Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 129 (всего у книги 348 страниц)

Глава 17

– Брони у нас здесь, – показывал я Глинскому свой обоз.

Москва и Подмосковье давно остались позади. Тридцатый день похода. Через седмицу-полторы доберемся до Чернигова, первой нашей большой цели. Эмиссары Государевы подарками лучшим людям города поклониться уже сходили, и вернулись с обнадеживающими вестями: ежели Иван Васильевич Царьград брал (так оно в головах отложилось, без критически важных нюансов), значит лояльной Сигизмунду части городских элит рассчитывать совсем не на что. Будут встречать освободителей хлебом-солью, и это позволит нам сохранить немало сил на будущее. Большой он, Чернигов, и всю жизнь свою считай на фронтире провел, переходя из рук в руки, сгорая и восставая из пепла.

К этому моменту уже успело помереть немало народу. В абсолютных числах – сотни, а процента и одного не набралось. Мужиков жалко, но я доволен: мытье рук и запрет на сырую воду отлично работают, и основные «санитарные потери» у нас временные, от сбитых ног, сырости и усталости. Ветераны цареградского похода, что логично, «санитарными» почти не становятся, и я недавно подкатывал к Царю и Курбскому со статистикой: в тех подразделениях, где «Цареградцев» много, «санитарных» кратно меньше, после чего с удовольствием понаблюдал ротацию, в ходе которой «новичков» постарались размазать слоем потоньше, чтобы учились уму-разуму, а не сбивались в свои кучки, пренебрегая чужим опытом.

– Добротные, – оценил Иван Михайлович аккуратные стопки бронелистов для тегиляев, вложенных друг в дружку панцирей и полукруглых наручей. – Сказывают – молот у тебя на силе водяной сие кует?

Ни глава рода Глинских, ни прямой наследник в прошлый поход не ходили, выставив положенную такому уважаемому человеку группировку воинов и не постеснявшись оную удвоить относительно феодальной «нормы». Это – нормальное явление, и никто на них не обижается. «Большие» Глинские бы и в этот поход не пошли, полагаю, но – увы и ах – кровь рода берет свое начало в Литве, а я как-то многовато наболтал Государю о национальных государствах и национальных же элитах. Иван Михайлович, второй де-факто Глинский по значимости, здесь со своими людьми отдувается за всех.

Этот Глинский мне нравится. Он при Дворе на пирах бывает, но блестяще при этом отрабатывает «генеральную линию рода»: демонстрировать лояльность и демонстративно держать дистанцию от интриг. Глинская Ивана Васильевича родила, Глинские регентство держали, но сейчас эти времена позади, и единственное, что удерживает их от судьбы Шуйских – это любовь Царя к своей маме и отсутствие повода подходящего размера. Ну а конкретно этот Глинский у нас по характеру «хозяйственник». Долго он меня прощупывал – то тут при удобном случае и под благовидным предлогом подойдет, то просто типа мимо проходит с вежливым поклоном, а теперь вот решил «дружину свою усилить, чтобы Дело Государево сподручнее давалось». Ну а в этот момент уже начал торговаться.

– Молотом на водяной силе, – кивнул я. – Удивлен, если честно, тем, как мало их на Руси. Вроде и деньжата есть, и инженеры, и понимание рачительности такого ремесленного инструмента, а все вместе как-то плохо собирается.

– Не глупость сие, Гелий Далматович, просто людишки опоры крепкой под собою не чуют, – поделился мнением Глинский. – Колесо ставят там, где уверены, что будут жить долго. А когда то татарва, то поляки… – он развел руками.

– Справедливо, – согласился я.

– Сказывают, и в поместье твоем первом, том, что сожгли, тож колесо было. Первее стен было, – напомнил он.

– Первее, – признал я. – Но не потому, что я блажной, а потому что от колеса не только молот, но и лесопилка питается. Частокол строить с нею быстро и приятно. Пожгли поместье степняки, но людишек-то Бог уберег. Тех, кто колесо строили и с ним жили.

– Набили руку, стало быть, – кивнул Глинский. – По чем брони твои «водные»?

– Не «водные», а из железа доброго, – улыбнулся я в ответ на вторую уже попытку сбить цену заранее. – Панцири – два рубля, пластины тегиляйные – восемьдесят копеек, наручи – тридцать.

– А почему пластина так дорого? – удивился Глинский. – Дешевле наручей!

