Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 126 (всего у книги 348 страниц)

– Нет уж, Грек! – раздалось из окошка (новомодного, большого и застекленного, сейчас открытого). – Предателей среди Шуйских нет! Только суньтесь, так по зубам надоем!

– Дурачок! – ответил я. – Кто к вам соваться-то будет? Сейчас красного петуха пустим, и дело с концом! Ты сам подумай – что лучше, если древний род Рюриковичей совсем угаснет, или росток его в слободе моей расти станет?

– Ты, Грек, с Царьграда к нам на Русь пришел. У вас там налог кровью платят, а на Руси такого обычая нет! Янычаров из родичей наших тебе не видать!

– Такие вот они, Шуйские, – развел на меня руками Никита. – Вишь – не хотят? Факелы сюда! – отдал приказ дружине.

– Зачем говоришь, коль не знаешь? – продолжил я переговоры. – Янычаров с младенчества пестуют, а я юношей спасти хочу! Великая потеря для Руси будет, ежели угаснет род ваш! Я фамилии менять у Федора и иных просить не стану. Шуйские они были, есть и будут! Ежели месть вынашивать да ненависть пестовать не станут, при мне большими людьми станут, и роду Шуйских величие былое вернут! Неужто в огне словно щепки сгореть лучше?

Собеседник думал добрых минут пять, и я уже внутренне смирился с тем, что придется мне уйти ни с чем.

– Выйдут сейчас, – буркнуло «окно». – Только – слыш, Грек? – мы с того света за своими приглядим. Ежели обманешь – в Аду тебе гореть!

– Петру слово давал, и перед Господом за то ответ держать буду, не перед тобой! – ответил я.

Правильно ответил, как положено.

Дверь на площадке третьего этажа открылась, и по лестнице, глядя под ноги, на дрожащих ногах, начали спускаться трое подростков, среди которых Федор был самым старшим. Сегодня кончилось их детство, и мне придется сильно постараться, чтобы после такого они смогли вырасти нормальными людьми, а не одержимыми жаждой местью «спящими агентами».

– Щас спустятся, забираем их и уходим, – велел я Тимофею. – Поручи кому-нибудь мастеровых найти да в Мытищи сопроводить. И девок молодых с младенцами. И чтоб не перемерли в пути бабок-нянек каких из слуг им подберите. Да и вообще слуг, кто в Слободе и при трофеях моих живых жить захочет, тож бери.

Работников много не бывает.

– Все сделаем, Гелий Далматович, – пообещал Тимофей и пошел раздавать указания двум моим десяткам, оставшимся за воротами.

По протоколу мне положено полусотню за собой таскать, но нафига столько дружины здесь, когда Государевой хватает?

Пацаны спустились, и я подошел к ним.

– Как звать?

– Игорь.

– Олег.

– Федор.

Да знаю я тебя, Федька. Ох, ребята, даже представлять боюсь вес того камня, который на душе у вас. Остальные Шуйские вон, помирать в мучениях собрались, а вас – выперли, и судя по набухающему синяку на скуле Федора, выперли буквально силой. Как негодных. Как слабаков. Как предателей…

Не найдя слов, я просто велел им следовать за собой, и мы пошли через в одночасье ставший для Шуйских таким чужим двор. А для меня та, до розовых соплей лубочная Русь, которую я изо всех сил пытался видеть через все тяготы средневекового бытия, умерла вместе с Шуйскими.

Ничего такого – просто нормальная страна с нормальными разборки между элитариями. Как везде. Как всегда.

Глава 11

Ничего как будто и не изменилось – день не сменился в одночасье зловещей ночью, с тем же опасливым, замаскированным уважительным земным поклоном любопытством продолжали смотреть на нас средневековые москвичи, орали с крыш и зеленых деревьев (березы и хвоя в основном) жирные столичные сороки, все так же брехали дворовые собаки…

Ничего как будто не изменилось, но мир словно утратил яркость. Оскудела Русь, храни ее Господь, но одного из демиургов самой идеологии Руси, которая, многократно мутировав, так или иначе, корнем своим добралась и до моих прежних времен. Жаль Петра, интереснейший был человек, и я бы с удовольствием продолжил общение с ним и его родней. Той родней, что ныне, почти обнулившись, стала моей.

