Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Глава 6

Небо в этих краях прекрасно. Я вижу в этом одновременно величайшую несправедливость – севернее и небо не настолько усыпано яркими звездами, и холодно – но и дарованную Господом возможность тренировать смирение. Кроме того – любить великолепную климатом и лишенную изъянов Родину (таких нет, кстати) легко, а ты попробуй полюбить заснеженные пустоши! Вот где проходит грань между настоящим человеком и тем, кто живет по принципу «Родина там, где жопа в тепле». Может и хорошо, что мама меня в свое время увезла – нужно было пожить на чужбине, чтобы вернуться и понять, насколько дома хорошо.

На фоне усыпанного далекими светилами неба наши «фонарики» были почти невидимы. Восемь штук запустили, в полном соответствии с ультиматумом Государя, который так и прописал в переданных астраханцам бумагах – «город будет подвергнут сожжению». Глядя на неспешный путь начиненных горящей смертью фонариков, я изо всех сил старался прогнать очевидную мысль: «там, за высокими стенами, сотни женщин, стариков и детей». Гордыня сие – даже без огня моего на Астрахань пришло бы русское воинство, и только очевидцы, показания которых в истории не сохранились, знали, какими потерями среди нон-комбатантов обернулась эта операция.

Был такой Оппенгеймер, куратор изобретения атомной бомбы. В интервью так о себе говорил – «я стал смертью. Разрушителем миров». Не видел погрязший в гордыне и покаянии им продиктованном очевидного: ядерное оружие на долгие десятки лет прекратило в Европе большие войны. Разве не стоило оно того? По-моему стоило, при всей очевидной глупости ученых, которые вручили страшнейшее оружие в руки начальникам центра мирового империализма, надеясь, что его не захотят применить.

Лично я надеюсь, что жертвы здесь принесенные послужат делу скорейшего укрепления Руси и снижению желания воевать с ней у соседей. Для меня жизни соотечественников всегда были ценнее жизней чужаков, и вот об этом я и собираюсь думать как можно чаще. Цель оправдывает средства не всегда, но за своих я знаю: лишнего не хотели никогда. Сейчас здесь торговый коридор, затем – у Черного моря, на Севере – Рига, и на ближайшие десятилетия сего хватит. Клянусь все свои риторические и практические таланты применить, чтобы убедить Государя не тонуть в великодержавных амбициях, отправившись покорять Европу. Не может себе этого позволить Русь, даже с огнем греческим, великой бедой для нее обернутся попытки проглотить больше, чем она способна переварить.

Увидеть реакцию защитников стен на фонарики из-за расстояния я не смог, но, судя по тому, что светлые пятнышки благополучно стену миновали и поплыли вглубь города, попыток сбить средство доставки огненной смерти предпринято не было. Параллельно размышлениям и просмотру пути фонариков, я не переставал отсчитывать секунды. «Таймер» у нас примерно на четыре минуты, и три с половиной уже истекли. Сейчас, сейчас…

Первая вспышка случилась на двести тридцать второй секунде, через метра три после стены. Огненный всполох в небе разделился на мириады огненных капель, которые попадали вниз, оставляя за собой огненный шлейф. Если абстрагироваться от того, что все это летит на людей и плоды их труда, зрелище очень красивое.

Вторая вспышка – левее метрах в пятнадцати, на двести сорок седьмой секунде, а я попытался абстрагироваться иначе: через ощущение, прости-Господи, хорошо проделанной работы: учитывая уровень доступных мне технологий, прикидку расстояния «на выпуклый глаз» (сие выражение нынче у всех мастеровых Руси в большом почете, снова я обогатил родной язык его же наработками из будущего) и не самую надежную и прогнозируемую движущую силу в виде ветра, расчеты можно счесть идеальными.

– Гладко сосчитали, Гелий Далматович, – шепнул мне подумавший о том же самом алхимик Иван.

– Гладко, – согласился я.

