Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 316 (всего у книги 348 страниц)

– Я вам все расскажу. Конечно, расскажу, – кивнул Артем и, приложив руку ко лбу, всмотрелся в даль. – База находится тут же, на острове, но с другой его стороны. Вы заметили, что территория поделена на части?

– Да. Конечно. Это тоже вы устроили?

– Стена была, – уклончиво ответил Артем, – как и сам остров. Мы, то есть наше агентство, вложили огромные деньги в организацию квеста. Долго искали подходящее место, чтобы оно было с неким прошлым…

– И какое же прошлое у этого места? – заинтересовался Макс, стараясь не отставать. Шли они к водоему, к старому причалу. Теперь, когда стало известно, что все организовано, опасаться было нечего. Но какие ж они шутники! Признаться, эти голоса в рубке пробрали до печенок. Макс тихо усмехнулся и едва не натолкнулся на внезапно остановившегося Артема.

– На другой части есть заброшенное здание, – сказал парень, развернувшись к нему, – раньше там располагалась психиатрическая больница. А где есть душевнобольные – там и особая энергетика, наполненная чужими фантазиями и кошмарами.

– А я думал, здесь была военная база.

– Вы почти угадали. Те… психи были непростыми. Кто-то из них в прошлом совершил преступление. Поэтому этот остров – сам по себе тюрьма. А если есть заключенные, значит, должны быть надзиратели.

– И почему мне был закрыт проход на ту часть? – спросил Макс из любопытства, потому что ему сполна хватило приключений и без бывшей психушки.

– Потому что там проходит игра для других участников, – охотно пояснил Артем.

– Так, значит, я был не один?!

– Мы сделали все возможное, чтобы у вас создалось впечатление одиночества. Только вы и… духи, – загадочно улыбнулся провожатый. Он шел быстрым шагом навстречу рассвету, и Макс поспешил за ним.

– Ваш квест оказался короче, чем у других, – продолжал на ходу рассказывать Артем.

– И слава богу! – вырвалось у Макса.

Они подошли к водоему. С воды тянуло пробиравшей до костей свежестью, туман стал плотнее и подступил еще ближе к берегу.

– Это тоже вы сделали? – махнул рукой в сторону густой дымки Макс.

– Да. Аллюзия на «Туман» Кинга. Я не могу рассказывать все о нашей работе. Что-то должно оставаться в секрете, иначе мы потеряем наш бизнес.

– Да, понимаю. Но выглядит пугающе.

– Не только выглядит! В туман лучше не соваться. Там… можно задохнуться, если долго пробыть. Это та же стена, только состоящая из газов.

– Ужас! Получается, кто-то в вашей игре может погибнуть?!

– Теоретически – да. Но на практике – нет. Мы следим за игроками. И в случае опасности – настоящей опасности! – оказываемся рядом.

– Ловко вы все придумали! – восхитился Лагунов. Они поднялись на причал и остановились, чего-то ожидая. Вскоре стало понятно, чего именно – из тумана вынырнул небольшой катер и направился к берегу.

– Мы обогнем остров. База находится на его большей части. Вы отдохнете, а потом вас поздравят и на вертолете доставят на землю. Момент вашего триумфального возвращения снимут на камеру.

– А вот это все, тут, тоже снималось на камеру? – испугался Макс, думая о том, что не все время нахождения здесь ему удавалось выглядеть достойно.

– Нет. Не беспокойтесь, – усмехнулся Артем.

Катер подошел к берегу, с его борта на причал спрыгнул мужчина в военной форме, привязал канаты, а затем спустил небольшой трап.

– Это Иванов Петр Сергеевич. А за штурвалом – Сидоренко Семен Степанович, – представил своих коллег Артем.

Макс взошел по трапу. Одетый в военную форму мужчина отвязал канаты и поднялся следом. Судно отчалило бесшумно, словно моторы не работали. Как им, этим организаторам, удалось все так правдоподобно сделать? Макс оценил и призрачную тишину, и суровое молчание двух военных, и, конечно, сам катер. Был он старым, местами проржавевшим до дыр и с ободранной кое-где обшивкой. На такой посудине опасно плавать! Но Артем был спокоен, из чего Макс сделал вывод, что запущенность катера – тоже антураж.