Вот жена родная будет рада – столько новых забот! Столько новых брачных хлопот! Столько новых, поколениями оттачивавших мастерство (и это именно мастерство!) высокоуровневых слуг и служанок! Шуйский-то в доме родном криворуких не держал, его слуги все равно что автономные части тела, идеально знающих, что и как нужно сделать в следующий момент. Коммунисты много говорили в негативном ключе о том, что слуги – этакий элемент интерьера, которого даже не замечают, но разве не в этом заключается высшее проявление того, что в мои времена звалось «сервисом»?

Никакого унижения человеческого достоинства здесь и близко нет. Это – нормальная работа со своим неписанным кодексом чести, и, если бы Шуйский велел, слуги его бы неумело взялись за мячи и умерли в бою вместе с хозяевами. Что это, как не духовный подвиг? Да хороший слуга – он на вес золота! Ладно, не золота, серебра, и не на весь вес, а, например, пару ног, но суть-то не меняется. Я за своих нынешних, например, отвалил очень немало, потому что перекупать пришлось – все разобраны. «Выкупать» здесь не как крепостного, люди-то свободные, а как положено – через договор с ним самим.

Может в монастырь уйти? А еще лучше – свой выстроить, Церковь мне это согласует. Ладно получится: днем в монастыре от несовершенства мира земного буду прятаться, а ночью, в опочивальне с супругой, от целибата. И производства свои курировать можно прямо оттуда. Эх, мечты…

Москвичи, кстати, от своих потомков отличаются как черепаха от орла. Пафосно надутые щеки носят только те, кому это по рангу положено, в метро нет толп народа просто из-за отсутствия самого понятия «час пик» (да и метро тоже еще долго копать придется, учитывая что еще и не начали), и на материальном уровне москвичи живут не больно-то лучше всех тех городков и весей, что мне довелось увидеть: те же избы с упором на «крепость», а не красоту и удобство, те же мычания с хрюканьями из хлевов, те же домотканые по большей части одежды. Но грязнуль как будто больше… Да не, точно больше, но не потому что народ здесь опустившийся, а тупо плотность населения выше. Как следствие, выше процент всяких люмпенов и маргиналов – нормальных людей всегда и везде больше, чем их.

А так… Ну большая деревня, ни больше, не меньше, если за пределы районов с богачами выйти, разве что концентрация труб печных побольше, чем в любом другом месте на Руси. Но что-то в столичных жителях определенно есть такое, что сохранится и до моих времен: гордость от собственной близости к центру власти и лучшим, так сказать, людям страны. Вот к этим, которые на ровном месте пошли и перебили целый род Рюриковичей… Да что там «эти» и «которые»? Мы, МЫ пошли и поубивали, и как не виляй, я здесь свою роль тоже сыграл. Грек хороший, бояре плохие, ага!

– Ты, Гелий, на пиру с англичанами поговори, – вырвал меня из размышлений голос Данилы.

– Че? – я даже не понял, о чем это он.

– О пире Государевом забыл чтоль? – удивился боярин.

Рука замотана белыми, пропитавшимися кровью тряпками, «рулит» лошадкой одной правой.

– Ты прям так на пир пойдешь? – кивнул я на повязку.

– А не должен? – ответил он вопросом на вопрос.

– Тут тризна нужна, а не пир, – вздохнул я.

– То Государь сам решит, – заметил Данила. – А ты с англичанами поговори. Наглые без меры, но Государь к ним отчего-то расположение питает.

Магия, блин, Лондонская, так и хочется свою державу в криптоколонию английскую превратить. И ладно бы пару-тройку веков спустя, когда над империей Британской солнце не заходило. Это нормально, к центру силы, бабла и технологий тяготеть, но сейчас-то почему? Это ж натурально нищий остров, элиты которого состояния наживают с грабежей соседних стран! То же мне лучшие друзья для «третьих римлян»! Но поторговать можно.

– Поговорю, так и так собирался, – кивнул я.