Так же, шепотом, словно боясь нарушить нависшую над завороженно глядящим на применение нового средства массового поражения русским войском. Молчат мужики, многие крестятся – знают, что нет большей беды для поселения этих времен, чем пожар. Молчали и мы, «жители» Центра, ныне расположенные на сформированной воинами пустой площадке в форме неправильного круга. Покосившись на вглядывающегося вдаль Ивана Васильевича, я ощутил неприятные мурашки вдоль позвоночника: скорее всего эти пляшущие в темных глазах отражения далеких огненных вспышек инфернальными мне лишь показались.

– Великая сила, – завороженно прошептал князь Курбский.

– Древняя сила теперь в руках Государя, – очень громким, таким, какой невозможно не услышать, шепотом заметил Алексей Федорович Адашев.

Постельничий Государя и глава Челобитного приказа отличается повышенной тягой к подхалимажу.

Фонарики тем временем начали вспыхивать один за другим, обрушивая на город свое содержимое. Тишина в русских рядах и промежутки в давненько уже бьющих набатах Астрахани позволили услышать обрывки неумолимо начинающейся вместе с пожаром паники за стенами – крики, звуки ударов железа о железо, а видимые в свете факелов защитники стен частью попросту свалили, то ли получив приказ, то ли поняв, что семьи и имущество «в тылу» нифига не в безопасности. Служебные разбирательства из-за покидания постов где-то там, в кажущемся далеким сейчас будущем, а колоссальная проблема – вот она, перед носом, и даже со стен можно почувствовать ее жар.

Над Астраханью поднималось зарево, звезды на небе скрыли многочисленные дымы. Кувшинчик – как мера, фонарик кувшина не поднимет – горючей смеси, которую невозможно потушить, упавший на деревянный в массе своей, изобилующий крытыми соломой и сухой дратвой крышами, даже в единичном экземпляре может наделать дел, а чего говорить о восьми, покрывших пламенем большой кусок территории, оканчивающейся где-то близко к центру?

– Готовы, Гелий Далматович! – раздался позади меня отчет командира ответственных за «зарядку фонариков» мужиков.

– Ветер сменился, – указал я на столб дыма, наклонившийся в нашу сторону. – Ждем покуда.

Рабочий диалог велся в полный голос и послужил стартовым пистолетом, разнесясь на десятки метров вокруг и выдернув мужиков из транса. Я жадно прислушивался к поднявшемуся гомону, стараясь вычленить отношение русичей к происходящему:

– Помилуй, Господи!..

– А ежели бы по нам – так?..

– Суровая кара…

– Кара небесная!

– Наваждение…

– Сила нечистая…

– С чего нечистая? Государева, сиречь – наша!

Как всегда, как везде – кто-то рад, кто-то напуган, кто-то проецирует опыт на собственный городок, кто-то упирает на политико-идеологическую компоненту. Как бы горя от особо сердобольных не привалило – прирежут к чертовой бабушке, посчитав орудием Антихриста, а то и им самим. Велю охране удвоить бдительность и состав на ближайшие ночи. Думать о своей шкуре даже сейчас совершенно нормально – я не наивный дитя, все последствия своих действий осознаю, но считаю их полезными для Руси. Более того – необходимыми. Вокруг – десятки тысяч русских (по подданству, «многонационал» наш уже в этом времени присутствует, в войске много смуглых и раскосых лиц) людей, которые в иной ситуации пришлось бы бросать на штурм. Пушки царевы наделали бы дыр в стенах, снесли ворота, заодно собрав жатву среди защитников, но все равно грандиозные потери неизбежны. А так – все эти люди (за исключением «санитарных» и тех, кого угораздит погибнуть от выживших после пожара астраханцев, когда придется заходить в город) вернутся домой с прибытком, наделают детишек, чутка повлияют на экономику региона через трату жалования и трофеи. Одни плюсы для Родины и совсем чуть-чуть по глобально-историческим меркам сгоревших заживо детей на другой чаше весов…

Рассуждаю как самый настоящий фашист – средневековые профессиональные головорезы рядом со мной и не стояли.

