вроде дьяка получаюсь. Недалек от истины, но взгляд на нее у нас разный – я вижу в этом доблесть, а он – серость.

Ураз ушел, запнувшись о порог, а я подхватил папочку и вышел в другую дверь – в опочивальню.

– Ковер-то стирать, Гелий Далматович? – спросил Гришка.

Не наш.

– Стирать, – решил я.

А то некрасиво получится – пришли русские в славный Вавель, нагадили да ушли.

Заодно отдав помощнику пакет указов, я самолично сковырнул сапоги и лег на кровать. Дернув веревочку, спрятался от мира за балдахином. Прекрасная метафора, кстати – будучи источником ресурса, я давно оброс системой его распределения. Эта же система отгораживает меня от реальности. Приходится много лезть в самые низы документооборота, потому что плохие новости без попытки их «правильно» оформить мне приносить люди так и не научились.

Прикрыв глаза, я улегся поудобнее. Вздремну пару часиков, а там и к Государю пора, прощаться.

* * *

Мне не нужны грамотки, чтобы лучшие люди города начали шевелиться задолго до моего появления. Брат Царя по крови, о правую руку сижу, сам богат несметно и аурой подавляющего могущества окружен – хожу, где хочу, делаю почти все, что вздумается, а управы на меня окромя Ивана Васильевича во всем мире нет.

Городу Люблину, первой моей остановке на пути домой, бояться, впрочем, было нечего – не успели еще стихнуть шаги русского войска, не успело как следует устроиться и начать воровать новое начальство. Страшно – и место новое, и возвращения Ивана Васильевича этим маршрутом ждали.

Жизнь в городе и окрестностях бурлила так, что я пребывал в отличном настроении, любуясь этим с дозорной башни западных ворот. Оставшиеся, вернувшиеся и новые жители за минувший остаток весны и начало лета успели обжить дома, наклепать телег с инструментом и даже успешно справиться с поздней посевной – грех не справиться, когда одной лишь землей и жив.

Ведущие в город дороги ныне заполнены телегами, а каждый свободный кусочек придорожного пространства – скотом. Тысячи коров, быков, коз, баранов, лошадей. Это – основной товар Люблинской ярмарки, которая началась пару дней назад и продлится еще седмицу. Призвана напомнить всему региону, что Государь торговлишку нисколько не душит, а напротив – мыта взымает меньше, чем жадная шляхта.

Юг Руси ныне парализован бунтом, но плох тот купец, кто не сможет караван от Черного или Балтийского моря до сюда провести не сможет. Прибывшие с севера – в большинстве, но и грузы южных специй, персидских ковров, китайских изделий и прочих Черноморских даров в изрядном количестве. И огромное количество венгерских товаров – в коренные владения Жигмонда мы не ходили, поэтому транзит через них осуществляется спокойно.

– Ляпота, – оценил я виды и убрал подзорную трубу, повернувшись к главному городскому воеводе. – Приятно видеть, что порядок поддерживается даже при таком скоплении людей.

«Профильный» комплимент Евгению Антоновичу понравился, и он поклонился, попытавшись спрятать улыбку за скромностью:

– Спасибо на добром слове, Гелий Далматович. За тем Государем и поставлены, порядок держать.

Я повернулся к городскому голове. Согласно актуальным административным правилам, городской голова – должность выборная, с пятилетним сроком. Стоящий передо мной Семен Федорович, «сын боярский», не выбран, а временно назначен свыше – на те же пять лет, потребные для приведения жизни в Люблине к общерусскому знаменателю.

– Ярмарка пользуется успехом. Отрадно видеть, как оживают новые территории Святой Руси.

– Сердце радуется, Гелий Далматович, – согласился со мной Семен.

– Идем, пройдемся по рядам торговым, посмотрим-послушаем, чем люд живет, – направился я к лестнице из башни.

Спустившись по лестнице и выбравшись на солнышко, мы оказались среди телег и людей.

– Тридцать голов, – пересчитал дьяк коров рыжебородого купца, вписал число в шаблон грамотки (типографская работа!) и отдал купцу. – Мыто вон там уплатить, – указал на следующий стол. – Следующий!

Запахи вокруг стояли малоприятные – пот, навоз, пыль, пот, но мой нос все равно ловил их с удовольствием, ибо там, где такой концентрат запахов собирается, там и жизнь идет как положено.

Мы прошли чуть дальше, и я не постеснялся сунуть нос в наполовину заполненные монетами разных стран сундуки – мыто собирается, и по мере надобности отсылается под охраной в ратушу. Документы смотреть не хочу – долго, скучно и без толку, потому что от выкорчевывания мелких взяточников на местах система не оздоровится – карать нужно с размахом, вот тогда страх хоть как-то удерживать будет.

У коновязи одетый в потертые домотканые одежды крестьянин рассматривал зубы каурой лошадки. Смотрит так, словно от этого зависит его жизнь, и конкретно здесь так оно и есть – для какой-то части посетителей ярмарки успешный торг приравнивается к пережитой зиме. Личный престиж я всегда не прочь поднять, поэтому следующие за мной помощники одаривают монетками рублевого номинала всех встречных. Достался рублик и крестьянину, и я уверен, что всех, кто впредь захочет рассказать ему об «Антихристе», он будет посылать подальше – активно или тихонько, про себя, в зависимости от ситуации.

