Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Глава 14

Ох и много бесед тяжелых пережить пришлось в пути до Кафы, который скрасили два больших сражения с крымчаками, закончившихся полным нашим «огненно-артиллерийским» триумфом. Освобожденный полон, трофейные умелые люди и большой грабеж окрестных поселений да стойбищ – все это уже привычно.

– Тебе-то, Государь, оно хорошо, – в желании защитить себя я не побрезговал даже демонстративной «обидой» в голосе и мимике. – Я тебе помог на Юго-Запад державу твою расширить, пламя древнее в руки твои вложил, дорогу до самого моря Черного помог прожечь, дальше самого Сулеймана разобьем да удавим, а потом ты меня за это в яму с гадюками ядовитыми забросишь. Начнется там месиво кровавое, интриги, я буду брыкаться как смогу, а тебе оно радость да потеха: никто на Юг Руси покушаться не будет, покуда собою заняты. Решение сие разумное, но знай: ежели в Царьград меня сошлешь с глаз долой, я всё сделаю ради того, чтобы победить в битве за оскверненный трон, наведении порядка, а потом с флотом и армией Русь с Юга прогнать захочу. Ты – силен, Царь всея Руси, но не доводи до греха, лучше сразу меня как врага опасного удави.

И угрозами не побрезговал, да, и чем больше меня уверяли в том, что лишь заботой обо мне самом и вере в мою способность удержаться на Цареградском троне их уговоры продиктованы, тем больше добавлял того и другого. Задолбавшись, в какой-то момент я достиг откровенного юродства:

– Лучше прямо сейчас всё брошу да на север уйду, в монастырь поморский, авось до туда вы в алчности своей да желании отплатить мне смертью подлой от яда или кинжала собственного постельничего за добро и пользу великую не доберетесь, поленитесь.

– Ох и крепка Вера твоя, Гелий Далматович, – помогал мне изо всех сил Силуан.

Моему духовнику хватает мозгов осознать всю прелесть предлагаемых мне перспектив.

– Гниет мир наш, порядки вековые по швам трещат, всюду смута да неустроенность, – зачем-то давил на «общее» Сильвестр, духовник Государя и один из любимых кадров Митрополита. – Ты – природный Палеолог, кровь последних Василевсов. Последних хранителей извечного порядка. Стонет земля твоя под гнетом магометанских, ужели не чуешь ты ее зов?

– Чую желание под благовидным предлогом изгнать меня с Руси. Так, чтобы уж и не вернулся, – не проникся я. – Мир, батюшка, в полном порядке: просто сейчас огнестрельное оружие сильно изменило расклады силы, одновременно набрал мощь так сказать «глобальный Юг», меняется климат в то, что ученые умы называют «малый ледниковый период», а еще наши западные соседи по Европе сплавали через Атлантический океан и нашли там два исполинских, богатейших материка – ты же карту мою видал?

– Видал, – машинально подтвердил «загруженный» Сильвестр.

Карту мира я нарисовал по памяти, и без ложной скромности могу заявить – представление о планете целиком она в эти времена дает беспрецедентные. Но если нужна конкретика – речки там, горы и прочее – лучше обратиться к актуальным картам, изготовленным специалистами на местах.

– Не горячись, Гелий, – зачем-то продолжал меня уговаривать Царь. – Никто тебя одного в Цареграде не бросит. Дружина с тобою останется, стрельцы мои…

– Не губи, Государь, – скучным тоном повторил я.

– О тебе, дурачке, забочусь, – включил Царь «батюшку». – Ум у тебя многим иным правителям на зависть. Тесно тебе подо мною станет. Не сейчас, но потом. Свое тебе нужно, по праву природному предначертанное.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, – обогатил я великий и могучий еще разок. – Жители Царства китайского пусть и носители какого-то мутного языческого культа, но один их мудрец говорил, что вещи нужно называть своими именами. Прости, Государь, но могу я попросить тебя сказать как есть? Скажи – «Гелий, ты мне мешаешь, и я не хочу видеть тебя в своей державе».

