Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 133 (всего у книги 348 страниц)

– Шесть! – уверенно заявил он.

– Шесть, – подтвердила София. – А у Чернавки мельничной?

– Семь? – предположил малыш.

– Подумай еще, – предложила София.

– Восемь, – этот ответ был гораздо увереннее.

– Ежели у Чернявки восемь, у Рыжухи – шесть, а Плошка промеж них размером, сколько у нее может быть щенков? – попытался выдать задачку и Ураз.

Очень сложную для малыша, но мы не лезем – без сложностей нет роста. Андрюшка перебирал пальчики долго, не забывая тоскливо коситься и вздыхать на пряники, а потом брякнул наугад:

– Четыре!

И нам ничего не оставалось, кроме как принять его ответ и наградить пряниками.

Глава 25

К концу лета, когда часть урожая собрали, а иную просто оценили, выяснилось страшно – если даже у меня тут, на свежей еще земле, да с унавоживанием и поливом урожай сильно меньше ожидаемого, то что творится по всей Руси? Зима нынче была долгая, холодная, но весна с летом как будто обычные. А учитывая, что мы прогноз составляли по собственному прошлогоднему урожаю, ситуация совсем аховая – и тот-то скромнее позапрошлогоднего был.

Медленно, почти незаметно, но мы оказались там, где и «планировали» – в «худых временах». Инфраструктура, слава Богу, готова – склады полны, и это верно как минимум для крупных городов. Где-то вдалеке, куда Государевы ревизоры (взяток да подарков не берут, ибо знают, что за этим сразу последует казнь) не добрались, местные хмыри могли припасы и «попилить», но тут уж ничего не поделаешь – когда мужики их на вилы поднимут, это не спасет от голода, но мир вообще несовершенен.

Помогает и Цареградское наследие. Годами со всего мира потихоньку стягивались корабли с зерном. Не будь освобождения от пошлин, пришлось бы грустно от чрезвычайно низкой «внутренней» цены на оное, а так – ничего, только склады пухли. Мельничное дело нынче на Руси в небывалом почете – смалывать нужно много, поэтому создаются нужные прямо сейчас, но избыточные буквально через пятилетку мощности. Нету в сем злого умысла, один лишь рынок, одна из сфер которого начала выглядеть очень перспективно. Потом кто-то разорится, кто-то окрепнет, и баланс выровняется, а пока я позволю себе порадоваться, что хоть свеколка уродилась как надо, а она у нас и в окрестностях в этом году доминирующая культура – сахарное производство пожирает сырье так, что все запасы на тысячи верст вокруг уже выгребли, а заводику все одно весь август пришлось простаивать.

В Мытищах я просидел почти все лето – в Москве дела кончились, на Двор и пиры никто не приглашал, а значит впервые за долгие годы мне нужно самому ехать в столицу. Выпал из больших процессов, а плохой урожай вызывает беспокойство за Русь. Аппарат государственный у Ивана Васильевича построен крепкий, недавно масштабно и кроваво (а значит назидательно) чистился, поэтому я уверен в том, что проблемы решаются в штатном режиме. Или замалчиваются начальниками на местах, что является неизбежным злом. Не переоцениваю себя, но вдруг пригожусь чем?

И повод есть великолепный – Новый год на носу, и пусть отмечать его я собираюсь с семьей в окружении гуляний по всем Мытищам, съездить поздравить друзей и Ивана Васильевича не только можно, но и нужно.

– В Москву поеду, – сообщил я супруге ранним утром двадцать восьмого августа.

– Езжай, милый, – не открывая глаз ответила она и перевернулась на другой бок, закутавшись в одеяло.

Она у меня скорее сова, чем жаворонок.

Выбравшись из теплой постели, я вышел из опочивальни, умылся и оделся при помощи слуг, зашел в детскую, чмокнул спящего Андрюшку в щеку, немного постоял у качающейся при помощи няньки Матрены колыбели с Настенькой, не решаясь чмокнуть и ее, и направился командовать сборами.