Шуйские мертвы, но мы-то еще нет, а значит нужно жить дальше.

* * *

Государевы пиры – важнейшее политическое мероприятие этих времен. Традиция древняя, «из варягов»: там ярлы да конунги своих людей обязаны были от души поить и кормить, и у нас здесь смысл примерно тот же самый. Элиты вообще любят собираться вот так, подальше от глаз народных – в «чаде кутежа» гораздо удобнее говорить о делах. Много, ой много таких мероприятий я посещал в прошлой жизни, и неизменно с каждого из таких выносил даже если не выгодный контракт, то хотя бы перспективы заключения оного.

Но сейчас мне ну совсем не хочется осторожных шепотков, прощупывающих улыбок и прочего – настроение где-то на уровне глубинных залежей нефти. Хорошо, что окружающие от меня шарахаются, и я прекрасно понимаю, почему – съездил уважаемый боярин Шуйский к Греку в гости, а через пару дней с ним случилось вот такое. При прямом участии Грека. Еще и – слыш? – «янычаров» из маленьких Шуйских растить собирается. Ох не к добру это все, лучше ограничиться уважительными кивками и поклонами, держа баланс между нежеланиями стать следующим и обидеть Палеолога. Постараюсь уйти пораньше, чтобы людям праздник не портить – с бумажками бухгалтерскими проще, чем с ними.

Ой, да чего тут «портить»? И так все, кроме Государя и Захарьиных (Данила немного от ранения бледноват, но это не в счет) с сателлитами последних как пыльным мешком по голове ударены. Быстро слухи расходятся, и пары часов с «операции» не прошло, а знает о ней уже вся наша большая деревня.

Рожу нашего «доброго и ничего не знающего» Царя оценить получилось не сразу: он, как и положено, в пиршественный зал вошел последним. Вечернее, потихоньку ползущее к закату солнышко через большие, открытые по случаю тепла окна, своими лучами заставляло блестеть сотни серебряных и золотых тарелок, не забывая поиграть на шариках черной и красной икры и придать сияния кувшинчикам с напитками.

Лебедь на блюде перед Государем и немножко мной – справа от него сижу, по праву Палеолога – прекрасен: птица в обрамлении собственных перьев сидит гордо, как живая и готовая воспарить в небо, но я вижу, что мясо и кожа пересушены – сок ушел в поддон. Не критично, но я бы сделал лучше. Боялись недопечь, полагаю, а во главу угла ставили визуальную составляющую: гнев Государя пострашнее утраты не шибко великой части вкуса.

Перед Государыней, сидящей от Царя по левую руку, стерлядь в желе, и я даже отсюда чую запах лавра. Дорвались горе-умельцы до специй Цареградских, вот и борщат. Желе я бы сделал полегче, даже на глаз видно, что жирновато. А вот пирог, классический, с мясом, луком да капусткой. Вот на румяной, очень правильной корочке, темные мелкие пятнышки, и я вижу по ним, что перца в пирог ухнули до неприличия много. Болезнь богатых столов этих времен – специй бухают с избытком, чисто ради понтов. Вот она, деформация профессиональная – чешутся руки, хочется все это непотребство исправить!

Приветствие и тосты Государя были такими, словно пустота за главным столом на том месте, которое раньше занимал старший Шуйский, не притягивает беспокойные взгляды. Царь говорил так, словно совсем ничего не случилось, и это было для собравшихся страшнее всего: вот так, за пару часиков, из самого бытия вычеркнут так, словно и не было тебя никогда.

На меня Государь старался не смотреть – вредный он, Грек, аж через дверь орал, мешал Царю отыгрывать хорошего и ни о чем не ведающего. Хрен там – простое молчание монарха порой действеннее оформленных по всем правилам Высочайших указов. Не простил Иван Васильевич Шуйским обид давних, просто отогнал подальше до времени. И я, будь оно не ладно, отчасти признаю разумность его действий. Лучшего момента, чем сейчас, может уже и не представиться – пока на Руси царит эйфория от эпичной победы, пока войска и народ с лояльной частью элит готовы за Царем хоть в Ад идти, можно позволить себе очень многое с приемлемыми последствиями. Кто рыпнется теперь? Только совсем умалишенный, а таких в главах знатных родов не водится.