– Не могу сказать сего, ибо о сем не думал! – грозно брякнул посохом о траву Государь. – Возгордился ты, Гелий, решил, что за меня думать могешь?

– По делам их узнаете, – не устрашился я. – Ты, Государь, с людьми твоими верными, которую седмицу меня в яму со змеями уговариваешь запрыгнуть с концами. Я просто пытаюсь понять, почему вам так хочется моей смерти?

– Не фарисействуй, – одернул Сильвестр.

– Быком жертвенным христианину на убой идти кроме как за Веру не пристало, – отмахнулся я.

– Так о том и речь, Гелий! – обрадовался батюшка. – Освободить Цареград от ига магометанского – неужто не подвиг духовный?

– Гарантированно освободить ценой своей жизни готов, – пожал я плечами. – Но класть голову в жалком подобии жалкой попытки все одно что знания мои не на пользу оплоту веры истинной пустить, а в землю холодную зарыть без толку. Грех большой, батюшка, и не тебе за него перед Господом отвечать.

– У тебя-то – и не выйдет⁈ – изобразил удивление Сильвестр. – Ты же Богом поцелованный!

– Ух и алчный ты, батюшка, – вздохнул я. – Призрак Царьграда глаза затмил, разум выключил. Забыл поговорку народа твоего? «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Нету там достойных освобождения – Патриархат с унижением мириться предпочитает да пятки магометанские лизать. Не подвиг сие их духовный, не смирение, а шкура своя да достаток им дороже Веры.

– Как места святые оставить? – ужаснулся он.

– Места те святы, где чистоту и крепость Веры блюдут, – фыркнул я. – Не имеют силы намоленной камни, вся она – в сердцах людских. Терпеть притеснения из-за слабости Веры и оправдывать сие испытанием Господним суть вранье себе, равно как и ваши слова о том, что лишь добра мне желаете своими уговорами в яму со змеями прыгнуть, – упорно закреплял я в головах оппонентов нужную мне метафору. – Еще раз прошу вещи своими именами называть.

В таком духе прошли первые недели осени и последние сотни верст нашего уже настолько привычного путешествия, что вся прошлая жизнь кажется каким-то прекрасным сном. «Прошлая» – имею ввиду «оседлая», а не та, что в XXI веке, та-то уже давно в розово-мечтательно-сентиментальной дымке окуклилась. Хочу ли я в свой старый мир? Уже и не знаю – как минимум при условии «вернешься в старое тело» крепко поразмыслить придется. Молодость моя нынче вот она, в походах воинских и с пьянящими голову перспективами! Только вот последние нужно вписать исключительно в границы Святой Руси, а то…

К счастью, все эти душные беседы почти не мешали мне ощущать огромную радость от любования красотами, а главное – узнавания. Вот по этому Керченскому проливу я и в прошлой жизни плавал! Что этим колоссальным горам половина тысячелетия? Плюс-минус полметра? Севернее, где Азовское море упирается не в скальную, а мягкую породу, берега отличаются изрядно – по крайней мере пока мы шли вдоль них, я узнать нифига не смог.

Ох и унылое плавание вышло! Азов в эти времена представляет собой кошмар любого морехода. Малые глубины в ветренную погоду обеспечивает частую «стиральную доску» из волн. Берега – те, что помягче – чуть ли не раз в пятилетку меняют свои очертания. Вокруг моря ежегодно появляются и исчезают ручьи и речушку. Даже само дно Азова неспокойно: время от времени из него бьют грязевые вулканы, часть которых обладает достаточной мощностью, чтобы организовать на поверхности островок. Островок, которого не было еще пару дней назад…

– Еще дед мой повторять любил, что в Азовском море нельзя верить даже самому себе! Глаза видят странное – летающие над водою корабли, далекие берега кажутся близкими, а любая отмель, что кажется далекой, может оказаться прямо перед носом корабля! Нельзя верить и памяти – там, где ранее корабли ходили многие годы, может словно из ниоткуда, за одну лишь ночь появиться островок… – делился с нами родовой памятью один из нанятых в качестве проводников рыбаков, гордясь честью постращать самого Государя всея Руси.

