Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Глава 26

Вернувшись, я первым делом вернулся в свой шар. Пока я поднимался, внизу царила подготовительная суета. Очень организованная суета, и началась она совсем не с лихих маневров под дудки и барабаны – первым делом командующие расположенных на закрытых позициях гаубиц и катапульт открыли конверты с целями. Одно из главных наших ноу-хау.

Но первыми заговорили не они – повинуясь дудкам и взмахам флажков, заработали легкие передовые орудия на нашем правом фланге. Настоящих орудий там парочка, старые, их не жалко, а нужные для привлечения врага спецэффекты дают бомбочки и дымовухи. Получилось настолько достоверно, что я даже засомневался – не отдал ли кто приказ «усилить» ложную батарею настоящими пушками с настоящими расчетами?

Неудивительно, что европейцы клюнули – их центр ответил почти сразу. Полевые пушки рявкнули, по долине покатился тяжелый гул, перед нашей правой линией взметнулись фонтаны земли. Одно ядро попало в ложный вал, разворотив бревна и мешки с песком. Второе сбило фальшивый лафет. Третье ударило в поставленную специально для красоты пустую телегу, и та разлетелась так эффектно, что любой режиссер с радостью вставил бы такие кадры куда угодно. Метко бьют европейцы, и хорошо, что бьют не туда.

Из-за холмов ударили наши гаубицы. Тяжелые, дальнобойные. Грустно, что стреляют ядрами, а не снарядами. Чистая скорбь о нераскрытом потенциале, и о том, что стоит за термином «урон личному составу», я не думаю.

Невидимые стволы низко, грузно кашлянули, и над нашими позициями с воем полетели первые снаряды. Расчеты работают не по первым линиям и вообще не по людям, а по вражеским батареям – по свежим валам и местам, где итальянские инженеры слишком аккуратно разместили орудия, уверенные, что складка местности укроет их от прямой наводки. Правы так-то – от прямой реально укроет.

Первое ядро легло чуть дальше. Второе – ближе. Третье накрыло край вала, и я увидел в бинокль, как над батареей противника взлетело колесо. Смешно и страшно кувыркаясь, оно описало дугу и скрылось в дыму.

Корректировщики на шарах ожесточенно замахали флажками, передавая данные, и в этот момент полетели горшки с греческим огнем – уже не по артиллерии, а по аккуратно и кучно выстроившейся тяжелой коннице. Параллельно европейцы пытались понять, в чем дело – их шары и дирижабли набирали высоту, чтобы заглянуть за холмы.

Следующий ход сделали наши «небобойцы» – новое подразделение, не имеющее аналогов в мире. Мужики примерились пороховыми ракетами, подожгли фитили, и десяток ракет со свистом полетел в сторону вражеской «авиации», оставляя за собой длинные следы. Не попали, но корректировщики врага перепугались, временно забыв о прямых обязанностях.

Горшки летели, гаубицы ритмично рыкали, «небобойцы» развлекали вражеских корректировщиков, а наши передние линии начали уходить в заранее отмеченные сектора, из-за чего горшки с катапульт врага почти не нанесли урона. А вот наши – да, тяжелая конница была вынуждена унизительно для высокородного рыцаря шарахаться от очагов пламени и терять друзей, погибающих страшной смертью от «антихристова пламени».

Следом за первой пехотной линией вперед пошла вторая, ненужными сейчас, но вбитыми в подкорку перебежками, занимая канавы и низкие рукотворные насыпи. Десятники и сотники надрывали глотки, дудки орали, барабаны били, гаубицы рявкали, медленно но верно выбивая вражескую артиллерия и внося очень большое беспокойство – непривычно, когда с неба что-то кроме горшков на головы летит.

Красота!

Справа, из-за холма, вышло три сотни наших рейтар. Развернувшись широкой дугой, они пошли вдоль фронта поляков и литвинов, постреливая с относительно безопасного расстояния и давя на нервы. Старый, разбитый, сильно обиженный враг ожидаемо заволновался, начал перестраиваться и делать вид, что вот-вот ломанется вперед. Чистый понт – без приказа будут стоять и терпеть как миленькие. Командиры сработали отлично, не дав шляхте поддаться на провокацию.