– Бойтесь данайцев дары приносящих! – издевательски провозгласил Девлет Гирей, и я невольно вздрогнул.

* * *

Астрахань догорела через пару часов после рассвета. Если бы у меня была возможность посмотреть на город с высоты, уверен, я бы увидел огромное черное пятно там, где раньше был центр города и примыкающий к пятну «луч», берущий начало у стен в нашем направлении. Жители города идеологическими иллюзиями не страдали, и, поняв, к чему все идет, огромной массой ломанулись сдаваться, снеся ворота города и в руках да на спинах, помимо детей, вынося ценности, которые вручали русской армии, как бы выкупая право сохранить жизнь и не забывая на чем свет стоит костерить лучших людей города, которым «злато степное дороже Веры Истинной». Уверен, среди произносящих такие речи было немало мусульман да язычников, но после такой демонстрации силы ничего зазорного в том, чтобы духовно прозреть в правильную сторону, нет.

Не все из города вышли – тем, кто в списках Государевых лиходеями значился, спасения за стенами нет, поэтому они с лично преданными людьми остались в городе. Имелась и третья категория астраханцев – жители не тронутых огнем районов, которые всю ночь поливали водой и обсыпали землей свое имущество, не давая огню перекинуться. Получилось у многих – тот огонь, что составом моим не питается, от любого другого стандартного огня ведь не отличается.

– Великое зло принес ты в наш мир, – давил на больное Девлет Гирей. – Оружие не Всевышнего, но Даджаля! Смотришь? Ты смотри, да главное подметь – не война сие, а кормление джиннов!

Я бы вообще с ханом не общался, и без него очень на душе муторно, но остальные, включая Государя, смотрят и не влезают, предоставив мне право разобраться самому. О чем думает Иван Васильевич по царскому «покерфейсу» не понять, а рожи других «центровых» однозначны: оценивают пою реакцию, этакое испытание грека, который в целом-то человек избыточно по этим временам гуманный.

– Богатый был город. Людишек много в нем жило: мастеровые, торговцы, мытари… – перечислил хан. – Не сталью честной, жизни на жизни меняя, Астрахань покоряется, а Даджалевым подарком. Помню слова твои, де великие блага для Руси несешь ты в себе, и паче патоки мира желаешь. Не мир несешь ты, но опустошение.

– Не тебе говорить об «опустошении», кочевник, – ответил я. – Само бытие твое только смерть, боль, сломанные судьбы да вытоптанные луга миру земному несет. Огонь мой – не Антихристово орудие, а доказательство того, что образ жизни твой, кочевой, последние деньки доживает. Дикарь с острой железкой к созидательному труду не способен, ибо считает его греховным и неправильным. Степь уже проиграла, ибо только жизнь оседлая способна принести людям то, что я зову «прогрессом». Степь грабежом и полоном живет, и в этом великая ее беда. Мы же, люди оседлые, в будущее идем и за собою ведем тех из вас, кто поумнее. Грабить и полоном торговать много ума не надо, но и выгода от этого невелика – все по карманам расходится, тратится на лошадок да оружие с арматурой. Плохонькие, потому что ты вот, к примеру, своих людишек как липку обирал. Получается замкнутый круг – пограбили, потратили прибытки на новые средства для грабежей, пошли грабить снова. Нет развития. Оседлый же способ жизни позволяет медленно, но верно преумножать благосостояние. Уже сейчас каждое новое поколение живет чуть лучше прежнего. Пройдут века, и эти «чуть лучше» сложатся в такую разницу, что потомки наши даже представить себе не смогут той скудной жизни, кою ведем мы. Подобие ванны Государевой, например, в каждом доме стоять будет, и нагреваться не дровами, а по трубам идущей горячей водою, берущей начало из огромного здания с могучими котлами.