Глинские, как и остальные, делали вид, что все нормально, но старались держаться поближе друг к дружке, как бы показывая уверенность и сплоченность рядов. Трубецкие сидели прямо, почти неподвижно, кушали мало, но часто смотрели на Государя чуть ли не с открытыми ртами. Как ученики, боящиеся навлечь на себя недовольство учителя.

Страх. Липкий, тягучий, пахнущий холодным потом и заставляющий почаще выливать в глотки содержимое кубков. Страх, который заставлял держать ушки на макушке и осторожно озираться, пытаясь вычислить обновленные расклады при Дворе и свое потенциальное в нем место. Лишь бы не превратиться в пустые стулья как Шуйские!

Рожа Ричарда Ченслера мне неожиданно понравилась. Будучи чужаком, страха он не испытывал, но разборка незамеченной не осталась – бывалый моряк понимал, какая нынче погода при дворе, и явно получал от этого удовольствие.

Первая перемена блюд прошла неплохо, но мёд – двух видов, пряный-коричный и обыкновенный – подали рановато, особенно первый вид: забивает вкусовые рецепторы и мешает наслаждаться блюдами. Жаркое из телятины мне понравилось, но соус слишком густой – полагаю, из-за отсутствия поляка-повара. Кстати…

– А че с поваром-то польским? – спросил я сидящего рядом Данилу.

По должности сидит.

– С кем? – не понял он.

– Спроси, пожалуйста, Никиту, и тебе бы повязку сменить, – кивнул на парочку кровавых пятен на столе.

– Далась тебе моя рука, – поморщился от ненужного на его далекий от понимания медицины взгляд совета, но сидящего неподалеку Никиту все же спросил и передал мне ответ. – В яме сидит.

Надо бы достать бедолагу, а то вон как муки в соус бахнули, он же за ложкой что клейстер тянется!

Сладкое подали уместно, в нужный момент, когда Государь с Государыней все аккуратненько, по небольшому кусочку, перепробовали, а гости нормально пожрали горячего с закусками и салатами. Пастила, орешки в меду, сушеные фрукты. Однообразно – здесь бы кислинкой сдобрить, клюквой например, или хотя бы яблочками.

Три четверти зала к этому моменту изволили нажраться, но даже это не особо поколебало ту еще атмосферу: стоило кому-то неосторожно гоготнуть громче тихонько тренькающих на лютнях в дальнем уголке музыкантов или хотя бы шумно опрокинуть бокал неосторожным движением руки, как он тут же вжимал голову в плечи и начинал озираться.

Хрустнув медовым орешком, Иван Васильевич «заметил» непорядок в зале. Медленно, демонстративно, напугав этим до усрачки большую часть зала и заставив заткнуться музыкантов, он поднялся на ноги и гротескно-удивленно спросил:

– Чего это вы, други мои, сидите аки на поминках?

Окинув взглядом резко протрезвевшие, напуганные и невозмутимые (у нас с Захарьиными и англичанами) рожи медленным взглядом, он продолжил вопрошать?

– Яства мои вам не любы? Али музыканты плохи стали?

Из «музыкального» уголка послышался звук лопнувшей струны.

– Или?.. – он постоял в «раздумьях» с минутку. – Без Петьки Шуйского веселье не идет?

Как же ты хорош, царская твоя морда! Если абстрагироваться, я сейчас из первых рядов наблюдаю великолепнейшую демонстрацию силы и знаменитое юродство Ивана Васильевича. Недостаточно, чтобы простить совершенно бессмысленное кровопролитие, но достаточно, чтобы начать гордиться лично полученными от Государя Всея Руси побоями.

Что ты как маленький, Гелий? Друзей нашел, лубочных Православных русичей, у которых мудрость и честь сочится словно кровь из Данилиной руки? Какой-то он бледный…

– Нет, так еще хуже стало, – продолжил перформанс Иван Васильевич и тихо поставил кубок на стол. – Вижу – помешал я вам. Сидите. Пируйте. А мне нынче не до веселья! – артистично махнув рукой, он заставил подбитый мехом плащ красиво взвиться в воздух, и, взяв Царицу за руку и не дав никому опомниться, он покинул зал так же, как вошел – через дверку в стене позади его трона.