На левом фланге тем временем зрела атака: венгерская и немецкая тяжелые конницы перестраивались у леса в глубокие линии. За ней шла пехота. Еще дальше, под прикрытием, двигались легкие пушки – европейцы хотели ударить через сухую дорогу у лесного края, возле болот, где у нас как бы слабое место.

Хороший, очень хороший план, и я бы сам на их месте поступил так же, если бы не знал, что еще с вечера наши инженерные части проделали отличную работу. Здесь отдельного упоминания заслуживает старый инженер Матвей Филиппович, который еще подростком пушки таскал, при Иване III – сообщив, что «это болото и черт не перейдет, прости-Господи», а потом придумав, как за ночь сделать так, чтобы болото казалось своим антиподом.

Европейцы тем временем нащупали огнем одну из наших настоящих передовых батарей. Два ядра легли рядом, третье влетело прямо в расчет. Зарядный ящик полыхнул, людей, железо и дерево разметало. Один расчет – не всё, и батарея в целом устояла и теперь споро перестраивалась, не давая европейцам бить по пристреленному.

Здесь наши «небобойцы» заимели первый успех – пара ракет угодила прямо в гондолу переднего дирижабля и взорвалась. Огромный огненный шар начал стремительно падать прямо на головы пехоты, обильно капая под себя содержимым горшков – боезапасом, который планировалось сбросить на наши головы.

«Капля» дирижабля стала последней – железное море Европы вздрогнуло, центр медленно, под барабаны, отправился вперед, польско-литовский правый фланг наконец-то получил возможность броситься на надоевших рейтар, вынуждая их отходить по дуге, а слева, у леса, тяжелая конница перешла с шага на рысь.

И это – тоже красота, но красота чужая, враждебная – крупные кони, упакованные в железо люди с пестрыми перьями на шлемах, ровные, будто огромной гребенкой прочесанные линии в живой массе, движущейся с пугающей синхронностью.

Наш левый фланг молчал: две стрелецкие бригады, саперы и расчеты легких батарей у болот как будто потеряли желание воевать. Венгры поверили или просто уже не могли остановиться – первые линии ускорились, следующие прибавили шагу, пехота с фашинами начала отставать, легкие пушки выкатывались к опушке, а позади уже тянулись новые массы.

Сжав рукой кромку корзины, я невольно начал молиться.

Наш пехотный авангард у болота начал отходить, имитируя трусость. Две роты снялись с места и подались назад, открыв дорогу вглубь болота, а один расчет для убедительности даже «потерял» старую, почти негодную пушечку.

Конница перешла на галоп, земля словно потемнела, блестящие линии вытянулись, разорвались на отдельные клинья, скорость таранного удара росла. Первые всадники выскочили на дорогу у леса. Хорошую, удобную, идеально-надежную с виду дорогу, и буквально через десяток метров передняя «пачка» коней провалилась по грудь – так, словно их втянула невидимая рука из-под земли. Следом в замаскированные ямы и канавы полетели другие, ломая кости, давя успевших первыми и насаживаясь на колья. Там, где еще мгновение назад была красивая атака, теперь бурлила и стонала сотнями голосов кровавая, конно-людская, каша, к которой присоединялись отчаянно пытающиеся затормозить новички, а сверху неумолимо приближался залп горшков.

В этот момент наш левый край заговорил: передние стрельцы поднялись из канав и открыли огонь по почти остановившейся, погруженной в проблемы физически и метафорически, коннице. Залп первой линии, следом – залп второй, за ней – третьей. Скорострельность «на круг» благодаря казенному заряжанию получается по средневековым меркам безумная. Следом грянули прямой наводкой, картечью, легкие пушки, а по скопившейся перед дорогой «пробке» из не знающих, что делать, венгров, прилетели ядра наших гаубиц и следующая порция горшков, поставив финальную точку в существовании этой части конницы.