Купаются Иван Васильевич и другие центровые каждый день, только ванны и кадки у нас скромнее Государевой, золотой ванны. Тяжелая, блин, четверкой лошадей телегу с нею тянуть приходится.

– Оседлый человек возделывает землю, растит урожай, и когда много таких, еды они выращивают больше, чем потребно самим. Едою этой можно доброе войско кормить, а еще – людишек мастеровых, торговых да ученых. Последние свободное от выращивания еды время направляют на производство ремесленных товаров, торговые караваны и изучение правил Господом нашим для мира земного установленных. По образу и подобию Он сотворил нас, да образок сей и толикой величия Божественного не обладает. Аки черви в земле копошимся, хлеб трудом добывая. Путь перед нами, всеми людьми веры истинной, великий, но с каждым понятым Божьим законом становится он легче, и шаги дальнейшие становятся шире. Я шагаю широко, и Русь за собою в светлое будущее, к совершенству и вящему пониманию законов Божьих веду. А ты, степняк, людишек своих привел под монастырь и положил в землю без всякого толку.

– За свое перед Всевышним отвечу, а воины мои уже с гуриями в Садах Его отдыхают, – фыркнул не впечатлившийся Девлет Гирей.

– В аду горят, ибо Веры Истинной не приняли, а напротив – носителей ее убивали да в полон гнали, – поправил я. – Молчал бы ту уже, дурачок. Армия твоя погибла, земли твои под Русь уходят, сам ты в плену, одной лишь Государевой добротой жив. Какие тебе еще доказательства силы Веры Истинной нужны?

– Так дурачок я, – хохотнул хан. – Жалок и слаб, вот и отвернулся от меня Всевышний. Сейчас Русь сильна, но слабее Империи Оттоманской. Повезло вам: горы, моря да пустыни от могущественнейших оплотов Веры во Всемилостивого Аллаха вас оберегают, но сие лишь сейчас. Наша вера моложе вашей, из сказок яхудских вышедшей. Чище она и правильнее. Православные перед молитвою ног не моют, соломою нечистоты по себе размазывают…

– Размазывают осколки твоего ханства, – хохотнул я. – Ты – глуп, Девлет. Не видишь, куда сама История ведет. Христиане, даром что многие из них от Истинной Веры в гордыне своей да алчности отвернулись, по всему миру расползлись, все лучшее отовсюду себе привезли и на службу поставили. Сколько пушек у Орды Крымской? Сколько денег? Сколько добро снаряженных воинов?

– Великое множество! – надменно заявил хан.

– А вот мы проверим, – неожиданно влез в разговор Иван Васильевич. – Открыта дорога туда. Иной возможности кочевья пожечь и спокойствие людишкам нашим в тех краях даровать может и не быть. Сегодня да завтра с Астраханью разберемся, а опосля дальше пойдем. Огня у нас на все кочевья хватит. А ты, Девлетка, сие глазами своими увидишь – авось и поймешь, насколько гордыня тебе глаза застила.

Твою мать! А я в родные Мытищи хотя бы до зимы вернуться-то успею? Кто меня вообще за язык тянул? «Только силу степняки понимают, против них только геноцид поможет…». Тьфу, аналитик-политолог-социолог хренов! Позабыл принцип главный – «инициатива имеет инициатора». Не удивительно, впрочем, я же в армии не служил.

Поварами, готовящими обед, мне рулить из-за тяжести на душе и мук совести не хотелось, а заставлять меня Государь не стал. Аппетит, как ни странно, не пострадал, и рыбку, к которой криворукие повара навалили специй до полного отбития вкуса мяса с пшенной кашкой уминал не хуже других. Совестно и за это, но как поможет моя голодовка? Исторические процессы идут и будут идти своим чередом, отдельный человек для них вообще не важен, и я лишь ускорил события. Крым бы все одно был покорен, но при Екатерине. Степь все равно бы была вынуждена зажить оседлой жизнью, но уже в Новейшее время. Какая разница? На долгой дистанции миллионы и миллиарды стариков, женщин и детей все одно погибнут, так может лучше сразу сорвать с раны прилипшую повязку, а не мучаться веками?