– Бах! – громко упал лицом в тарелку Данила и начал сползать на пол.

– Богатырь хренов! – с удовольствием обругал я его за деланную стойкость и бросился помогать.

Хоть бы обрубки перетянули, горе-лекари?

Глава 12

Интересно получается – в поход мы с Захарьиными одинаково докторов брали, и опыт те получали вроде бы одинаковые, и с самими Захарьиными (а тем более с Государем) я разговаривал неоднократно, имею на руках конкретную и очень репрезентативную статистику по проценту выживших «трехсотых» на столах моих и чужих эскулапов, но… Но им как-то не интересно оказалось своим врачам командовать у моих учиться – регалий-то у «ихних» поболее оказалось.

Что ж, тут каждый сам себе злобный Буратино – очень быстро «натянуть» медицину на всю Русь не получится, это очень долгий процесс, и лучшее, что я могу сделать – это через пару лет, когда поместье мое окончательно на ноги встанет, основать и запустить в работу первый медицинский университет Руси.

Бессознательного Данилу я вчера забрал с пира и увез в Мытищи. Нехорошо так-то, у меня еще кухонно-бухгалтерские дела остались, но никуда не денутся – жил без меня Двор Государев, и еще поживет, пока я спасаю остатки руки его Дворецкому.

О плохом состоянии последнего говорит хотя бы то, что всю дорогу – в случае необходимости тащить телегу это часов пять при хорошем ходе – он оставался в бессознательном состоянии. Рану я еще в Кремле, командуя тамошними лекарями, размотал, и понял, что дело плохо. Ну как «плохо» – думаю, у Данилы и без меня были некоторые шансы выжить, но я решил, что накопившейся кровопотерей – часов шесть по капельке Дворецкий Всея Руси «вытекал» – беда не ограничится: лекари его себе даже труда извлечь из ранок остатки костей не дали, и даже не промыли нормально. Полагаю, пока кровило, потенциальная зараза закрепиться в ранах не могла, но теперь, когда кровотечение остановлено, может и загнить.

Надо будет подсуетиться на тему дежурного медика, которого буду на всякий случай таскать с собой. Вот вообще доверия к Захарьинским нету! Даже еще в Кремле ими полученное от Никиты указание делать как Грек велит заграничных профессионалов не смутило, и они добрых минут десять саботировали процесс спорами. Напугав младшего Захарьина тем, что Данила такими темпами помрет, я злорадно охарактеризовал их медиков «дурачками книжными», временно привел Дворецкого в чувство адской болью от моей неумелой промывки спиртом его ранок (к счастью, он почти сразу вырубился обратно), потом наложил жгут тупо перед кистью (лучше раз в часик ослаблять буду, авось не вытечет вся жизнь), уложил на телегу и повез к себе. Никита, само собой, братика в беде бросить не захотел, поэтому поехал с нами.

Путь я коротал запугиванием младшего Захарьина неисчерпаемым списком проблем, от которых может загнуться старший:

– Лихорадка, заражение крови, от гнили, от столбняка, от истощения, от гангрены…

Большая медицинская энциклопедия – это главный сборник ужастиков в истории человечества!

И, само собой, высказывал недовольство их, Захарьинским, поведением:

– Дубы вы, при всей любви моей к вам, Никита, и лекари ваши такие же. Помнишь, сколько раз вы с Данилой от меня аки от мухи назойливой отмахивались?

– Помню, – вынужден был признать он.

– А теперича – вон, брат твой от собственного дубоумия помереть может, упаси-Господи!

Перекрестились.

– Сидел, терпел, показывал силушку духа богатырскую. Полвека прожил, столько всего повидал, а все туда же – со стойкой каменной рожей сидел да вытекал себе потихонечку.

– Данила – он такой, да, – со вполне понятной гордостью за старшего брата кивнул Никита. – А эти чего за нами поперлись? – с недовольством посмотрел в хвост нашей колонны.