– За пачку цена, – пояснил я. – Одной такой на весь тегиляй хватит.

Забыл уточнить просто.

– Все одно дорого, – поморщился Иван Михайлович. – С-под молота-то водяного.

– В слободе я бы тебе панцири по полтора рубля предложил, пластины – по пятьдесят копеек. Нету у меня сейчас при себе того молота, а запас маловат. Иным бы и вовсе не продал, Иван Михайлович. Это – для себя запас и людей моих.

«Только тебе, чисто как своему!»

– И молот не сам по себе стучит – его вода движет, и тоже не сама: плотину подсыпать надо, части изношенные менять. Костыль, что молот движет, например, раз в три дня менять надо – трескается. Да и молот сам через седмицу работы в переплавку пускать приходится. Но даже так, сам видишь, я тебе сейчас руки не выкручиваю.

– Не выкручиваешь, – вынужден был признать Глинский. – Панцири те ж о четырех-пяти рублях идут. Нужно было в слободе твоей прикупить, – улыбнулся, показывая, что торгуется по большей части для удовольствия.

Знаю – денег у него много.

– Надо было мне поболее цену называть, – утрированно вздохнул я.

Посмеялись, и я вручил Глинскому пластину:

– Ты погляди, Иван Михайлович. Железо доброе, крепкое. Болта арбалетного не сдержит, но даже мои работники да крестьяне в тегиляях с этакими пластинами орду степняков вместе со мной и Данилой крепко держали, стрела да сабля пластины не берет. А главное – все они одинаковые, а значит заменить негодную можно быстро и легко.

Пока я говорил, Глинский крутил образец в руках – пытался согнуть (и получалось, это ж не арматура большого сечения, а относительно тонкая пластинка), стучал пальцем, разглядывал, но найти даже крошечный изъян не получилось. Его просто нету.

– И все ж дороги пластинки-то, – продолжил он торг другим способом. – Одно Дело Государево делаем.

– Не хошь – не покупай, – пожал я плечами. – Дело делаем одно, согласен с тобою. Не люблю, когда русичи помирают, люблю я их всей душой. Мог бы – всех бы в латы добротные одел, но нет у меня их столько, – развел руками.

Иван Михайлович задумчиво покрутил пластину в руках, покачался с ноги на ногу, повздыхал с видом «ух, капиталист проклятый!» и решился:

– Ладно! Сорок пачек пластин возьму, десяток панцирей, и наручей полсотни.

– Приятно иметь дело с людьми, для которых жизнь и здоровье людей важнее железа, пусть даже серебра, – улыбнулся я и протянул руку.

Глинский пожал, уточнив механизм расчета:

– Казну в поход малую взял, но тебе, Гелий Далматович, думаю, в походе серебро лишнее тож не к чему. Распоряжусь, чтоб в Мытищи привезли.

– Правильно думаешь, Иван Михайлович, – согласился я.

Руки разжались, и Глинский попытался выторговать чего-то сверху:

– Смотрю на брони сии, и глаз радуется. Хочу себе тоже колесо водяное завести теперь. Твои помочь смогут?

Заказ большой, как таковой мне нафиг не нужный, но репутационно полезный, а посему можно и выдать бонус:

– Нынче Мытищам все нужны, и инженеры – особо, – покачал головой. – По лету следующему пришлю Сергея тебе моего, он все посчитает, расчертит и за стройкою присмотрит.

Еще одно рукопожатие, многословная благодарность Глинского, и мы попрощались, разойдясь по делам: он дружину обновками радовать, а я – проверять «химические» телеги, чисто на всякий случай.

* * *

Запах гари мы начали чувствовать за полдня ходу до Чернигова, а ощущение «маленькой победоносной войны» растеряли еще три дня назад. Шутки, песни и разговоры стали тише и короче, но это, к счастью, касалось только элит – в богоизбранность своего лидера костяк армии верит свято, и до первого разгромного поражения продолжит это делать несмотря ни на что.

Приблизившись к Чернигову, мы увидели потерявший силу, но продолжающий подниматься к небу столб дыма и разоренный, обезлюдевший посад, где не осталось ни кур, ни коров, ни даже собак. Редкие клочья тряпья, брошенные и нарочно сломанные телеги, мусор и трупы в колодцах. Унесли да увели всё, что смогли, а иное сломали из злости или приказа. Акт устрашения, довершенный тем, что мы увидели с холма с видом на Чернигов. Того, что когда-то было Черниговом.