Польско-литовский фланг тем временем надежно увлекся погоней за нашими рейтарами и был за это наказан – с гряды по близко подпущенным шляхтичам ударили замаскированные легкие орудия. Рейтары прямо на бегу не забывали оборачиваться и постреливать – о прицельном бое и не мечтается, но когда в условном кубическом метре пространства одновременно находятся всадник и пара десятков злых железных ос, их столкновение неизбежно.

Шляхта умела умирать красиво – несколько хоругвей рванули вперед, на вторую линию рейтар. Те не стали героически принимать их грудью, а приняли огнем, непрерывно отступая, а потом пропустили через узкий проход между канавами, где уже ждала пехота. С этой конницей тоже покончено.

Европейский центр тем временем продолжал идти, и европейцев за это можно было уважать – фланги уже влетели в мясорубку, за спинами горел дирижабль, батареи выбивались одна за другой, но центр – шел. Ландскнехты держали строй. Пики качались ровно. Барабаны не сбивались. Офицеры на конях носились вдоль линий, поднимая алебарды, шпаги, жезлы, что у них там принято поднимать, когда нужно убедить людей идти туда, где им явно будет плохо.

Пока живая артиллерия врага тоже не молчала. Один залп лег слишком близко к нашему центру. Передняя рота дрогнула, но не побежала. Десятник, маленькая черная фигурка с белой перевязью, выскочил вперед и ударил кого-то древком флажка. Не знаю кого и за что, но помогло – линия выровнялась.

Центр остановился, и вперед пошли стрелки. Они рассыпались перед пиками и начали стрелять по нашим, ставя перед выбором – отвечать или терпеть. Хорошая работа – страшной ценой, но европейцы поняли, что подходить к нам совсем близко подобно смерти.

Наши передние линии ответили ритмичными залпами, хлопки казнозарядок слились в сплошную дробь, дым быстро расползался над полем, я пожалел, что не успел «изобрести» бездымный порох, но быстро начал жалеть о другом.

Наша рота, стоящая слева от центра, зачем-то подалась вперед. Соседняя не успела поддержать, между ними появилась щель. Европейцы заметили и начали бить туда, и следом за этим в щель подался пехотный квадрат – левым нижним клином, как нож.

Сигнальный флажок центра дернулся, за ним – второй. Вторая линия шагнула вперед, ее сменила третья. Примкнув штыки, мужики пошли решать проблему. Левее пара наших легких пушек кашлянула картечью, вырубив в лезвии «ножа» большие щербины, и на этом моменте место столкновения окончательно скрылось в дыму, в который втягивались европейские резервы.,

Я повел биноклем – на западном берегу, возле папского шатра, поднялось новое знамя. Красное, с золотым крестом. Под ним ожили свежие, отборные части самого Римского Папы. За ними, чуть дальше, начали перестраиваться имперские пехотные квадраты. На левом фланге, несмотря на потери, венгры пытались собрать второй удар. Умный враг не умирает от первой оплеухи, он учится прямо в бою.

Внизу, подо мной, текли реки вооруженной пехоты – резерв стягивается и строится для контратаки, потому что стоя на месте потенциал «черепах» не реализуется. Команды обслуживания срывали с машин ткань, экипажи накачивали двигатели давлением, над полем боя начали раздаваться пронзительные свистки клапанов.

– Спаси и Сохрани! – перекрестился я, а внизу, подо мной, крестилось и молилось колоссальное море русичей.

Все любят «черепах».

Пять машин первой линии ожили почти одновременно. Засвистели, закашляли клапана. Потом над полем боя полетел тяжелый, утробный, неприятный рык, от которого, казалось, даже корзина шара затряслась. Из труб повалил темный дым, пар ударил в стороны белыми клубами, ткань, которую не успели убрать, дернулась и поползла по грязи, зацепившись за какую-то железяку.

Одна «черепаха» тронулась не сразу. Дернулась, встала, снова дернулась, выплюнула густой плевок пара из бокового клапана. Давай, давай… О, пошла! Слава Богу!

Резервы пехоты внизу выстраивались не сразу за машинами, а широким веером позади и между ними. Отделение к левой стороне, отделение к правой, саперы ближе к головным машинам, стрелки со станковыми пищалями позади, носильщики с зарядами и водой – еще дальше. Рейтары с нашего правого фланга, закончив издеваться над польско-литовскими остатками, начали уходить к центру и левее, чтобы прикрыть будущий прорыв от новых попыток конницы влезть куда не просят.