Англичане тоже с нами увязались.

– А это я с ними про торговлишку поговорю, – объяснил я. – Много у меня диковин нынче, пусть посмотрят, так сторговаться проще будет.

– Данила помирает, а ты про торговлишку, – расстроился Никита.

– И ты когда помирать будешь, я про торговлишку думать буду, – пообещал я.

– Данила персты отдал за то, чтобы ты, Грек наш сердобольный, поменьше о Шуйских горевал, – напомнил он.

– И на стене мы с Данилой супротив всей Степи стояли, – кивнул я. – Все помню, Никита. Видишь же – к себе его везу, потому что в иных местах и впрямь помереть может. За все добро, что от людей к себе вижу, стараюсь добром и платить, да с прибытком.

Поняв, что перегнул, Никита поморщился, не нашел в себе сил извиниться и сделал вид, что ему срочно нужно о чем-то потолковать со своими дружинниками, отъехав от меня, чтобы не возвращаться до конца пути.

Доехали нормально, время от времени ослабляя Даниле жгут и давая крови немного вытечь и напитать уцелевшую часть руки. Перепуганная чем-то супруга встретила меня у входа в двухэтажное прямоугольное бревенчатое здание с табличкой «Поликлиника».

У нас везде таблички.

– С возвращением, любимый муж мой, – София как положено поприветствовала главу семьи поклоном, но на ее лице читались далекие от радости воссоединения эмоции. – Могу ли я поговорить с тобою?

– Привет. Потом, надо Данилу спасти, – спускаясь с лошади, ответил я. – Ступай в терем, об ужине нам с Никитой и англичанами позаботься.

Патриархат, если ты мужик, штука прекрасная – жена поклонилась и покорно ушла в терем заниматься своими обязанностями, не став компостировать мне мозги прилюдно. Но не обольщаюсь – объясняться придется долго и не один день. Если, конечно, грубой физической силой не убедить помолчать, но это точно не ко мне.

Благодаря ушедшему вперед гонцу, сменившему в середине пути лошадь на предусмотрительно мной размещенной с благословления государственного аппарата почтовой станции (скоро и трактир к ней пристроим, маршрут будет не сильно длинный, но многолюдный, как минимум покушать русичи с удовольствием будут останавливать – кухня-то «греческая», особо вкусная), к приему пациента все было готово. Одетые в белые халаты изумляющего средневековых русичей образца врачи малой квалификации аккуратно уложили Данилу на носилки и потащили внутрь.

Внутренние помещения качественно побелены во славу стерильности. У входа обязательно нужно переобуваться в чистые, после каждого использования стирающиеся тапочки. Запах еще хуже хлорки: смесь щелока, спирта и уксуса.

Длинный коридор с накрытыми белыми тряпицами скамейками и двери по обе его стороны. Ну поликлиника! Посетителей встречает гардероб, открытый даже летом. Сидят здесь двое: крепкая пятидесятидвухлетняя старушка Матрена и десятник Василий. Цель последнего – заставлять посетителей надевать выдаваемый Матреной халат и снимать грязные шмотки. Должность считается очень почетной: услугами поликлиники успела воспользоваться не одна сотня человек, и все понимают, насколько она важна.

Пока Данилу несли по коридору в «неотложную хирургию», я, остановив Никиту рукой, объяснил:

– Дальше в пылище и грязище нельзя, пойдем переоденемся, – и повел младшего Захарьина в служебную дверь в раздевалку для «випов». – Верхнее сымай, исподнее можно оставить, – добавил инструкций и принялся переодеваться сам, в белые штаны и белую рубаху с белой же шапочкой и медицинской маской.

– Чудно́, – растерявшийся от удивления и уставший после долгой скачки, сдобренной «скачкой» эмоциональной Никита не нашел в себе сил перечить и открыл украшенную серебряной вязью (для «випов» же!) дверь дубового шкафчика.