– Своих же людишек пожог пёс бешеный! – выражал негодование Иван Васильевич.

Каменные стены вокруг пепелища выглядели бесполезными и лишь усиливали ощущение трагедии. Каменные, почерневшие стены детинца, храмов и редких зданий торчали из углей и обгоревших кусков домов, а потемневшее золото куполов дополняло вызывающий тоску, горечь, апатию и опасение пейзаж.

Другая, рациональная часть мозгов тем временем восстанавливала картину случившегося. Жгли не факелами да стрелами – если бы было так, уцелело бы гораздо больше. Жгли тем, что накрывает собой большие площади. Жгли тем и так, что не требует отправлять солдат под пушки и защитников на стенах. Жгли горшками из катапульт. Жгли моим Огнем…

Я тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не «моим» огнем, а своим, польско-литовским! Я здесь вообще не виноват! Это – неизбежная цена прогресса: когда появляется что-то новое, оно рано или поздно распространяется по планете.

– Помнишь Астрахань, Гелий? – повернулся ко мне Государь.

Едва удержавшись от того, чтобы вздрогнуть – слишком хорошо помню! – я ответил:

– Помню. Огнем жгли, горшки метали. Не утаишь шила в мешке, Государь, – склонил голову, но не виновато, а с уважением. – Тысячи людей огонь мой видели, сотни наблюдали его варку и собирали селитру. Вот это, – указал на пепелище. – Было лишь вопросом времени.

– Знаю – не стал бы ты секрет свой Сигизмунду открывать, – не стал винить меня в предательстве Иван Васильевич.

Следят за мной и видными людьми моими, узнали бы о контактах с поляками да литовцами, и тогда разговор сейчас был бы совсем иной.

– С Сигизмундом теперь биться интересней станет! – с демонстративной бодростью заявил Курбский. – Города жечь – не в поле сходиться. Мы-то горшки метать да с шаров сбрасывать уже добро умеем, а поляки – нет!

Не без оснований бодрится – опыт применения «вундерваффе» в полевых сражениях у нас накоплен изрядный. Полагаю, совсем скоро ни один военно-политический актор в Европе сидеть в крепости не захочет, а полевые сражения станут единственно возможным способом нормально подраться.

В город армия Сигизмунда не заходила, поэтому акт геноцида завершили не до конца. Ворота и стены никто не охранял, поэтому нам пришлось самим открывать окованные железом ворота. Въехав в город «малой дружиной» во главе с Государем, мы молча, под карканье пирующего на том, на что не хочется смотреть воронья, проехали по покрытым пеплом и дотлевшими углями дорожкам туда, куда звал не столько разум, сколько сердце – к главному черниговскому храму.

Государь спешился, следом спешились мы, «избранники». Батюшка Сильвестр, который начал молиться еще на холме, а закончил только сейчас, повинуясь жесту Царя подошел к закрытым дверям храма и задал страшный вопрос:

– Живые есть?

– А кто вопрошает? – раздался из-за двери мужской голос.

– Именем Государя Всея Руси вопрошаю, – заявил Сильвестр.

Спустя минуту тишины дверь приоткрылась, и оттуда выглянуло худое лицо с мешками под глазами и опаленной бородой. Убедившись, что перед ним и впрямь Государь Всея Руси, он протиснулся в щелочку и закрыл за собой дверь. Одернув грязный, с опаленными рукавами подрясник руками со следами ожогов и отвесил земной поклон:

– Здравствуй, Государь. Прости, что не встретили как подобает. Собирались, но сам видишь, какую беду поляки проклятые с собою принесли.

Мягкий упрек в голосе и фразе почти не считывался – скорее усталость человека, у которого попросту не осталось сил кого-то обвинять. И усталость велика – слишком большие паузы между словами, слишком тих голос.

– Великая беда, – тихо, в тон ответил Иван Васильевич. – Кто ты, батюшка?

– Протопоп черниговский, – ответил тот. – Иоанн, Пахома сын.

– Сколько у тебя? – кивнул Государь на храм. – Еда? Вода? Одежа?

Иоанн ответил не сразу, а сначала покрутил головой вокруг с пустым лицом. Нету сил – ни горевать, ни радоваться.

– Почитай две сотни, Государь. Старичье, бабы, дети. Кто добежать успел и кого из домов ближних вытащили.

Протопоп на последней фразе машинально прижал к себе плотнее руки, которые еще помнят жар пламени.