В Москву вместе с очередной партией трофеев отправились найденные нами и указанные местными костяки. Бивни и другие запчасти от мамонтов прямо из земли торчат, бери да музей организовывай! Организую, и других экспонатов туда постепенно наберу.

После пересечения Керченского пролива мы остановились больше чем на неделю, давая армии и обозам время перетянуться. Караулы и разъезды вокруг усиленные, и одно лишь время нужно благодарить за то, что Сулейманова флотилия не перехватила нас на переправе – сильно рассеянные, медленно и кучно ползущие, мы представляли собой легчайшую добычу. Тупо не успели османы добраться до Феодосии (собственно Кафа в эти времена). На тот момент не успели, а к исходу нашего недельного «стояния» как раз расположились в бухте и рядышком, начав высаживать десант из пехоты, кавалерии и пушек. Готовятся встретить нас в удобном для себя месте. Без моего участия русская армия разбилась бы о крепкие стены Кафы без всякого толку, но история сослагательного наклонения не терпит.

Пришлось разделиться – основная армия во главе с Иваном Васильевичем и воеводами, перерезав всех, кто не успел укрыться за стенами Кафы, встала лагерем перед городом вне зоны поражения вражеских пушек. Имитация осады и отвлекающий маневр. Я туда идти не захотел, продолжая изображать обиду на лучших людей Руси и совсем не изображая пользу, которую реально собираюсь принести. Такую, чтобы «огневые войска» больше ни одна падла не смогла назвать чем-то неважным!

Взгромоздить катапульты на скалу и установить их на обрыве так, чтобы дотягивались до оттоманского флота было сложно. Начали мы процесс как только стемнело, а когда закончили, вдалеке уже появились первые признаки рассвета.

– Помолимся, друзья! – обратился я ко временно перешедшей под мою руку полутысяче человек.

«Огневики» плюс дружина на всякий случай, вдруг турки предусмотрели нашу хитрую операцию и попытаются нас отсюда выбить.

Помолившись, мы принялись сверять расчеты, в процессе неплохо поругавшись – глаза у каждого свои, оптики нету, а катапульта не то чтобы оружие высокой точности: так, плюс-минус метров двадцать, и это если по заранее пристреленным секторам.

Скученность османского флота, однако, обещала очень неплохой урожай, и уже первый, по большей части «пристрелочный» залп трех десятков катапульт, отправивший три десятка объемных горшков в бухту, принес результат в виде парочки полыхнувших кораблей. Ходят они по воде, но дерево в надводной части сухое – даже без учета обильных горючих материалов, смоляных пропиток и прочего великолепное топливо.

Быстро внеся коррективы, мы сделали еще залп, поудачнее. Затем – еще, еще и еще, за час обрушив на вражеский флот колоссальное количество огненной смеси. Почти вся бухта оказалась окутана пламенем, а мы не без радости поняли, что никто нас отсюда выбивать не торопится – даже если кто-то догадался, откуда летят горшки, охватившая гавань и флот паника не позволила материализовать наблюдения в конструктивные действия.

Покончив с флотом, мы перенаправили катапульты на Кафу. Здесь тоже большой точности не нужно – достаточно ронять горшки в пределах города, дав ему как следует загореться. Этим мы занимались ближайшие два часа, погрузив в панику еще и город, и к их исходу воеводы и Царь двинули армию на штурм. Лишь единичные сектора стен Кафы охранялись стойкими защитниками, остальные пребывали в хаосе – это позволило почти без сопротивления в виде встречного огня артиллерии вынести ворота из пушек, наделать дыр в стенах неподалеку от них и ввести авангард в город и начать занимать стены, что конечно же добавило защитникам города острых ощущений и не добавило боевого духа.