Переодевшись, мы отправились вдоль коридора. Никита хотел побыстрее, но я придержал его за руку:

– Зачем у лекарей над душою стоять? Не спеши, дай им сделать свою работу. Лука Савельевич – одна из удачнейших моих находок. Настоящий самородок из Пскова. Он был хорош уже тогда, когда мы познакомились больше года назад. Он ходил со мною в поход и сохранил жизни и конечности сотням людей.

– Лишь бы Данила не помер, – с трогательной надеждой вздохнул Никита.

– Но Лука Савельич только помогает, – продолжил я. – Заниматься рукой Данилы будет Семен Андреевич. Он до Царьграда не ходил, а сначала в старом моем поместье трудился, а затем – здесь. У нас лесопилки, лесоповал, плотницкие работы да кузнечное дело. Представь, сколько обрубков перстных ему врачевать пришлось?

Кивком дав понять, что способен колоссальный опыт Семена Андреевича представить, Никита заметил и прочитал табличку:

– «Родильное отделение». Бабки-повитухи там?

– Пяток есть, но они не «бабки», а дамы средних лет, – ответил я. – И роды они не принимают, а заботятся о новорожденных в соответствии с инструкцией. Роды мужики-лекари принимают.

– Срам какой! – проявил инерцию мышления Никита.

– Срам Господь простит, а когда бабы не дома, с повитухами рожают, а здесь, в отделении родильном, под приглядом нормальных лекарей и в чистоте, матерей и младенцев мрет сильно меньше, – объяснил я. – Наблюдения мы вели, начали еще там, в посаде монастырском. Продолжили здесь, в деревнях. Страшная очень картина получилась, Никита – от трети до половины деток мрут и до годовалого возраста не дожив. В основном – в первые после родов месяцы. Матерей родами поменьше помирает, из сотни две-три, но и это многовато. «Родильное отделение» наше – настоящее чудо. Здесь на свет появилось уже сорок три человечка. Умер, Царствие ему небесное, – перекрестились. – Один, потому что не доносила его мама, на шестом месяце разродилась. Еще трое померли потом, слабенькие были. Ежели такие роды, как в нашем отделении, по всей Руси развернуть, держава получит колоссальный прирост новых крестьян, солдат и ремесленников.

Потребителей, которые очень нужны в том числе и лично мне. Увы, природу на нынешнем уровне развития медицины даже с моим участием не обманешь, продолжат слабенькие младенцы от микробов да инфекций помирать, но даже банальная стерильность при родах позволяет отвесить естественному отбору нехилый пинок.

– Супруга твоя, полагаю, после возвращения из похода непраздна стала? – спросил я.

– Как у всех! – хохотнул Никита. – Понял тебя, Гелий. Привезу Людмилу сюда, ежели позволишь.

– Не «позволю», а буду очень рад, – улыбнулся я. – Горько это, когда едва зажженное пламя жизни первый же сквознячок гасит. Хочешь зайдем ненадолго?

– Очень горько, – признал Захарьин и ответил на мое «зайдем» действием, взявшись за дверную ручку родильного отделения. – Да нет греха в младенцах, прямо к Господу уходят, слава Богу.

Перекрестились и зашли. Родильное отделение включает в себя несколько помещений. Первое, понятное дело, «рожальня». Второе – маленькое «общежитие», где мамы с детками проводят первые, самые опасные дни, под наблюдением лекарей. Третье – небольшое, с вечно кипящими котелками, там обрабатывается и хранится инвентарь.

– Криков нет, значит можно зайти, – шепотом поведал я Никита и открыл дверь в «рожальню».

Небольшое помещение с тремя столами-лавками с характерными подпорками для ног. Окна – на высоте человеческого роста, чтобы любопытные не заглядывали. Освещать такое важное место помогают «прото-керосинки», актуальные для всей поликлиники лампадки со стеклянными колпаками и металлическими отражателями. Керосин у нас получается вонючий, и я даже не уверен, что его можно называть «керосином», но работает хорошо.

– Чистота – это основа, – пояснил я Никите. – Грязными руками туда, где кровь и раны, нельзя ни в коем случае. Одни только чистые руки лекаря уже спасают многие жизни, и это – только начало.

Мы вернулись в коридорчик.