– В иных храмах тож укрылись, – продолжил Иоанн. – В Борисоглебском, в Пятницком… – махнул рукой, свернув перечисление. – Где полсотни, где десяток, а где и того меньше. Камень спас. Дерево – нет.

Взгляд его остановился на покрытых золой обгорелых деревяшках дома, который когда-то стоял напротив храма.

– Накормить, напоить, обогреть, – велел не услышавший ответа на второй свой вопрос Государь.

И так понятно все.

– Докторов наших туда ж, – шепнул я Гришке.

За нашими спинами началась суета: команду передавали по цепочке, и осядет она за городскими стенами, в обозе, чтобы вернуться едой, водой и заботой. Перепуганным, потерявшим все людям это сейчас нужнее всего.

В руки Государя тем временем сунули бурдюк и кусок сыра.

– Устал ты, батюшка, – подошел Иван Васильевич к протопопу. – Попей вот, зажуй, – вручил оба предмета.

– Спасибо, Государь, – устало поклонился Иоанн и приложился к бурдюку.

Такие люди, когда вокруг старики, женщины и дети, сами пьют и едят в последнюю очередь. Допив, он откусил маленький кусочек сыру, аккуратно, волей смиряя голод, прожевал.

– Скажи, батюшка – как все было? – спросил Иван Васильевич.

За спиной стало слышно скрипы телег и фырканье лошадок. Хорошо звери смерть и пламя чувствуют. Под нами-то лошадки боевые, привыкшие и выученные, а в обозе – обыкновенные.

– По утру Сигизмунд пришел. Воины да люд черниговский на стены вышли, чтоб осаду держать покуда ты, Государь, не придешь. Ничего поляки не предлагали, ничего не спрашивали. Посад разоряли да копались вдалеке. Так, что из пушек не достать. Потом ночь наступила. Когда полыхнуло впервые, вон там, – он устало махнул рукой на Юг. – Никто и не понял ничего. Тушить стали…

Я зажмурился, всеми силами пытаясь прогнать чувство вины. Не я Чернигов жег, а Сигизмунд! Огонь мой – всего лишь инструмент!

– … А толку нету. Чудно́ – воду льешь, а пламени хоть бы что. Песок да землю сыплешь, и только хуже становится. Будто Огонь Греческий.

Образованный ты, батюшка, и правильно все понял.

– Потом уж заметили, что с неба горшки летят. Поняли люди, что толку тушить нету, и себя потеряли.

Я зажмурился еще сильнее, проклиная богатое воображение, рисующее ночь, пламя и панику. Слух машинально отметил миновавший меня торопливый топот и скрип открывшейся двери храма. «Гуманитарная помощь» прибыла.

– Кто в храмы побежал, кто – из города. Не знаю судьбы тех, кто сбежать пытался, но видел, как люд посадский что степняки арканами ловили, вязали да с собою увели. Мужиков да баб молодых, а иных… – батюшка перекрестился, и мы перекрестились вместе с ним.

Открыв глаза, я увидел сжатые до белизны на костяшках руки Государя. Голос его при этом звучал поразительно спокойно:

– Веди.

Протопоп повел Государя в открытые двери храма, и я пошел следом. Может помогу чем.

Глава 18

В детинце Чернигова воняло гарью, и причина совсем не в отсутствии новых печек. Будь моя воля, я бы остановился на ночлег в поле, но Иван Васильевич из упрямства и политико-символической целесообразности решил ночевать здесь.

Атмосфера удручающая: центр города выдержал пламя, но это дорого ему стоило. Потемневшая от жара и копоти известка полопалась, но не осыпалась. Деревянные надстройки, галереи, кровли – все превратилось в валяющиеся под ногами обугленные балки и уголь. Ступать нужно было осторожно – под углем и золой прятались железные скобы и гвозди. Как и по всему Чернигову, каменный храм спас кусочек своей паствы.

Но не только он – когда в детинец мощной рекой хлынули Государевы инженерные войска, принявшись разбирать завалы, из подвалов и погребов вытащили десятки черных от копоти и пережитого людей. То же самое происходило по всему городу – здесь уже помогала вся армия, потому что сердце людское – не камень, и сотворенный Сигизмундом ад больно ударил даже по много пережившим людей. Одно дело – когда в Астрахани, для устрашения и назидания…

Твою мать, да не моя это вина!