С начала обстрела флота до конца «операции» по взятию Кафы прошло чуть больше суток, и уже следующим утром я испытывал грандиозные флешбеки, сидя во временном кабинете царя в чудом уцелевшей ратуше почти выгоревшей Кафы и наблюдая до боли похожую на ту, с Девлетом в главной роли, сценку:

– Ну что, Сулейманка, жалеешь о том, что за псину свою кочевую вступился?

Даже будучи покрытым копотью, кровью и грязью Султан выглядел внушительно. Седая, всклокоченная, грязная борода воинственно торчала, дорогущий кафтан – золотые доспехи с него уже успели снять, не нужны они ему более – даже сквозь грязь являл мастерство пошивших его портных, выправка Султана была такой, словно не в плену он у «князя Московии», а на троне в родном дворце восседает. В глазах – пламя, и я уверен, что Повелитель Двух Материков, Тень Аллаха на земле и прочая никогда и ни за что не позволит себе сломаться словно Девлет Герай.

Иван Васильевич рядом с таким гостем смотрелся аки румяное, трижды омытое в ключевой воде яблочко. Аж сиял Государь, и я хорошо его понимаю, зная, скольких страхов, сомнений и молитв стоило ему не повернуть назад еще тогда, когда чуваш… тьфу ты, «чавуш»!.. передал ему ультиматум от Сулеймана. Господь минувшими ночью и днем сказал свое веское и окончательное слово: хозяин истинного Третьего Рима победил в честном бою хозяина Византийского наследия. Это – не просто окончательное решение вопроса кочевых набегов. Это – не обыкновенная феодальная возня, когда у условного польского короля отжимается уловная деревенька. Это – сакральное противостояние.

Сулейман Великолепный – известная во всем мире суперзвезда, на фоне которого Иван Васильевич, даром что Палеолог и главный Православный монарх, выглядит откровенным удельным баронишкой. Выглядел. Теперь о грозной силе русского войска узнает весь мир – от Северной Америки до Китая, даром что они там замкнутые на своих делах нацисты.

Это – грандиознейший «левел-ап»! Русь в одночасье, за один поход, превратилась к ключевого игрока региона. Не каких-то там ледяных пустошей центральной Руси, а от Каспия до Черного моря! Ох и многое это даст Руси в ближайшие десятилетия. Интерес власть имущих, оживление торговли, приток мастеровых людей и наемников, желающих поработать на настолько Богоизбранного правителя… Да все! Главное – удержаться на закрепленных позиция и не надорваться, что очень-очень на самом деле легко: резко усилившихся геополитических акторов принято давить сообща. Юг временно нейтрализован и успокоен, но угрозы с Севера и Запада только обострятся.

Есть и вне-материальная, но грозящая обернуться грандиозными материальными ништяками, деталь: новый центр Православия только что эпично накостылял центру старому, павшему к ногам магометан. Какой тут нафиг Царьград теперь, если есть Москва⁈ Но это – долгий процесс, требующий многолетней рефлексии и многих, многих сотен тысяч часов бесед умудренных старцев.

– Повелитель двух материков, ишь ты! – фыркнул Иван Васильевич, золочеными щипцами раздавив косточку абрикоса и достав из нее миндаль, который отправил в рот, разгрыз, проглотил и спросил. – Думал испугаюсь я угроз твоих? Как там холоп твой меня называл? «Великий князь»? А как бы ты теперь ко мне обратился, Сулейманка?

Султан с высокомерной рожей проигнорировал вопрос.

– Ему не до того сейчас, Государь, – влез я. – У него гарем без присмотра остался. Весь Цареград знает, что Ибрагим-паша, лучший друг нашего почетного гостя, к главной жене Сулеймана, Хюррем, в покои вхож. Поговаривают, крови в первенце Хюррем Ибрагимовой поболее, чем Сулеймановой.

Я, в отличие от Царя, говорил на русском, а не на понятной Сулейману латыни, поэтому пришлось дождаться, пока султану мои слова переведет толмач. Дожидались под ехидными рожами Царя и ближников.