Первыми на «черепах» отреагировали не люди, а знамена. Где-то замедлились, где-то сдвинулись, где-то нелепо дернулись, будто знаменосцы сами не поняли, почему сделали шаг назад. Потом пошла волна по передним рядам. Пехотные квадраты центра еще держались, но скоро передние ряды расскажут задним о том, что на движется на них.

Папские части под красным знаменем с золотым крестом, напротив, ускорились. Свежие, отборные, благословленные, накачанные проповедями до состояния «умрем, но умрем за Веру». У них перед строем шли монахи с крестами и хоругвями, и один, маленький даже с высоты, все время поднимал над головой распятие.

Они шли прямо на машины.

– Еще не поздно отвернуть, – шепотом напомнил я воздуху.

Наши гаубицы перенесли огонь за папские части, отрезая их от второй линии. По пространству за ним. По батареям, по подходящим квадратам, по обозным телегам и всему остальному, что зовется «резервом».

«Черепахи» медленно вышли на открытое место. По броне зазвенели пули, из бойниц машин огрызались стрелки, которые черед пару минут боя уже ничего не будут видеть из-за дыма. И водитель ничего не будет видеть – тупо будет ехать вперед, пока может или пока не услышит по борту условный стук. Хреново сейчас мужикам, сидят в консервной банке в «шлемопротивогазах», как мы окрестили получившееся изделие.

Европейцы быстро поняли, что пули бесполезны и решили попробовать ядра. Несколько уцелевших батарей центра разом развернулись на «черепах». Часть расчетов бросила старые цели, часть выкатили орудия из-за поврежденных валов почти на прямую наводку. Итальянцы и немцы, надо отдать им должное, сообразили быстро: стрелять нужно не по людям за машинами, а по самой причине их смелости.

Первый залп лег плохо. Одно ядро ударило в землю перед головной машиной, обдав ее грязью. Второе прошло выше – я увидел, как оно свистящей точкой исчезло где-то за нашими линиями. Третье ударило в бок крайней левой «черепахи» под острым углом.

Машину качнуло, сердце пропустило удар.

Ядро с визгом ушло в сторону, оставив на броне темную рваную вмятину, «черепаха» упорно ползла вперед, за ней шла пехота, над ними плыли дирижабли и уже летели ядра наших гаубиц, нацеленные на тех, кто посмел обидеть чудо техники.

Первые отделения добежали до вбитых заранее колышков, легли. Вторые проскочили между ними и машинами. Все это – с прицельной стрельбой по ближайшим врагам и подъемом на штыки совсем близких. Третьи отделения задержались, прикрывая. Станковые пищали встали на сошки и начали бить по европейским стрелкам, которые пытались подойти ближе.

Немного поредев в процессе сближения, папские стрелки дали залп – не по «черепахам», а по главной проблеме, по пехоте. Они честно целились ниже, по укрывающимся в землице мужикам, но десятилетия муштры плохой помощник – залп почти не нанес потерь. Ответные хлопки казназарядок зазвучали чаще, папские монахи орали что-то вдохновляющее, наши десятники спокойно командовали.

Черепахи добрались до потрепанных стрельбой рядов папской пехоты. Те не дрогнули – не дрогнули настолько, что не меньше десятка людей осталась прямо на пути машин, вмявшись в землю. Я отвел бинокль – к машинам подбегали взводные, прикладами выстукивая по стенам команду замедлиться. Экипаж услышал, и началось медленное, вдумчивое взаимное перемалывание – с огромным счетом в нашу пользу, но все равно ужасное, потому что я по-прежнему люблю русичей всей душой.