Зажмурившись, я потер щеки ладонями, встряхнулся и вошел в княжескую горницу, сгоревшую крышу которой успели заменить натянутой изнутри тканью шатров. Преобразили Государевы слуги и остальное, нашлепав на закопченные стены и очищенный от углей пол ковров и заменив мебель на «походную».

На лавке у левой стены сидел укутанный в одеяло мужик лет сорока с мокрой русой бородой и волосами. Их отмыли, но лицо не получилось – на щеках и лбу следы копоти. Пустой взгляд направлен в ковер на противоположной стене – тяжело пришлось боярину Федору Михайловичу, которого спасла подклеть. Спасла, но не без цены – очень много страха пережил, и даже с молитвой это не проходит бесследно.

Там же, слева, на другой лавке расселись понурые – а как в сожженном дотла городе радоваться? – Захарьины-Юрьевы и Курбский. Напротив – тихо шепчущий молитву Сильвестр и Иван Михайлович Висковатый. Полный набор «полевого политико-дипломатического штаба» за минусом оставшегося в Москве «на делах» Адашева. Получается, я пришел предпоследним.

– Садись к нам, Гелий Далматович, – заметил меня Висковатый.

Любит меня глава Посольского приказа, ценит за глобальное видение исторического процесса и знания обо многих народах Земли. Поверхностные, но у него и таких раньше не было. Ну а мне Иван Михайлович просто симпатичен.

Местничество в такой ситуации и таком составе теряет силу, поэтому я подошел к правой лавке и остановился около Сильвестра, с поклоном попросив:

– Благослови, батюшка.

Дополнение к благословению Силуанову не помешает – очень на душе сейчас тяжко.

Новость о том, что Сигизмунд после своего ублюдочного поступка не уплыл в Киев по Днепру, а встал лагерем под Любечем, прибыла к нам четыре часа назад. Сейчас уже вечер, солнышко вот-вот начнет опускаться за горизонт, и час назад прибыл гонец от Сигизмунда, послушать которого мы сейчас и собрались.

– Государь далее идти хочет, – шепнул мне Висковатый.

Не про битву грядущую и не про Киев слова сии, и больше всего мне сейчас хочется иронично всплеснуть руками «Ну еще бы он не хотел!».

– Государь наш хорошо знает, куда повернуть силу, – вздохнул я вместо этого. – Крепко укреплением Руси и выгрызанием достойного для нее места в большом мире озабочен.

Висковатому хватило этого завуалированного «попробую с ним поговорить». Хорошо понимает Иван Михайлович, с какими врагами придется столкнуться, если «настоящая» Европа поймет, что удобная польско-литовская прослойка более не ограждает их от подозрительно быстро набравшей силу Руси – непреодолимую регионально, никчемную абсолютно.

Царь вошел почти сразу после моего ответа Висковатому. На лице его лежала глубокая тень, и я знаю, что он даже сейчас, про себя, молится о милости к душам сгоревших людей. Людей, которых уже считал своими. Вот для него точно Астрахань «совсем другое». Здесь – не «сжег врагов и их семьи в назидание». Здесь – «враг сжег тех, кого мне самим Господом доверено защищать».

Не заметив наших поклонов, Царь в покрытых копотью сапогах широким шагом добрался до трона и коротко велел слугам:

– Ведите поляка.

Гонца в самом деле по плану должны «вести». Вести через выжженный город мимо разгребаемых завалов и спасенных из-под них мертвых и едва живых людей. Через превращенный в пункт сбора и оказания первой помощи двор детинца. Через его воняющие гарью коридоры. Государь хотел показать «поляку» и через него Сигизмунду, что сжечь Чернигов можно, но невозможно помешать Руси установить здесь порядок.

Красиво, в вишнево-золотые цвета одетый гонец в плаще и шапке с пером не удостоился формального представления: дружина из сопровождения просто открыла дверь и буркнула «туды иди». На высоту гордо задранного подбородка и отказывающиеся смотреть на окружающую его реальность глаза это, разумеется, совсем не повлияло. Сократив свою часть дипломатического регламента, гонец отвесил Государю земной поклон, получил в ответ сухое…

– Говори, добрый молодец.

…И взялся за работу:

– От имени короля Речи Посполитой, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда передаю слово его королевской милости, – сообщил он профессионально-пафосным тоном и заявил. – Король не желает более жечь города!