Совсем не утешает.

Глава 7

– «Господину моему, боярину Гелию Далматовичу Палеологу Клим, ключник твой, челом бьет», – так начиналось полученное мной на третий день «стояния у Астрахани» письмо, прибывшее в числе прочих на струге. Основная почта – Государю и «избранникам», помесь из личной переписки с родней и друзьями и новостях из государственного аппарата. Второго – больше.

Читаю вслух, чтобы батюшка Силуан, Дмитрий, Иван и другие мои люди тоже послушали. Секретов здесь нет, а новости о доме слушать всегда интересно, даром что дом этот только предстоит построить и обжить.

Лично мне, помимо Клима, письма прислали супруга, архитектор Сергей Петрович, глава оставшихся охранять поместье дружинников и оба «мои» старосты. Отдельного упоминания заслуживает письмо от игумена Алексея – мы с батюшкой состоим в активной переписке. По хорошему в первую очередь нужно прочитать письмо от Софии, но я деформирован жаждой производственно-экономических свершений, будущий центр которых сейчас и строится.

«Поклон до земли и молитва о здравии твоем в делах ратных. Пишу тебе, дабы не был в неведении о делах в вотчине твоей новой. По благословению Божьему да наказу твоему, дело начали. Живем покуда станом на высоком мысу, в шалашах да землянках. Как и было тобою велено, добротные, пригодные зиму переждать, дома общие, терем твой да избы для рабов твоих особо преданных в первую голову строим. Покуда доберется до тебя письмо сие, первые два общих дома да этаж нижний в тереме твоем уж готовы будут. Жители деревень работают добро, помощь их делам способствует. Помимо домов, взялись мы и за плотину для будущего колеса. Два первых сруба лиственничных уж на дне, камнями укреплены. Бревна для колеса натесаны, ныне сушатся. К исходу Липня (июля то есть) запруду замкнуть надеемся».

Работают согласно плана, без самодеятельности – так, как мы успешно работали и ранее. Не всегда самодеятельность нужна, и я уверен, что в случае нужды Клим и другие мои ближники проявить ее не постесняются. Надеюсь, не придется – во вред как правило отступления от планов идут.

«По всем окрестным лесам ныне рубка с корчеванием от рассвета до ночи поздней. Деревья получше на стройку идут, похуже на дрова, уголь да иные нужды. Полей поместью, как ты знаешь, потребно много, но с Божьей помощью к весне грядущей немало землицы от леса очистим. Сильно не хватает колеса водяного, без силы его бревна на доски распускать тяжко и долго».

Ничего, когда колесо появится, производственные мощности резко возрастут.

«Через седмицу опосля отъезда твоего прибыла к нам артель из десяти человек. Подумали, мол, что поместью нашему торговый путь, что под боком, на пользу пустить нужно. Сами эти мастеровые – корабелы, и я счел сие удачей. Первый струг уж собрали, и сразу же получилось продать его купцам с большим прибытком. Как и велел ты, люд мастеровой жалованием мы не обижаем. Теперича другие струги сбивают они, а я прошу твоего благословления струги сии не продавать, а сдавать в наем, дабы грузы люд торговый перевозил – так оно для нас выгоднее будет, ежели как ты, Гелий Далматович, думать: не менее, чем на двадцать лет».

Дам благословление – сам планировал в логистический бизнес забираться, но пока времени на это не было. Хороши артельщики, не поленились сутки на путь потратить, теперь при деле будут долгие годы. Здесь опять же в лесопилку «водную» упираемся: доски нужны в большом количестве.