Черепаха медленно вдавливалась в пехоту, давя самых «промытых» и огрызаясь пулями в остальных. Пехота стреляла без передыху и не стеснялась грамотно принимать врагов на штыки. Пикинеры наконец попробовали сделать то, что должны были: не давить вперед, а обтечь машины и ударить по пехоте между ними. Часть строя разомкнулась, пестрый квадрат превратился в несколько плотных языков, полезших в промежутки. Вот тут стало опасно. Очень. Железо само по себе не держало линию. Между первой и второй «черепахой» образовался проход шириной в пару десятков шагов, и туда хлынули люди с пиками, алебардами и круглыми щитами.

В этот момент в промежуток между машинами ударила наша станковая пищаль. Расчет подтащил ее на руках, поставил криво, почти на бок, но выстрелил. Тяжелые картечины прошли вдоль папского клина, не столько убивая всех подряд, сколько ломая ему уверенность в собственной форме. Клин перестал быть клином. Передние все еще дрались, задние начали топтаться, средние не понимали, куда давить.

Подошло наше второе отделение – как на учениях, встали боком к схватке и дали залп в упор по папистам, которые еще секунду назад почти прорвали промежуток. Дым накрыл всё. Когда его рвануло ветром, клин исчез. Осталась куча тел, брошенных пик, сломанная хоругвь и несколько живых, которые уже не нападали, а пытались понять, куда отползти.

Черепахи продолжали идти. Первая вдавила папский передний ряд в собственных пикинеров. Вторая, едва не подожженная, снова набрала ход. Третья, та самая, что шла левее, вышла к краю имперского квадрата и заставила его повернуться, открыв угол нашим стрелкам.

Залп. Лечь. Зарядить. Залп. Перебежать. Залп. Сбоку ударили рейтары, уже не верхом, а спешенно, с карабинами. Сзади продолжали рычать гаубицы, отрезая подкрепления. Папские части еще держались вокруг своего красного знамени, но их строй уже не был строем. Это была группа очень храбрых людей, которых со всех сторон давили более скучные и более организованные.

Пуля снесла голову знаменосцу, знамя упало, и это сломило дух остатков папских частей. Передние еще дрались, но задние уже увидели, что знамени больше нет. Нет и монахов – лежат в долине вместе с паствой. Увидели, что железные машины не останавливаются, что отовсюду летят пули, что дым скрыл, кажется, весь мир. Увидели и начали отходить. Сначала – шагом, огрызаясь пищалями и отмахиваясь копьями, потом – пятясь быстрее, затем – переходя на честный бег.

К середине дня европейская армия перестала существовать как единое целое и массово обернулась в бегство. Максимиллиан, спаси Господь его католическую душу, попытался спасти хотя бы достоинство. В центре у него сохранилась крепкая группа имперской пехоты, несколько батарей, немного конницы и личная охрана. Они отходили правильно: огрызаясь, закрывая друг друга, бросая часть пушек, но не знамена. Плохой для нас человек. Хороший император для своих.

Иван Васильевич приказал не увлекаться погоней – с такой победой мы можем себе позволить великодушие. Он стоял на помосте перед своим шатром и со скучающим, каменным лицом заслушивал доклады.

Юродствовать изволит, но глаза выдают – сияют как никогда, ибо высшего приза в мире попросту не существует.

К Государю подвели нескольких пленных князей Империи, одного папского прелата в порванной сутане и какого-то польского вельможу с лицом человека, который уже третий раз за жизнь неудачно выбрал сторону.

– Государь, – поклонился дьяк. – Сии просят перемирия для сбора раненых и погребения мертвых. И готовы говорить о мире.

Иван Васильевич лениво посмотрел на пленных. Потом на усеянное мертвыми поле, над которым еще летали дирижабли. Потом – обратно на пленных:

– О мире? – переспросил он. – Добро. Я человек милостивый, о мире говорить люблю.

Пленные заметно оживились, Государь зевнул. Совсем чуть-чуть, но так, чтобы увидели.

– Только с кем договор заключать? – спросил он. – С Папой, чье знамя в грязи лежит? С императором, который умно бежит и потому еще жив? Али с торгашами, что по долгам своим не платят?

Пленные вжали головы в плечи.

– Передадите своим: Русь готова к миру. Но о мире говорят стоя, – грохнул посохом Государь и повернулся ко мне. – Гелий, сочинишь договор?

О, я сочиню!