В первую очередь, конечно, подарки.

Средневековые люди уже давненько научились красить стекло в рубиновый цвет, но делали это кустарно, с очень плавающим качеством, а потому большого развития эта сфера не получила. Нам с моими учеными ничего не пришлось изобретать – «трофейные» византийские стеклодувы знали технологию, а я умею налаживать производственные процессы. Месячишко попыток, и вуаля – «конвейер» заработал как надо.

Государь станет первым, у кого появится «камень огневой», и я месяца три не буду продавать уже накопленные изделия, чтобы он успел прочувствовать свою исключительность.

В первую очередь – большая чаша «потир». Тело ее выплавлено из золоченого серебра. По поясу – вставки с красным хрусталем. Гладкие, без претензий на фальшивый камень. Это – не поддельные рубины, а отдельное, красивое и гордое изделие! Внутри чаши гравировка: «Во здравие державы и Государя ее».

Второе – складень с корпусом из темного серебра и фоном из красного хрусталя. Третье – четки из той же новинки. Шикарно получились – не блестят, но светятся, приятно холодят руку и гладенькие настолько, что хочется их сунуть в рот и немножко погрызть.

Четвертое – конечно же набор посуды, которым, если ему понравится, Государь украсит новогодний пир. В дополнение – набор «керосинок» с красными плафонами. Свет дают яркий, красивый, но в силу окраса зловещий. Это тоже может украсить новогоднее застолье – Иван Васильевич любит нагнетать.

Погрузка подарков заняла примерно час, солнышко успело выбраться из-под горизонта, а я велел позвать Силуана – духовника нужно регулярно показывать людям, это делает мою тень «антихриста» бледнее. Далее велел звать Тимофея и Ураза – пасынка тоже полезно показывать людям, но уже для закрепления его статуса в головах уважаемых людей.

Слуги и дружина заняли свои места сами, и наш караван на сотню человек покинул Мытищи под поклоны встретившихся работников. Ураз старался не зевать, ноги в стременах привычно работали во славу сохранения позвонков и задницы, и я столь же привычно мечтал о рессорах, которые позволят мне кататься как положено важному человеку – в карете. Без них трясет безбожно, и лучше уж верхом. Работы ведутся, прогресс есть, и однажды я навсегда распрощаюсь с седлом.

Следом за нами двинулась парочка купеческих караванов – тракт Москва-Мытищи оживленный, безопасный, но мужикам приятно прокатиться со мной, чтобы потом рассказать об этом всем желающим и не желающим. Может и договориться с кем-нибудь выгодно поможет: никаких реальных бонусов «с Греком до Москвы недавно ездил…» не дает, но может впечатлить партнеров.

Доведенная до доступного человеческим рукам совершенства грунтовка стелилась под копытами и колесами, теплое солнышко потихоньку побеждало промозглую сырость в воздухе, окрашенные золотом и красным деревья радовали глаз, а каждый километр фиксировался путевым столбом на обочине, отсчитывающим оставшееся до Москвы расстояние.

С первым едущим в Мытищи караваном (соль везут, Строганов мне «чисто как своему» по хорошей цене ее продает) мы разминулись на втором километре. Затем, с другим, на четвертом, а после караваны начали встречаться так часто, что я перестал считать. Реже караванов, но регулярно – патрули из десятка дружинников. Спокойные места, добрым людом полнятся, но профилактика преступлений демонстрацией вооруженных до зубов суровых мужиков помогает сохранить такое положение.

Десять километров пути за разговорами с пасынком, духовником и телохранителем пролетели незаметно, и мы остановились отдохнуть у почтовой станции. Частокола нет и здесь – вместо него такой же, как дома, высокий дощатый забор. Ворота охраняются дружинниками – пошлины нет, платы за вход тоже, но в тетрадку особую записаться надо. Даже мне надо, но уже не для контроля трафика, а для придания записыванию почти ритуального ореола.