Торговля скотом занимает окраины города и его окрестности. Вглубь такое количество пускать нельзя – банально не влезут, потому что Люблин застроен по-средневековому, то бишь с узкими, извилистыми улочками и хрен пойми как натыканными вдоль них домами и дворами. Те из последних, кто может именовать себя «ремесленными», нынче гребут деньги обеими руками. Вон кузня, около нее пяток требующих починки телег. Такая же картина около всех кузниц города и округи.

Среди звона молотов слышались звуки торга на всех диалектах русско-польской речи с вкраплениями латыни и древнегреческого.

– Тут работы-то…

– Не нравится – иди к другому!

– Вот здесь отломилось, сколько за работу возьмешь?

– Гелий Далма-а-то-ви-и-ич!!! – раздалось откуда-то справа.

Дружина напряглась и плотнее сомкнула ряды. Посмотрев на пробирающегося сквозь толпу и продолжающего взывать ко мне пожилого мужика с пышной, красиво убранной бородой, я узнал и улыбнулся:

– Здравствуй, Матвей!

Дружина расступилась, и купец с поклоном подошел к нам.

– Знакомься, Семен Федорович. Сей – купец Матвей, очень давний мой знакомец. Едва попав на Русь, я у Матвея и его сыновей бумагу да шкуры волчьи на зиму покупал. Добро сторговались тогда, по совести.

– Таким гостям в славном городе Люблине мы рады всегда, – изобразил городской голова дружелюбие.

– Судя по тому, каким тебя пред собою вижу, дело твое живет, – заметил я.

– Милостью Государевой, – поклонился Матвей.

– Пройдись с нами, Матвей, расскажи где и чего видел, – пригласил я.

Купец обернулся и с тоской посмотрел на стоящие у кузнечного двора телеги.

– Поломались? – догадался я. – Петька! – позвал помощника. – Телеги купца Матвея к моим обозникам переправить, пущай починят.

– Спасибо тебе, Гелий Далматович, – поклонился Матвей.

Мы пошли дальше, и купец принялся за дело:

– Когда по Руси клич прошел, что пути через Каспий и море Черное ныне открыты, я распродал все, что было, сына старшего на делах оставил, да по Каспию к персам поплыл. Обернулся с прибытком, но малым – интересно в землях персидских оказалось, поэтому товары я прямо в Астрахани продал, а сам поплыл обратно. В этот раз надолго задержался – ходил по улицам, язык их невнятный учил, да торговался умелее, чем в прошлый раз, ибо цены знал по обе стороны Каспия. Обернувшись, в Астрахань товар не повез, а на струги погрузил да вверх по Волге пошел. По всем городам волжским ныне персидские товары ходят, посему со стругов перегрузил добро на телеги, и на них в Рязань привез. Вот там, на ярмарке, распродался так, что ранее никогда в жизни таких деньжищ в руках не держал.

От дворов кузнечных мы тем времени дошли до гончарных. Гончары тоже не в обиде – горшки, миски и прочая утварь расходятся молниеносно, для личного использования или перепродажи в других местах. У кожевенников и вовсе праздник – человечество до одного из основных материалов жадно до неприличия, и кожи на прилавки частенько попадают недосушенными и воняющими аммиаком. Плевать – в пути высохнут, загружай!

– Но то давно было, а ныне на товарах заморских так хорошо не заработать, – вздохнул Матвей. – Времена были такие, что капиталы в воздухе висели, только руку протяни.

– В начале нового дела выгоды больше, но и опасностей немало, – кивнул я.

– Ох, немало! – согласился купец. – Одних только моих знакомцев без следа не менее десятка сгинуло, и это я больших считаю. Иные и упоминания не стоят, храни их душу, Господи.

Перекрестились, и я спросил:

– С малым прибытком ныне торгуешь, стало быть?

– Менее и свет не видывал, Гелий Далматович, – изобразил скорбь Матвей. – Спасибо за милость твою великую – за телеги платить не придется, хоть что-то в мошне домой привезу.

Я рассмеялся и повернулся к городскому голове:

– Какого купца не спроси, каждый вот-вот по миру пойдет, но отчего-то продолжает добро туда-сюда многие лета возить.

Семен засмеялся вместе со мной, и я повернулся к довольному нашей реакцией Матвею:

– Ежели до послезавтра здесь задержишься, в ратушу приходи, к девяти, квасу с пряником отведаем.

С видным купечеством завтракать буду, авось и найдет там Матвей возможность для роста.

– Спасибо за милость твою великую, Гелий Далматович, – поклонился он. – Непременно приду.

Я махнул Матвею рукой, и он нас покинул. К этому моменту мы оказались возле пекарни. Почти небывалое для этих веков препятствие – очередь перед входом – мы миновали благодаря рангу. Немного поговорив с хозяином – коренной Люблинец, пекаренку еще дед построил – я выкупил все, что нашлось, и через своих раздал неслучившимся покупателям. Разломив пополам булку, я увидел, что из-за спешки ее не дожарили, и скормил Семену Федоровичу – городской голова угощение принял с поклоном и пышной благодарностью, отчего мне стало немного стыдно. Ничего, ужин с лучшими людьми города готовят мои повара – вот за них краснеть не придется.

Дальше – торговые ряды. Сердце ярмарки. Концентрация запахов и звуков такая, что голова кружиться начинает. Разнообразие товаров и людей достигло пика – от совсем бледных поморов до почти черных выходцев с Оттоманщины. Отдельные ряды для венгров заставили подумать о том, что на войну Жигмонда с Русью его торговцы клали огромные бутыли с неплохим венгерским винишком. Прикуплю пяток бочонков, пожалуй, для гостей малой важности.