«Велика нужда в силе водяной», – размышлял в ту же сторону Клим. – «Но тем больше колесу радоваться станем, когда заработает оно. Горевать более в письме сем не стану, лучше порадовать тебя, Гелий Далматович, вестями благими. Дорога в Москву, ранее кривая, битая да промеж деревьев ужом вьющаяся, в доброе состояние приведена. Просеку прочистили, гать настелили через болотцу, ныне мост строим, что многие версты пути сократит. Люд торговый ныне к нам по дороге сей хаживает, и за гать нашу, что тож версты и версты ненужные сокращает, мыто платит исправно. Как и велел ты, Гелий Далматович, деньги взымаем невеликие, дабы особо жадных купцов не пужать».

Торговлишка это всегда хорошо, а пошлину мы взымаем в таком размере, в каком нужно отправлять их в казну, без прибытка для себя: маленькие «пошлины» экономической активности способствуют, а гати и мосты лично я вообще считаю инфраструктурой, которую я, как хозяин этих земель, людям должен в обмен на налоги и верность предоставлять в полной мере. Налог с вотчины, однако, платить должен, и из своего кармана это делать не намерен, вот и взымаем плату за проезд небольшую.

В целом налоговая система на Руси этих времен на мой взгляд организована толково. Основной налог – «тягло». Его я не плачу, но собранное с крестьян обязан передавать в казну. Размер налога считается с «сохи» – с куска земли, учитывается его качество, размер и число работников.

Мой прямой и основной налог – военная служба. «Конно, людно и оружно» по первому зову являться обязан – не только за компанию и ради контроля над огнем меня Государь с собой взял, но и по закону так положено. Стандартом считается выставлять примерно с пятидесяти гектаров одного полноценного и снаряженного воина, которому положены боевые холопы.

Налог третий – «ямская повинность». Почтовые станции для связи и транспорта я организовывать не обязан, на это есть специальные люди, но с крестьян «ямские деньги» взымаю тоже я. Налог четвертый – тоже «натурный», называется «городовое дело» или «строительная повинность». Те самые мосты, гати, а при отдельном призыве я должен предоставить работников для возведения других инфраструктурных проектов – в том числе крепостей. Опция «откупиться деньгами» здесь предусмотрена.

Налог пятый – «пищальные» или «стрелецкие» деньги, то есть сборы на содержание стрелецкого войска. Тоже взымается с крестьян. Такая вот грустная правда жизни во все времена – большие деньги приближают к власти, позволяют лоббировать свои интересы, и стремление платить больше налогов в них конечно же не входит: народные массы заплатят за все.

Далее – пошлины. «Мыт» – за взвешивание товаров. «Мостовщина» – за проезд по мостам и «гостиное» – за пользование торговыми рядами. Отдельного упоминания стоят «полоняничные» деньги – люди принудительно скидываются на выкуп своих из плена. В основном под это дело проводятся специальные кампании, но регулярные небольшие сборы тоже имеются.

Старенькая система «кормлений» доживает последние дни: «избранники» и Государь в следующем году заменят ее «денежным окупом». Владельцы земель тебе будут платить больше, и уже из собственного кармана. Жаба привычно душит, но я вижу в этом социальную справедливость – обирают русского крестьянина как липку, а самые состоятельные люди страны налоги платят в основном торговые и воинские.

«Как ты и велел, странников да переселенцев мы привечаем. Тем, кто с землицы кормиться желает, наделы в аренду сдаем да разрешение на рубку леса на строительство дома даем. Уже четыре десятка дворов новых строятся, большими крепкими семьями».

Бегут крестьяне от хозяев нерадивых или с земли скудной. Человек с одной стороны к месту обитания привыкает, особенно если поколениями там жил, а с другой ищет где лучше. Желающие поменять свою жизнь к лучшему пассионарии нам нужны, потому что легкий на подъем и способный ко взвешенным рискам во имя перспективы человек как правило приносит больше прибыли.

– Церквушку бы, – скромно вздохнул Силуан.

Духовник мой регулярно напоминает об этом.

– Помню, батюшка, – смиренно повторил я то же, что и всегда. – Прости-Господи, но в церквушку зимовать все не поместятся. Молитва – дело важнейшее, да только кто молиться да в храм ходить станет, ежели все замерзнут да перемрут?