За воротами нас встретила огромная конюшня. Сначала была в три раза меньше, но поток людской настолько велик, что пришлось расширять. Малая часть конюшни отведена под «казенных» скоростных лошадок, почтальонам на смену, остальное – для гостей.

Нас много, конюшня почти заполнена, мы ненадолго, поэтому достаточно коновязей с корытами под воду и овес. Отдыхайте, зверюшки, хорошо поработали, а кобылке моей – яблочко за смирный норов!

Когда моя каурая красавица деликатно откусила кусочек яблока на моей руке, в конюшню вбежало трое мужиков средних лет. Первый – старший ямщик, держит пригляд за конюшнями. Крепкий, широкоплечий, с давным-давно обветренным до точки невозврата лицом. Плотный суконный кафтан темно-коричневого цвета «приталивается» кожаным поясом с ножом в простых ножнах и связкой ключей от конюшен. На голове – простая темная шапка без меха. Все добротное, чистое и новое – я своим людям хорошо плачу и предоставляю «корпоративные скидки» на покупку нашей продукции, в том числе ткацкой. Ерофеем зовут.

Второй – трактирщик Ларион, выделяющийся на фоне остальных белым передником поверх кафтана. Тощий настолько, что можно быть уверенным – кушает столько, сколько положено, не «откусывая» от корпоративных продуктов напрямую. Опосредованно тоже не «откусывает» – у нас в Мытищах и «подшефных» объектах с бухгалтерией и ревизиями строго.

Третий – почтовый дьяк Гаврила Савельев. Из поповичей, поэтому грамотный. Давно в чиновниках ходит, поэтому успел ментально слиться со своими учетными книгами, ключами на поясе и висящей на груди казенной печатью. «Человек в мундире» до изобретения мундира!

После поклонов и приветствий старший ямщик попытался проявить инициативу:

– Сейчас освободим для ваших лошадок стойла, Гелий Далматович. Не знали просто, что вы нам милость великую своим приездом окажете.

– Не нужно, Ерофей, мы ненадолго, – пресек это я. – Людей добро выучил, овес насыпали раньше, чем мы спешиться успели, – добавил, чтобы он не суетился.

Не люблю лишних движений.

Ямщик просветлел лицом и поклонился, а инициатива перешла к трактирщику:

– Велите обед подать, Гелий Далматович? Откушайте у нас, окажите милость.

– Обед – это надо, – поощрил я его улыбкой. – На пятнадцать человек накрывай, Ларион.

Я, Ураз, Силуан, Тимофей и десятники.

– Сей же миг накроем, Гелий Далматович, – с глубоким поклоном убежал трактирщик.

Спокойно дождавшийся пока те, кому больше надо, покажут себя начальству, дьяк с поклоном доложил:

– На станции все в порядке, Гелий Далматович. Почта идет без задержек, свежие лошади всегда в достатке, жалоб за последний месяц не поступало.

Мог бы и не докладывать на самом деле – я ему доплачиваю сверху положенного из казны, чтобы разлада в «тройке» управляющей не было, но он мне не подчиняется, ибо Государев человек. Чистый жест уважения.

– Добро́, Гаврила Савельевич, – кивнул я. – Спасибо. Откушаешь с нами?

– Спасибо за милость твою, Гелий Далматович, – глубоким поклоном выразил он согласие.

– Догони Лариона, пущай еще прибор на стол добавит, – отправил я в трактир ближайшего слугу.

Опытный дьяк еще раз поклонился – в этот раз временно прощаясь – и свалил, чтобы не мозолить важному человеку глаза дольше необходимого.