– Щенок! – рёв Сулеймана на турецком, проходя через толмача, превращался в бесстрастную русскую речь. – Как смеешь ты возводить поклёп на старшую жену Тени Аллаха на земле и уважаемого, умнейшего Ибрагима-пашу⁈

– Ишь ты как забился, видать не в бровь, а в глаз! – заржал Иван Васильевич.

– Более того, – с удовольствием продолжил я. – Ибрагим-паша…

Ближайшие сорок минут я пересказывал народу кальку сюжета сериала «Великолепный век», на который крепко подсела моя прежняя супруга, а я был не против в свободные вечера сидеть перед телеком с ней. Сюжет там прямо «мыльный», и с учетом многих пропущенных эпизодов я не постеснялся добавить своих деталей. Главное – имена тамошние персонажи носят реальные, исторические, этих времен, и настолько подробный рассказ о гадюшнике, коий представляет собой султанов Двор из уст природного, многократно зарекомендовавшего себя Палеолога, окружающими воспринимается исключительно как правдивый «инсайд».

Глава 15

Наша флотилия не могла похвастаться тоннажем, технологичностью и прочими атрибутами современного военного флота. Все, что способно пережить плавание, собрали, и теперь очень медленно, стараясь не попасть в шторм и пережидая оные в бухтах, плывем к Царьграду.

– Истина – в воплощении Божьего замысла. Словно ветер попутный ощущает план Его всякий, кто призвание свое нашел! Аккуратность исполнения Божьего замысла – высшая форма Служения. Я – ремесленник, алхимик, повар, ученый и торговец. Я – делатель и демиург. Это – мое призвание.

«Демиург» здесь и сейчас не претензия на личную божественность, а нормальный термин, означающий проводника Божьей воли на бренной земле. Чем ближе Царьград, тем мощнее накал уговоров от ближников Государя. Сам он решил больше такого полезного меня не продавливать от греха подальше, поэтому сам от уговоров воздерживается. А еще – очень внимательно слушает всё, что я имею сказать по теме.

– Цареград сейчас, когда в смуте и непонятках он, пока кланы властные друг дружке в глотку готовы вселиться, а флот оттоманский сгинул, взять возможно. Взять, не удержать. Не может быть у единой державы двух столиц. Здесь либо столицею Руси Царьград и назначать, с полной пересборкой государства и сызнова все, чего там, в Москве, Рюриковичи половину тысячелетия выстраивали, либо разорвет Русь на два центра силы, как некогда Рим великий на два распался. Мы великое счастье имеем – на ошибках древних учиться. Нельзя Царьград к Руси присоединить пытаться. Проклятое это место уже давным-давно, и будет от этого едва окрепшей Руси беда великая.

– Невыносимое для каждого Православного человека горе попрания святынь древних пятой магометанской, – простонал батюшка Сильвестр. – Государь, сейчас мы близки к освобождению их как никогда!

– Ты, батюшка, о главном похоже позабыл, – пошел я на обострение. – Душа – вот единственная источник святости на Земле бренной. Камни мертвые от древности к Богу ближе не становятся, зато становится тот человек, который душу свою слушает. Вижу сомнения на твоем лице, Государь. Ум твой великий в смятении, и это – благо для Руси великое. Позволь мне еще пищу для ума твоего подбросить. Позаримся на Царьград – надорвется Русь, в ничтожество и смуту впадет, и это даже без соседей европейских, которые сидеть и смотреть ничего не делая не будут. Невозможно сейчас такую территорию контролировать, когда чуть ли не год от Москвы до Царьграда письма ходят! Лучшее, что можно сейчас сделать – вернуть Сулеймана под грандиозный выкуп, собрать с Царьграда дань книгами древними Православными, иконы с крестами да прочим взять, а главное – людишек Православных кликнуть с собою. Вот здесь испытание главное для Патриархата и будет: ежели уедут с нами в Москву, стало быть[СН1] не совсем пропащие, а ежели за камни безжизненные и любимые палаты роскошные да право Сулейману дальше пяту лизать цепляться станут…

Сильвестру и тем, кто за ним стоит, святые места милы, а вот конкуренты потенциальные у трона Государева нафиг не уперлись:

– Нельзя такому искусу старцев подвергать! Негоже доброму Христианину, тем паче – Патриарху от мест святых уходить! Помилуй их, Государь!