Ковры и ткань на потолке впитали голос гонца без остатка, но последняя его фраза болезненным эхом царапнула по самой душе. Гуманист у нас Сигизмунд, «более жечь» не желает. Уверен – не ложь сие, просто дело тут не в желании-не желании, а в политической целесообразности. Один Чернигов в качестве акции устрашения экзистенциального врага шляхта поймет, а на втором сожженном городе невольно задумается – «а не мои ли владения Его Величество сжечь изволят в следующий раз?».

– Король скорбит о пролившейся христианской крови, – продолжал гонец. – Но война есть война, и всякое промедление лишь множит страдания невинных. Посему король желает положить конец разорению земель и предлагает решить дело честно, в поле, оружием против оружия.

Красивые слова из уст красивого гонца своей неуместностью здесь и сейчас словно рвали ткань самой реальности, силясь смешать несмешиваемое.

– Король ждет Великого князя Московского на Днепре, у Любеча. Там, на поле великой битвы прошлого, решится, кому владеть этой землей по Воле Господа! – закончил «передачу» гонец.

Как обычно, право Ивана Васильевича зваться «Государем всея Руси» Сигизмунд ставит под сомнение.

– Приду, – буркнул Государь, и гонец от греха подальше поспешил свалить, не забывая об уважительных поклонах. – Ступай, князь, – обратился Царь к Курбскому. – Готовь людей. По плану выступаем, недаром о Любече и битве в полях мыслили.

– Да, Государь! – подскочил со скамьи Курбский.

* * *

План Сигизмунда был очевиден и напрямую продиктован выбранным им полем битвы. Физически, ландшафтом – не встать на высоком правом берегу Днепра, развернувшись фронтом от реки и имея её слева (если смотреть от нас) и в тылу, смог бы только полный кретин. Ну или уверенный в плане, своем войске и пригляде Господа Иван Васильевич.

Поляки встали великолепно: левый фланг прикрыт Днепром, который частично защищает и тыл. Справа их «подпирает» труднопроходимая местность: овраги, болотца и леса. Перед польскими позициями – пологая нисходящая ровная местность, идеальная как для собственной атаки, так и для отражения атакующего врага. В числе прочего – огнем пушек, ручного «огнестрела» и катапульт. Пристрелянных пушек и катапульт – фора по времени у врага была значительная.

Наш левый фланг тоже прикрывает Днепр – не рекою, но поймами и болотистыми протоками. Пролезть можно, но очень не хочется. Правый наш фланг подпирают леса и овраги. Там пролезть тоже можно, и увереннее, чем слева, поэтому там, под прикрытием лесов и оврагов, расположился классический «засадный полк».

Ночью, к началу которой мы сюда прибыли, поле боя выглядело не так: скрытое туманом, тихое, с далекими, едва различимыми пятнами самых больших костров в польском стане. Нормального полевого лагеря разбивать не было смысла. Пока способная к этому часть воинов отсыпалась после марша, инженерные войска и мои обозники впахивали как проклятые.

Прежде всего – геометрия. Специально обученные люди Курбского споро объехали поле, разметив контуры будущих работ. Дальше – лопаты. У меня был огромный искус еще тогда, в Крыму, когда армия и «инженеры» по древнему принципу «чем бы солдат не занимался…» всю зимовку в Крыму подвергались бесчеловечной муштре, посоветовать Курбскому нормальные окопы с посаженными в них стрельцами, но благоразумие вовремя взяло верх: какие, к черту, окопы? Разве что конница вражья копыта переломает.

Но лопаты и без окопов неотъемлемая часть армии: землекопы усердно пахали, образуя неглубокие «рвы» для установки в оные «стационарных» щитов-павез, колес телег «гуляй-города», сотен предусмотрительно заготовленных рогатин и древесных «ежей».

Параллельно, на правом фланге, подбирался поближе к врагам «засадный полк», а в арьергарде поднимались в небо пара первых, наблюдательных шаров. Все еще нет у меня оптики, как и миллиона других важных штук, требующих дать мне спокойно посидеть в Мытищах годик-другой! Спасибо Ивану свет Васильевичу за геополитические амбиции! Ишь ты, дальше он идти хочет!

Кобылка подо мной всхрапнула, и я привычно успокоил ее, погладив по шее. Мне тоже не нравится вдвоем с Иваном Васильевичем в сопровождении одной только малой дружины ехать на середину поля битвы и общаться с выехавшим нам навстречу Сигизмундом. У меня здесь с самого начала так – понятно же, что битвы не избежать, зачем вообще время на переговоры тратить? Ох уж этот феодализм.