Еда в трактире простая, но добротная: картошечка с маслом и котлетами, «суп дня» – нам выпал гороховый – свининка и тощие средневековые куры. Есть и каши, полный набор, но нам их, неведомым трактирским чутьем почувствовав наши желания, не дали. Котлеты с картошечкой – это такой столп общепита, что его ничем не перебьешь! А здесь это – очень дорогой и редкий продукт, потому что системные усилия по завозу на Русь и раздачи людям семян начались совсем недавно. То, что на столе – выращено на опытных Мытищинских делянках. Полтора рубля за порцию между прочим! На десерт – румяные пирожки с яблочками и щавелем да веселые рассказы дьяка, который за годы карьеры успел немало их накопить.

* * *

Как-то так получилось, что в палатах Государевых я присутствую даже когда меня нет. Печки, стекла в окнах, «керосинки», внедренная мной система двойных дверей и «тамбуров» перед отапливаемыми помещениями, стандартные удобные лавки для коридоров, звонкие золоченые колокольчики для вызова слуг (странно, но до меня такого не было) – все это тонким слоем размазано по самому Дворовому бытию, становясь незаметными и незаменимыми.

В кабинете Государя это особенно заметно: Иван Васильевич работает за подаренным мной столом с глубокой столешницей с бортиком по краям, выдвижными запирающимися ящиками и наклонной вставкой под письмо, позволяющей Государю сохранять свою гордую осанку. Сидит при этом на подаренным мной же «рабочем троне», эргономичная форма которого и идеально подогнанные под немалый Государев рост подлокотниками вывели удобство работы с бумагами на новый уровень. Украшен драгоценными камнями и золотом из византийских трофеев.

Канцелярию Иван Васильевич хранит в изготовленном в Мытищах канцелярском ящичке. Массивный, украшенный изящной серебряной резьбой ларец содержит в себе всё, что нужно для письма, и рука после пары дней обучения сама знает, куда тянуться.

У стен – высокие шкафы. Подальше от Государя – картотечные, две штуки по сорок таких же дивных ящичков. Поближе, где надо красиво, с убранными за стеклянные дверцы полками. Заставлены книгами, которые Государь изволит читать в мыслильне и – снова – нашего производства папками, из тонких деревянных дощечек с налепленными на корешок бумажками. Сам Государь в ящиках не копается, но оперирующий ими ручной дьяк теперь демонстрирует чудеса производительности.

Когда что-то новое появляется у Царя, элиты возгораются желанием скопировать

– Долго же ты своим ликом палаты наши не озарял, – подколол меня Иван Васильевич, когда после трехчасового ожидания я получил возможность попасть к нему на прием.

Важный у нас Государь, шапку в коридоре даже меня ломать заставляет. Не обижаюсь – рад мне будет Иван Васильевич, просто трон обязывает.

– Не из злобы, Государь, но ради дел для державы твоей полезных, – «повинился я». – Дозволь похвастать плодами их, окажи милость.

– А чего это без сования носа в дела наши да разговоров длинных? – в шутку напрягся Государь.

Надеюсь, что в шутку.

– Так голод грядет, негоже в такой момент Государю мешать, – развел я руками.

– До голода далече пока, – оптимистично заявил он, наклонился вправо и пошуршал ящиком.

Тихо и легко ходят по тщательно выровненным, врезанным в корпус стола направляющим из бука при помощи щедро смазанных воском бегунков из рога. Когда много лет ворочаешь ящики «старого образца», переход на такие сам по себе приносит маленькое постоянное удовольствие.

Иван Васильевич шлепнул на стол нашего производства кожно-деревянную папку с золочеными застежками, и тяжесть шлепка сообщила о том, что внутри не меньше пары сотен листов нашей бумаги.

– С собой в Мытищи прихвати, – велел он.

– Спасибо за доверие, Государь, – я поклонился, а заодно прочитал надпись в оставленном без кожи прямоугольном окошке папки.