Во вред себе Сильвестр здесь сработал – Иван Васильевич в атмосфере интриг родился и вырос, и как следствие в совершенство освоил главный принцип сохранения высшей должности в государстве: разделяй и властвуй.

– Прав Гелий! – заявил он. – Нет в камнях старых святости, в душах она людских и в делах. Старцы твои, батюшка, пред игом магометанским аки черви безмолвные пресмыкаются. И нет у Руси моей силы такой кусок проглотить. Прав Гелий – подавимся. Алчность – грех смертный. Щита на вратах Царьграда и Исхода люда Православного достаточно, а иного требовать не станем.

Победа! Та победа, которая в моих глазах поважнее сокрушения османского флота! Здравомыслящий монарх на троне – великое счастье для страны его, и «здравомыслие» в немалой степени состоит из умения слушать тех, кого слушать стоит.

Время от времени к нашей флотилии и обратно на всем протяжении пути пристраивались быстроходные лодочки. В основном – оттоманские. Торг за голову Сулеймана и наше миролюбие был жарким и активным, закончившись на расстоянии часов пяти от великого города. Не только Порта посланников слала, но и вообще все интересанты, включая и Православных иерархов, которые сильно уговаривали Царя таки «освободить» их и вообще остаться здесь, а не уезжать в «холодную Московию». «Промытый» мной Государь в этих письмах теперь видел то же, что и я – стремление сохранить свою зону суперкомфорта, статус, и ничего не делать любой ценой, бросил на алтарь этого понятного человеческого желания саму Русь, до которой здешним давным-давно нет никакого дела.

Царьград предстал пред нашими глазами в полдень.

В жарком, пахнущем морем, кипарисами и нами грешными воздухе, словно из самой бирюзовой глади Пропонтиды, как-то неожиданно стремительно выросла высокая стена. Стена не города как такового, но стена легенды. Стена Альфы и Омеги всего Православия. Место, что некогда было центром Восточной Римской Империи. Источник чистой Веры.

За стеной – бесконечные, слепящие глаза отражениями яркого солнца купола, кровли и крыши минаретов. Укрытый мачтами Золотой Рог уходил вглубь, в дымку и «мыльные» потоки раскаленного воздуха. И Святая София. Главная из оскверненных святынь, чей купол словно парил над городом, а четыре минарета, пристроенные к ней магометанами, подобно гвоздям удерживали его на земле, исчерпывающе символизируя статус Православной веры в этих землях: распята, прибита, едва теплится.

Иван Васильевич вцепился в фальшборт так, что его пальцы побелели. Он и другие сейчас испытывают такое, чего мне никогда не достичь. Они потрясены, впечатлены, раздавлены колоссальной визуальной мощью одного из главных городов человечества. После долгих, прошедших в благоговейном молчании десятков минут, Государь заметил то, что напрочь перечеркнуло первое впечатление, исказив его лицо гримасой отвращения и вылившееся в горькую, обнуляющую вообще всю культовость Царьграда в его глазах констатацию:

– Крестов на куполах нет.

Так неопытный, не успевший еще нарастить корку профессионального цинизма врач-онколог понимает, что пришедшему к нему пациенту уже никак не помочь.

– Давно нет, Государь, – тихо прокомментировал я. – Слишком давно.

– Все течет, все меняется, – задумчиво кивнул Царь. – Не та это Византия, на врата которой щит Олег Вещий прибивал. Но я все ж прибью заново, чтобы помнили.

– Просто очень-очень богатый город Царьград ныне, – согласился я. – Не войти в одну реку дважды. Не прибить щита на тот Царьград, коим был он века назад. Потомок Олега подвига пращура не повторит, но его подвиг значимее – половину мира прошел, огненным смерчем древних врагов народа своего смел, самого Сулеймана Великолепного разбил в честной битве, и его же, битого и опозоренного, словно дитя неразумное мамкам привез. Спасибо, что позволил мне разделить крохотную толику твоей славы, Государь, – описав значимость в едином, удобном для усвоения куске, благодарно поклонился.