– С великой радостью, Государь!

Глава 27

Музейный комплекс «Палеолог», что в Мытищах, не то чтобы привлекал туристов сильнее других больших отечественных музеев. И не то чтобы чем-то сильно от оных отличался в плане экспонатов – так, всего понемногу, и каждый отдел «Палеолога» при желании можно было бы дорастить до отдельного музея. Тем не менее, как минимум каждый школьник на Святой Руси как минимум один раз в жизни посещал Мытищинский комплекс, как предписано школьной программой.

Параллель девятых классов средней общеобразовательной Березовской школы номер пять Березовского района Енисейской губернии прибыла в комплекс три дня назад. Прибыла как и все – на оснащенных антигравитационными двигателями автобусах и сразу после заселения в гостиницу начала бродить по комплексу за экскурсоводом Анной Петровной, чей голос оживал только там, где дело казалось реально важных вещей – в первые два дня таких не было, ибо древние окаменелости и тот период отечественной истории, что зовется в учебниках «От Рюрика до Ивана IV Святого», ветерана экскурсоводческого труда не больно-то интересовал.

– Результат той великой битвы Европа пыталась оспорить еще пять раз, – вещала Анна Петровна, стоя перед эпическим, в пятнадцать квадратных метров, батальным полотном «Битва за Рим». – С каждой битвой Европа несла все больше потерь. С каждой битвой падал ее экономический потенциал. А когда русские аэронавты добрались до Нового Света, отрезав старый мир от потоков американского серебра, Европа оказалась обречена. Борис, хватит глазеть на Соловьеву!

Школьники грохнули, рыжий пацан залился краской, Анна Петровна продолжила:

– Пока Европа снова и снова разбивалась о западные границы Руси, сначала сами Иван Васильевич и Гелий Далматович, а за ними и их наследники, продолжали Господом завещанное дело укрепления и развития Руси. За конец XVI и первую половину XVII века население удвоилось. За остаток XVII века – утроилось, а в середине XVIII века, как вам всем известно, Русь впервые за многие века не осталась на своей границе дожидаться извечного врага, а пошла дальше, и всюду ее с цветами встречали радующиеся установлению Истинной Веры люди.

– То есть Русь устала пытаться договариваться с теми, с кем договориться невозможно, и пришлось Европу завоевать, – поднял руку отличник-Ваня.

– Исторические процессы не описываются одним словом, – улыбнулась экскурсовод. – Завоевание, бесспорно, было, как и интеграция в общее государство, урбанизация, расцвет науки, ремесел и экономики и вытеснение устаревших форм эксплуатации. Если хочешь на экзамене сказать «завоевали», скажи, но на тройку не обижайся. Идемте дальше.

Школьники пошли в другой зал, «Человек и знамя». В центре – огромная, трехметровая голограмма Гелия: строгий, бородатый, в темном кафтане. Выражение лица настолько одухотворенное, что Гелий при жизни бы точно велел переделать.

Под голограммой золотыми буквами была выведена цитатами: «Не я удержал Русь. Русь удержала мир».

– На самом деле он этого не говорил, – сходу сообщила Анна Петровна. – Гелий Далматович едва ли не первым на Руси озаботился сохранением колоссального пласта исторических документов, рабочих записей и личных писем. Ничего подобного этой цитате в документах нет, и все без исключения историки едины в том, что сам Гелий выражался совсем иначе.

– А как? – спросила хорошистка Таня.

– Сейчас покажу, – улыбнулась Анна Петровна и нажала кнопку на своем сенсорном пульте.

Голограмма ожила, повела плечами, разверзла уста:

– Фрагмент записки управляющему Мытищинским именьем от седьмого апреля 1561-го года. «Клим, если эти дуболомы опять испортят дефицитные реактивы, я передам проект в Академию наук».

Школьники рассмеялись, Анна Петровна улыбнулась и вернула голограмму «на исходную»:

– История учит нас многому. Учит не повторять ошибок прошлого. Учит не искать истин там, где всего лишь чьи-то интересы. А главное – учит нас не превращать живых, несовершенных людей, даже самых деятельных, в знамя.