Шапка – «Академия Наук». Название – «Челобитные о деньгах на диковины». Ниже – имя сборщика папки, номер для будущего помещения в архивы и дата. Аж июнь! Это – мой личный проект для поиска средневековых Кулибиных, и его должны были доставить мне прямо в день завершения годового сбора заявок со всей Руси. Почитать взять изволили Иван Васильевич, да в делах замотались и оставили Русь без потенциальных гениев на три лишних месяца. Впрочем, я мог бы дьяка и сам дернуть, но тоже в делах замотался.

Заменив легкое раздражение на внутреннее удовлетворение от того, что Государь лично на мои дела поглядывает, а значит масштаб у них достаточный, я спросил:

– Много диковин интересных?

– Далее выжимки не читал, – признался он. – Затерялось в столе. Снизошел бы к нам, грешным, раньше, авось и вспомнил бы.

Тьфу, обиделось дитятко! Буду и дальше по два-три месяца безвылазно дома сидеть, будет мстить воровством документов стратегической важности. Но даже приятно: целый Государь Всея Руси по мне скучает.

– Трудишься за всю Русь, Государь, – начал я ритуал извинений. – Не представляю даже, сколько на тебе забот.

– Поболее, чем у лентяев подмосковных, – приложил меня Иван Васильевич.

Крепко обиделся.

– Ох, ленив, прости-Господи, – перекрестился я на золотой иконостас.

Это уже не мое, а из Царьграда.

– Денно и нощно о прощении молю да пинаю себя нещадно, – продолжил каяться. – В кровати будто бес сидит, опутывает за ночь, да утром вставать не дает.

– Не юродствуй, – благодушно отмахнулся Государь.

Начал оттаивать.

– Ни капли юродства, Государь, вот те крест, – с чистой душой, ибо и впрямь ленюсь многовато, перекрестился на иконостас снова. – Знаю – поболее делать могу, да в лени с чревоугодием аки свин погряз.

Иван Васильевич фыркнул.

– Буду и далее пинать себя нещадно да Господа о прощении молить, а покуда, окажи милость, порадуй мастеровых моих вниманием к трудам их, а меня – улыбкою на суровом челе твоем.

– Ласков ты, Гелий, будто кот, что сметану почуял, – приложил меня Царь слабее.

– Коли сметана добрая, отчего бы и не почуять? – с улыбкой развел я руками. – А коли хозяин строг, так и кот ведет себя чинно.

Фыркнув веселее, чем в прошлый раз, Иван Васильевич меня простил:

– Показывай, чего там мастеровые твои наделали.

Подарки Государю понравились, и он наградил меня повелением остаться в Москве на седмицу. Придется звать семью – на Новогодний пир баб да детей не пустят, но я потом с ними отдельно к Даниле с Никитой в гости съезжу, посидим по-семейному.

– Лампы да посуду на пиру подать, – велел слуге Иван Васильевич, и, прихватив посох, повел меня к выходу из кабинета. – Идем, воздухом подышим, а то с утра здесь сижу, света белого не видел.

И мы пошли ловить остатки клонящегося к горизонту солнышка.

Глава 26

После Заутренней и легкого завтрака двадцать девятого августа делать Даниле Романовичу сюрприз со мной отправился Государь, тем самым сняв с меня «хуже татарина» – ему незваным являться к кому угодно и когда угодно, и предлогами заморачиваться не обязательно. Здорово, когда ничего кроме радости от твоего появления подданные испытывать и не могут! И плохо, когда твое присутствие для передачи некоторым твоим людям важных подарков становится почти необходимым – протез принесет Захарьину столько радости, что часть ее нельзя не «переключить» на себя, а то вдруг людишки решат, что Государь им более и не нужен?

Данила завороженно смотрел, как укрепленная латунью кожаная перчатка на его покалеченной руке сжимала и разжимала три искусственных пальца вслед за двумя уцелевшими настоящими. Совсем не уровень бионических протезов из моих времен, но здесь и сейчас…

– Саблю мне! – решил проверить обновку на самом главном.

– На-ка мою возьми, – оказал ему великую милость Государь.