– Долгое дело вышло, – с усталой, но светлой и искренней улыбкой ответил Иван Васильевич. – Славное дело. Осталось закончить, и можно возвращаться домой с богатою добычей, да начинать к войне с иными соседями готовиться. Поговори с людишками, Иван Михайлович, – указал главе Посольского приказа на следующую к нам лодку под белым флагом.

Прибыли к нам ни много, не мало, а сам Великий Визирь Рустем-Паша и десяток важнейших деятелей Великой Порты. Унижение для них невероятные – словно нищие на лодке одинокой приплыли вымаливать жизнь для своего хозяина. Торг велся добрых полчаса, пока выбесившие Царя турки не навлекли на свой город залп огненных горшков. Демонстрация нашей возможности гарантированно сжечь город дотла даже не ступая на берег оттоманских «главнюков» впечатлила, и они со вздохом подписали все, что нам было нужно, а после это с еще более горьким вздохом засвидетельствовал сам Сулейман.

Входить в город – верное самоубийство, потому что на такое мероприятие не может не собраться толпа, в которой так удобно прятать арбалетчиков, например. Или вообще подростка с трубкой и умением плеваться отравленными стрелками – здесь, на Востоке, живут такие затейники! Сулеймана тоже пока не пустили – останется здесь, с нами, до момента полного удовлетворения наших требований, а после будет высажен в паре дней пути от Царьграда: для безопасности, чтобы оставшиеся у них корабли турки нас топить чисто от злости не отправили.

Едва «главнюки» сошли на берег, как оттуда к нам поплыл корабль нормальный, большой, под шелковыми белоснежными парусами и с Православным стягом над мачтой. Те самые «старцы», сиречь – иерархи Православные. Здесь Висковатым уже не отделаться, пришлось Царю и нам самим работать. Вселенский Патриарх Дионисий II, пожилой высокий тощий дед изо всех сил старался держать радостный «покерфейс», но его выдавали глаза, в которых читалась великая тревога. Результаты торга ему известны, поэтому тревога закономерна.

Толкнув коротенькую, минут на пятнадцать, полную цитат, комплиментов, выражений лояльности, благодарности и вообще всего положенного в настолько исторический момент, речь на греческом языке, Дионисий спросил:

– Неужто вправду как пришел, так и уйдешь, Великий Государь Всея Руси? Неужто бросишь нас, столь долго моливших Господа об освобождении? Неужто вернешь на трон Сулеймана… – стрельнув глазами, Дионисий проявил дипломатическую дальновидность, добавив титул. – Владыку Двух Материков?

– Ты же слышал наказ мой, батюшка, – пожал плечами не испытывающий перед Дионисием ни малейшего пиетета Иван. – Кличь по всем добрым христианам кинуть, чтобы в путь дальний сбирались. Не Православная ныне земля здесь. Оплот Веры Истинной один-единственный ныне остался, и он там, на Севере.

Иерархи грохнулись лбами в доски палубы и принялись через Патриарха молить Государя поменять решение, «не губить», «не бросать» и вообще «древние, намоленные места». Все то же, на что пенял мне Сильвестр, и что уже успел отвергнуть не только я, но и Царь.

– Нет в камнях святости, батюшки, – холодно пресек он мольбу. – Ежели забыли вы о сем, значит участи своей заслуживаете. Но добрый люд, чья Вера чиста, за то платить не обязан: ступайте в свой оскверненный град, да передайте, что через седмицу уйдем мы, а до той поры всякого Православного примем, с семьями да тем, что на телегу одну влезет, и с собою заберем. Туда, куда тень ложного Бога, – смерил презрительным взглядом Сулеймана. – Не дотягивается. А магометане приглядят, чтобы вы лукавить пред паствою не смели, – добавил жестокое оскорбление.

Неправильное у иерархов понимание исторического момента потому что.