Утреннее солнышко успело прогнать туман, но не справилось с противной, зябкой сыростью, пропитавшей шмотки под моими люксовыми латами. Доспех Государя – вообще шик: подогнанный под него Цареградский трофей из арсенала василевсов. В сравнении с ним французской работы (я уже неплохо набил глаз) латы Сигизмунда смотрелись откровенно чмошно, что Иван Васильевич выразил на своем ехидно ухмыльнувшемся лице, когда «делегации» встретились в центре поля и получили возможность рассмотреть друг дружку.

Сигизмунд держался прямо и уверенно, и ну совсем не выглядел злодеем – обычный бородатый дядька, который всю жизнь хорошо кушал и много махал сабелькой. Польский король окинул взглядом сначала Царя, затем – меня и начал тратить мое время впустую:

– Не ожидал, что князь Московский лично в поле выйдет.

Латынь, конечно же.

– Отчего бы новенькой броней не покрасоваться? – вернул Иван Васильевич подколку.

Сигизмунд скользнул по орлу на панцире Царя взглядом:

– Ромейская работа, – посмотрел Ивану в глаза. – Ромеи плохо заканчивали.

– Зато долго начинали, – парировал Царь и посмотрел на меня. – И кое-что оставили мне в наследство.

Правильно, цени меня.

Пауза вышла недолгой, но многозначительной. Я с легкостью выдержал тяжелый, испытующий взгляд Сигизмунда, и он заметил:

– Последний из Палеологов.

По маменьке Иван Васильевич Палеолог, а я-то по папеньке.

– В наши дружные ряды, худокровный мой друг Сиги, смуты не посеешь! – нагло улыбнулся я с высоты своей родословной.

Хладнокровие Сигизмунда на мгновение дало сбой. Уголок рта дернулся, глаза сузились, но к моменту, когда менее сдержанный поляк по правую руку от своего короля смог объяснить мне неуместность моих слов, Сигизмунд уже взял себя в руки. Царь заржал, и гнев «праворукого» на этом фоне вышел каким-то жалким:

– Как смеешь ты осквернять величие этого момента своим грязным ртом, проклятый Грек⁈

Я ему даже отвечать не стал, продолжая смотреть на Сигизмунда. Не вижу никого мельче королей, ничего личного.

– Ты слишком много себе позволяешь, – вынудил Сигизмунда ответить мой взгляд. – Для человека без короны.

– Ты под ней родился, маленький Сиги, – улыбнулся я еще шире. – Поэтому и не понимаешь, что в ней-то меньше всего себе позволить и можно. Государь, – демонстративно повернулся к Ивану Васильевичу. – Окажи мне милость великую, дозволь более с варварами не говорить, – глубоко поклонился.

Демонстрация лояльности и сокрушительная оплеуха, показывающая кто тут Рим.

Сигизмунд раздраженным жестом остановил попытавшегося было шагнуть вперед «праворукого» и попытался взять разговор под контроль, сообщив Ивану:

– Ты стоишь низко и далеко. Бояться наших пушек странно для того, кто называет себя Государем.

– Я стою на своем, – безмятежно ответил Иван Васильевич. – А вот тебе, вижу, за высоту цепляться приходится.

– Высота – признак дальновидности.

– Или страха понять, что под ногами кроме гордыни ничего нет.

Поняв, что словесную дуэль супротив Ивана Васильевича он не тянет, Сигизмунд предложил:

– Пусть рассудит поле. И Бог.

– Поле, – согласился Иван. – А Бог… Бог уже видел Чернигов.

Правящие персоны развернулись лошадиными задницами друг к дружке почти одновременно. Скользнув взглядом не по продолжающему полыхать от злости «праворукому», а мимо него – не вижу! – я поехал за Иваном Васильевичем. Туда, где выстроился стрелецко-пикинерский центр армии, над которым, на канатах, висели восемь обыкновенных воздушных шаров и три «дирижабля».

– Не больно-то он шаров твоих испужался, – заметил Государь.

– Глупый просто, – пожал я плечами. – Думает огонь даст ему победу сам по себе. Мы год им пользоваться учились, руку набивали, катапульты отлаживали. А у этих… – кивнул за спину. – Катапульты из учебников инженерных. По городу большому палить годится, по нам… – вздохнув, честно признал. – А как по нам – не понятно покуда.

– Ничего, скоро проверим, – пообещал Государь.