То еще оружие – вся стоимость в золото с каменьями ушла, на сталь нормальную не осталось. Впрочем, для понта предназначена, не для боя.

Данила с поклоном принял сабельку, перехватился здоровой, правой рукой за основание лезвия, вложил рукоять в руку левую и сжал здоровые пальцы. Почти без задержки, с мягкими щелчками, повинуясь вжатому большим пальцем рычажку, ожили механизмы, зафиксировав хват и натянув кожу перчатки. Аккуратно, не веря, что протез выдержит, Данила отпустил лезвие и медленно поднял меч вертикально, держа одной лишь левой. Сквозь невозмутимое недоверие на его лице медленно, но верно проступал восторг. Отбери на пару лет у человека то, чем он с рождения пользовался, а потом верни хотя бы бледную тень, и можешь быть уверен: он за это всю жизнь будет благодарен.

Ох, «всю жизнь»… Сдает Данила. Я помню его крепким пожилым мужиком, а теперь он потихоньку сохнет и поседел как лунь. Время точит даже богатырское здоровье, и я как могу гоню прочь мысли о том, что однажды Данила нас покинет.

Сабля описала в воздухе первый, осторожный, простенький круг. Второй круг – со свистом, уверенный. Вместо третьего – серия тренировочных движений навроде тех, что отрабатываем мы с Уразом под руководством мастера-мечника Андрея. На лице Дворецкого сияла улыбка, прекрасно гармонирующая с намокшими от радости глазами.

– Руки мы тебе вернуть не в силах, – заявил Государь. – Но людей верных не забываем.

Ловко обобществил мой подарок, даром что не коммунист, а самодержец. Остановив саблю, Данила опустился на колено, склонил голову и протянул ее хозяину, глухо попытавшись подобрать слова:

– Государь… Рука сия… – он всхлипнул.

– Встань, Данила, – ласково велел Государь. – Не за тем пришли. Ты на стол подать вели, да баньку истопить – забыл, что ль, как гостей привечать надо?

– Прости, Государь, – поднимаясь, «повинился» Данила. – Не из злобы сие – от радости великой.

– Понимаю сие, – улыбнулся ему Иван Васильевич, и Дворецкий принялся отдавать слугам приказы.

– Замеры, Гелий Далматович, – шепнул мне мастер Мануил Калинник.

Тоже «трофей», мастер тонкой механики, командовал коллективом из кузнеца, кожевенника и часовщика.

Я легонько махнул рукой – помню – и, дождавшись, пока Данила закончит, попросил:

– Сними перчатку, Данила. Мастер Мануил, – кивнул за спину. – Работал по замерам руки твоей еще тогда, когда раны обрабатывали. Подогнать нужно, чтоб не давила нигде.

– Та не давит, – отмахнулся боярин.

Ну дуб, что с него взять? В поисках рычага давления я посмотрел на Ивана Васильевича.

– Сними, Данила, зачем мастера обижать? – попенял Государь. – Дай ему работу свою до ума довести.

Мануил благодарно поклонился, а Дворецкий с неохотой протянул ему руку. Мастер аккуратно развязал ремешки, стянул перчатку и попросил:

– Дозволь руку твою посмотреть, Данила Романович.

Вот что мне в моих «трофеях» нравится, помимо очевидной профессиональной пользы, так это очень быстрое освоение русского языка. Логично – человек 24/7 погружен в чужую языковую среду, и это помогает быстрее адаптироваться. Ценой стресса, непонимания и ошибок, но тут уж ничего не поделаешь.

Данила протянул хорошо зажившую, но уродливую «клешню» с хорошо заметными следами там, где протез давил и натирал. Лишь бы мужественно терпеть, блин! Согласен, за почти работающую руку это малая цена, но зачем мучиться, если можно не мучиться?

Мастер извлек из сумы блокнотик с «карандашом» и, поглядывая на руку, сделал заметки. Закончив, он поклонился:

– Спасибо, Данила Романович. Прошу тебя обождать до утра завтрашнего.