– Велика забота твоя о жизни земной твоей да людишек твоих, – улыбкой показал, что все понимает Силуан. – И знаю – помнишь о церкви, ибо и о душе не забываешь.

Резко выросший статус Силуана демонстрируется не только расправленными плечами, метафорической крепостью стояния на земле и – чего уж – тщеславии, которая заставляет бывшего посадского попа смотреть на окружающих свысока и со снисходительностью, но и в одежде. «Дизайн» тот же, церковный, со всеми потребными атрибутами, но качество пошива и материалы совсем другого уровня.

Подрясник из тонкой, темно-серой шелковой ткани. Подол и рукава оторочены тонкой полосой вишневого цвета бархата. Веревку на поясе сменил узкий черный кожаный ремень со скромной, медной пряжкой. Ряса (в данный момент не надета потому что жарко) пошита из плотной, но мягкой шерстяной ткани с шелковой нитью. Немного поблескивает на свету, и поблескивает дорого. Скуфья на голове Силуана фиолетовая, из бархата – она основной атрибут для демонстрации высокого положения. На ногах – простые, но предельно качественные сапоги из черного сафьяна.

Крест на груди батюшки медный, литой, с чернением. Старинный, Византийской работы – подарок самого Митрополита, которым мы все очень гордимся. Руки батюшки как правило заняты четками-лестовками из плотной кожи, которые помогают ему отсчитывать безмолвные молитвы. Ну или просто нравится ему четки перебирать. За поясом – складной псалтырь в кожаном переплете с медными застежками. Наряд в целом, даром что стоит очень дорого, призван передавать не столько богатство, сколько доверие к носителю от высокорангового боярина. Силуан – этакая живая связь между мной и Господом, и выглядеть должен соответствующе. Наряд его – не подарок мой, а знак моего уважения.

– Вот бы сейчас в поместье оказаться! – мечтательно потянулся «алхимик»-Иван. – Столько работы, столько чудесных открытий, а здесь лишь пыль дорожная, жара да безделие.

– Мирный ты человек, Иван, – не обиделся глава дружины-Дмитрий. – Не понять тебе радости от побед славных да дорог боевых. Погляди вокруг, – окинул рукой наш исполинский лагерь, где тысячи людей готовили пищу, чинили снарягу, общались, молились и в целом – жили. – Столько людей, и все одним-единственным делом заняты, друг дружке спины прикрывают, и повязаны войною накрепко да на веки вечные. Что сие, ежели не соборность?

Силуан навострил ушки, но в разговор не полез. Не стану влезать и я – интересно.

– Соборность? – хмыкнул Иван. – Соборность – это когда всем миром строят, а не рушат. Когда за одним столом сидят, хлеб преломляя. От страха твоя «соборность» родилась, Дмитрий, а истинная – от любви да дела общего, созидательного.

Очень интеллигентный человек мой алхимик, такие любят как бы парить над окружающими в метафорическом белом пальто и осуждать. Ничего, потом политинформацией займусь.

– А по-моему, Иван, ты путаешь, – устроился на скамейке поудобнее Дмитрий. – Дома с печами вашими с боярином, светёлки с колбами твоими да прочее стоит лишь потому, что есть мы – воины. Сие, – он вновь обвел рукой лагерь. – Соборность меча. Ты в своей светелке с колбами один возишься, а здесь я и все мы – часть целого. Знаю, что даже ты меня в бою не оставишь, а я не оставлю тебя. И Гелий Далматович сие знает, и Государь наш. Все мы словно один человек. Могучий, аки богатырь былинный. И от этого на душе не страх, а силища такая, что горы свернуть можно.

Воин не всегда синоним профессионально деформированного рубаки. Я бы даже сказал, «деформированные» в меньшинстве – волей-неволей наберешься мыслей чужих да своих когда большую часть жизни в походах проводишь, сиречь – общаешься с коллегами, многие из которых вполне образованные выходцы из хороших семей.