– В общежитии сейчас три пациентки с младенцами, поэтому туда не пойдем, – заявил я. – А здесь, – указал на дверь «чистильни». – Инструмент лекарский да тряпицы чистые, смотреть незачем.

Тут мы услышали многократно приглушенный дверьми рёв.

– Данила от того, что в его ранах копаются проснулся. Да погоди ты! – придержал попытавшегося сбежать Никиту. – Не спеши, все будет хорошо. Идем к Даниле, но так же, потихонечку.

Когда мы вернулись в главный коридор, крики превратились в приглушенные стоны. Нету обезболивающего, поэтому приходится жестко фиксировать пациентов на операционном столе и совать им в рот смягченную войлоком – чтобы зубы не крошились – палочку.

– А сверху чего? – поинтересовался Никита.

– Весь второй этаж называется «стационар». Туда мы помещаем хворых, чтобы пригляд за ними держать да лечить. Сейчас он, слава Богу, на две трети пуст, но поместье растет, поэтому с запасом строили.

– И Данилу там запрешь? – нахмурился на меня Никита.

– Незачем, – улыбнулся я сквозь маску. – В горнице гостевой моей полежит.

Стоны начали перемежаться матюками и просьбами Господу за оные простить. Крепка Вера в Даниле, даже в такой ситуации о ней не забывает.

– Процедурная, – указал я на дверь справа. – Перевязки, промывание и прочее здесь делают. Даниле завтра утречком там побывать придется, а потом вечером, и так дня три хотя бы, чтоб рука не загнила.

– ТВОЮ БОГА ДУШУ МАТЬ, ПРОСТИ-ГОСПОДИ! – раздался из «неотложки» богатырский рёв.

– Ежели так орать может, стало быть не помрет, спаси и сохрани, – перекрестился Никита, порадовавшись громкости.

– Не помрет, – согласился я. – Здесь зубы дергают, а тут два кабинета для первичного осмотра тех, кто с хворью пришел, – продолжил экскурсию. – Ежели впрямь хворает, а не из любопытства на поликлинику поглазеть пришел, лекарь назначает ему лечение и отправляет жить на второй этаж.

– И много любопытных? – заинтересовался Никита.

– Поначалу валом перли, – хохотнул я. – Еще больше, чем в теплицу, но теперича только самые отчаянные приходят – научили время лекарское зря не тратить.

Половинку такой хорошей зарплаты штрафом за симуляцию хвори терять очень неприятно.

– А с теплицей что? – хмыкнул Захарьин.

– Понять людей можно – многие из них окромя старенького храма деревянного в деревеньке своей ничего не видали, а тут целый здоровенный стеклянный дом, а в нем растет чего-то. Интересно очень.

– Понимаю, – кивнул Никита.

Сомневаюсь, если честно, но пусть будет так.

Я тихо приоткрыл дверь и заглянул. Небольшое помещение с большими окнами – свет здесь критически важен! – было оснащено парочкой накрытых белыми простынями лавок-столов. Правый, ближний к двери, был занят Данилой, руки и ноги которого были зафиксированы кожаными ремнями. Паре врачей ассистировала парочка врачей «малой квалификации» – один держал голову Данилы, другой – его пострадавшую руку.

На стенах – густая россыпь ламп, под ними – шкафчики для инвентаря. Около стола – металлические тазики для инвентаря «отработанного». Полагаю, где-то в конце XIX века «естественным образом» такие операционные образоваться должны были, а мы справились в середине XVI-го.

– Перевязать осталось, Гелий Далматович, – заметил меня Семен Андреевич, низенький «дворф» с мощными волосатыми ручищами, одетый в халат, шапочку и со специальной маской на лице, которая скрывает не только рот с носом, но и бороду. – Можете заходить.

Ассистент его главный и один из лучших наших хирургов по «ранам покруче» Лука Савельевич вежливо нам поклонился. Контраст – Лука высокий и тощий, и руки у него тонкие, с длинными, изящными пальцами. Поклонившись, он вернулся к делу – подал главенствующему сейчас Семену Андреевичу ёмкость с нашей фирменной целебной мазью.