Тонкая работа, на уровне долей миллиметра, но Мануилу она по плечу.

– Спасибо, Мануил, – поблагодарил боярин, и мастер нас покинул вместе с перчаткой и блокнотом.

Данила пару секунд смотрел ему вслед, словно боясь, что чудо не вернется, а потом вспомнил о важном:

– Государь, Гелий, пойдемте в трапезную, стол поди накрыт уже.

– Это дело, – одобрил Царь, поднявшись из кресла и прихватив посох.

Чисто архимаг – без посоха даже в уборную не ходит. Покинув подчистую слизанную у меня в плане дизайна горницу, мы переместились в трапезную. Я кушать люблю в горенке, но трапезная у меня есть, и ее Данила тоже сплагиатить не постеснялся: большие застекленные окна, мои удобные стулья с мягкой обивкой, и я уверен, что блюда готовят по моим кухонным заветам: по технологическим картам и без лишней, унаследованной от предков, суеты.

– У меня для меньшого твоего подарок есть, – сообщил я Даниле.

Три с хвостиком годика Алешке, почти ровесник моего Андрейки и Государева Василия.

Сверившись с выражением лица Ивана Васильевича, Дворецкий ответил:

– Спит покуда Алешка, опосля обеда разбудим.

Стол и впрямь успели накрыть, но без горячего. Классический салатик из капусты с огурцами, морковкой и луком был заправлен оливковым маслом. Рядом – тарелочки с тонко и красиво нарезанными кругляшками колбасы, ломтиками копченого мяса и сыра. Отдельно – тарелка с белым, восхитительно пахнущим горячей свежестью хлебушком. В кувшинчиках – разбавленное вино и квасок трех видов. Скромненько, но со вкусом!

Я с удовольствием понюхал горбушку, проверил ее плотность и упругость пальцами, откусил теплый кусочек мякиша и помял его языком во рту, ощущая легкую кислинку и обволакивающее тепло теста.

– Хорош хлебушек! – честно похвалил и спросил. – Хорош ли урожай на землях твоих нынче, Данила?

– Скуден, – ответил он и тоже взял хлебушка, левой рукой, с тоской поглядев на нее.

Привык давно, но после перчатки снова ощутил горечь утраты. Усилием воли отогнав ее, боярин продолжил:

– Не пропал, слава Богу, – перекрестились. – Но и радости не принес. Колос мелкий, зерно легкое. Не токмо у меня, но и на землях твоих, Государь. Не беда покуда, но ежели в следующем году хуже станет – беде быть. Склады покуда велено не отворять. Сказывают – волнуются мужики, на ярмарках зерно да соль на все деньги покупают.

Значит скоро обрушенные колоссальным импортом цены на хлебушек поползут вверх. Было бы разумно велеть своим ручным купцам придержать наш корпоративный запасец, но я не стану – деньги это единственное, что у меня есть в избытке. Пущай народ закупится, реализуя послабления в податях. Со Строгановым надо будет поговорить, чтоб с ценами на соль не лютовал – он нормальный мужик, не откажет в срезании части маржи, и это сильно повлияет на рынок в целом. Я к нему так и так собирался, с подарками, а теперь еще предложу влиться в стекольный бизнес – он себя настолько хорошо чувствует, что даже очень большой и влиятельный партнер-конкурент не повредит.

– Не такие уж и «худые» лета получаются, – заметил Государь, прожевав и проглотив ложку салата. – Заботами султана до погожих лет дотянем.

Понимает, что без горы Цареградского бабла пришлось бы гораздо хуже. Невозможно накормить всех голодных, невозможно вручную проконтролировать каждый мешок зерна, поэтому мы и не пытаемся: хлеба на Руси нынче полно, от податей крестьян освободили, склады набили, а дальше будь добр сам не плошай.