– Силища-то есть, – не сдался алхимик. – Да только слишком велика она, махнет твой богатырь ручищей, один только пепел и останется. А моя сила, даром что одиночная, хлебу помогает расти, металл плавит, боль лечит.

«Одиночная» здесь чисто в сравнении с колоссальным числом людей вокруг, так-то коллективом трудимся, но частенько Иван и другие ученые и по одиночке чего-то экспериментируют.

– Гладко говоришь, Иван, да только кто тебе позволит в мире созидать? Степняки тамошние? – указал на юго-запад и рубанул рукой воздух, придав весомости своему же ответу. – Нет! Только меч да соборность его даруют тебе возможность с тиглями да ретортами упражняться. Ты, Иван, словно кирпич в дом за стенами кладешь, а дело воинское – самая стена и есть. Не будет соборности воинской – все рассыплется.

– Не откажешь словам твоим в правоте, Дмитрий, – признал очевидное алхимик. – Да только пол под ногами в светлице моей милее мне этой великой стены, – повторил жест дружинника, обведя рукой лагерь. – Из жизней людских. Воинское дело – необходимость. Мое – предназначение.

– Может и так, – признал Дмитрий. – Хорошо, что предназначение твое на пользу нам идет, ядрами отлитыми, зельем огневым, пламенем да целительством.

– «Идите и возвещайте: „Царство Небесное уже близко“. Исцеляйте больных, воскрешайте мертвых, очищайте прокаженных, изгоняйте демонов. Вы получили даром, даром и давайте», – подвел под спором черту Повелением двенадцати ученикам из Евангелия от Матфея.

– Оба правы вы, друзья, – взялся я за свои лидерские обязанности. – И в том, что дело воинское – своего рода соборность, и в том, что созидание есть форма соборности иная. Но не прав ты, Иван, в том, что нынче мы лишь разрушаем. Сие, – указал на город, на который изо всех сил стараюсь не смотреть. – Трагедия великая, но она – лишь первый, трудный шаг навроде разборки старого прогнившего дома, дабы на месте его новый, добротный выстроить. Поход наш Руси на пользу великую идет, и людям ее населяющим от мала до велика, на многие годы вперед.

– Не фарисейство сие, а истина, – одобрил политинформацию Силуан. – Об умерших помолимся, а кто жив остался, эвон, – указал в сторону причала.

С самого утра раннего сегодня массовое крещение жителей Астрахани началось, и сейчас, когда день перевалил глубоко за полдень, работа не закончена даже на треть. Многие из страха в Православие крестятся, но многие и по реальному зову души, пусть и замешанном на том же страхе и остром разочаровании в прошлых религиозных убеждениях. Слишком страшной и наглядной была демонстрация огня, который, как известно, самим Господом через меня оплоту Веры истинной передан.

Так даже сам Государь считает, и очень этим доволен не только из-за резко возросшей военной мощи его государства, но и потому, что увидел в огне предельно логичный для носителя мистического мышления символизм: вот теперь, с таким-то секретом, Русь становится полноценным преемником Византии. Формула «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», которая и раньше была на Руси в чести, нынче стала основным и разделяемым всеми, кто имеет доступ к информации, идеологическим стержнем. В том, что после нашего возвращения из похода и донесения новостей об эпичнейшей победе до всех уголков Руси, формула получит колоссальную подпитку.

Здесь мне вспомнился вчерашний разговор с Царем с глазу на глаз:

– Вижу, душа твоя в смятении, – проницательно заметил сидящий за столом в своем шатре Государь.

Одет «по-домашнему», в тонкий молочно-белый льняной зипун с мягким узким сафьяновым пояском, широкие шаровары того же материала и цвета, мягкие, «дышащие» чуни и маленькую шелковую шапочку-тафью темно-вишневого цвета. Сейчас она снята из-за жары и лежит на столе рядом с Государем на специальной подставке – символ власти особого места требует.