– Смилуйся, Господь, над душой его грешной, – перекрестился Данила, и мы перекрестились следом.

Нормальный мужик был Сулейман Великолепный. Ничего личного – просто политика.

– Сказывают и иное, – перешел Дворецкий к интересной мне теме. – За школы церковные тебе, Государь, шибко благодарны.

А как не быть, когда твоим пацанам (не смог пропихнуть образование для девочек, «домостроевцы» на дыбы встали) дают пусть не путевку в жизнь, но возможность влезть в абсолютно непредставимую еще пятью годами ранее штуку под названием «социальный лифт»? Даже зародыш массовой системы образования вызывает у народа чистейший восторг и искреннее желание молиться за здоровье своего хорошего Царя.

– Дремучими да неграмотными править не желаю, – скромно ответил довольный услышанным Иван Васильевич, который все те же пять лет назад ничего против «дремучих да неграмотных» не имел и вообще без «Цареградского опыта» относился к податному населению как положено в эти времена – как к скоту.

– Мне тут давеча на «академиков» твоих жаловались, – хохотнув, перевел тему Государь. – Напились да с дружинниками драться полезли. Просили указ по голове люд ученый не бить отозвать, мол, по телу лупцевать-то мягко, да без синяков на роже поутру человек и не помнит ничего, может и в другой раз по удали пьяной полезть.

Мы с Данилой рассмеялись, представив эту картину.

– Мыкаются бедолаги без места своего, – с улыбкой заметил я. – Человек без места что соломинка степная, гоняет его ветер, а бесы зацепиться норовят. Ничего, последний этажик достроить осталось.

Строится Академия наук на территории Китай-города и настолько контрастирует с имеющимися там постройками в плане архитектуры, что Государь по весне собирается весь Китай-город обновить, чтобы все здания были с колоннами и каменные. Потеряет сердце Москвы часть своего самобытного облика, в этакий мини-Петербург превратится, но Римское наследие заставляет соответствовать.

После обеда, как Данила и обещал, а Царь не противился, мы направились в горенку, где «подобрали» маленького Алешку и переместились на просторный, украшенный выложенными камнем дорожками, складами-хлевами и яблоневым садом двор Захарьиных.

В этот момент в ворота въехал Никита со своей дружиной, который при виде нас удивился и был вынужден спешиться подальше, чтобы подойти и поклониться Царю как положено. А вот последний не удивился и на поклон ответил вопросом:

– Дело сделал?

– Сделал, Государь, – поклонился Никита. – Честь по чести.

– Добро́, – кивнув, Иван Васильевич демонстративно потерял к начальнику своей охраны интерес.

Не знаю, что там было за «дело» – много их у Царя и «избранников», и у меня много, вот и не лезу куда не просят.

Тем временем мои слуги принесли простой дощатый ящик и поставили у наших ног.

– Это тебе, Алексей, – присев на корточки, сообщил я пацану. – Забава и упражнения для ног, – обозначил пользу, пока слуги вынимали из ящика завернутый в холстину подарок. – Откроешь сам?

Мальчик посмотрел на отца – молодец какой – получил одобрительный кивок и поклонился мне с умилительной серьезностью:

– Спасибо, дядька Герий.

Сложно Алешке «л» дается.

Малыш сдернул холстину, явив взгляду подходящий ему по габаритам – то есть маленький – трехколесный велосипед с деревянными колесами в железных ободах, кожаным сиденьем и кожаными ручками на руле. Ход тяжелый, вес великоват, но без подшипников и легких, недоступных нам пока сплавов, ничего лучшего не сделаешь. Ход тяжелый, но удовольствие генерирует легко – Государев младшенький, например, на таком уже полгода рассекает, пытаясь задавить нянек и дружинников.

– Как у Васирия Ивановича! – угадал Алешка, уселся и с натугой начал крутить педали. – Спасибо, дядька Герий! – не оборачиваясь, поблагодарил меня еще раз, медленно уезжая «в закат».