– Мы приближаемся к туману. Вам стоит надеть противогаз.

С этими словами молодой человек протянул старую и страшную маску с хоботом. Такие противогазы Макс видел лишь в школе на уроках по обеспечению безопасности жизни. Это было так давно, что он совершенно не помнил, как противогазом пользоваться, но Артем помог натянуть воняющую резиной и чем-то жженым маску на лицо. Макс ожидал, что команда катера тоже наденет противогазы, но мужчины спокойно продолжали заниматься своими делами: Сидоренко стоял у штурвала, Иванов возился с канатами. Артем тоже не шелохнулся, когда нос катера врезался в белое марево. Макс с беспокойством завертел головой, потому что больше, чем туман, ему не нравилось спокойствие его сопровождающих. Почему на него напялили этот полусгнивший противогаз, а сами стоят как ни в чем не бывало?

Видимость внезапно упала до нуля. Макс снова остался один, на этот раз уже во влажном тумане, который оказался таким плотным, что, казалось, его можно было набирать в ладони. Он заволновался и беспокойно заерзал на скамейке. Макс сидел в открытой части катера, и если бы из газовой мути вынырнула какая-нибудь тварь, то без всяких препятствий смогла бы утащить его.

– Надеюсь, вы сюда не плавали? – внезапно раздался насмешливый голос. Туман колыхнулся, и сквозь него проглянула темная тень. Выглядело это жутко, хоть Макс и знал, что рядом сидит Артем, и тень – это его силуэт. Он кивнул и мысленно добавил, что не плавал лишь потому, что пловец из него не ахти какой.

– Это хорошо! Потому что опасен туман не только газами, но и обитающими в воде существами. На острове проводили эксперименты, в водоем выливались всякие химические субстанции, которые привели не только к смерти всякой живности, но и к мутациям. Твари эти не только страшны внешне, но и опасны, потому что некоторые из них ядовиты. Если такой гад укусит или оцарапает, рана очень долго не будет заживать, что чревато нехорошими последствиями.

Макса передернуло. Ну, зачем, зачем Артем все это ему рассказывает? Или игра, черт бы ее побрал вместе с организаторами, продолжается? Не могут без спецэффектов переправить на материк? Желают, чтобы камеры запечатлели не его триумф, а перекошенную от страха небритую физиономию?

Катер наконец-то вынырнул из дымки и оказался в чистом голубом пространстве, в котором кристальная вода сливалась с небом. Макс невольно перевел дух. Судно повернуло налево, огибая остров. Правда, путешествие по чистой воде длилось недолго, катер вновь нырнул в марево.

– Скоро прибудем, – успокоил Артем.

Зачем им дважды понадобилось пересекать туман? Для пущего эффекта? Или из опасений, чтобы их дрейфующий неподалеку от берега катер не заметили другие участники «шоу»? Скорее, так.

Артем поднялся на ноги и всмотрелся в даль. Впереди наконец-то замаячила земля, и сердце Макса подскочило от радости. Он сдернул с себя проклятый противогаз и отшвырнул его на скамью. Воздух после душной резины показался таким вкусным, как никогда в жизни.

– В следующий раз положите к запасам нормальные сигареты, – пошутил он, – вашу махорку же курить невозможно!

Но Артем не улыбнулся. Он направился к поднявшемуся во весь рост Иванову и что-то ему сказал. Возвращаясь, он неловко задел рукой острый край обшивки. Макс аж зажмурился, представив, как острая ржавая жесть распорола парню кожу на ладони. Но Артем даже не поморщился и, кажется, не заметил того, что поранился.

– Ну, с прибытием! – лучезарно улыбнулся он и протянул руку. Ту самую, пораненную! Макс увидел на ладони Артема длинный порез, края кожи разошлись, обнажив плоть, но глубокая рана совсем не кровоточила. Видимо, он заметно переменился в лице, потому что улыбка сошла с лица Артема.

– Что?

– Ваша рука, – выдавил Лагунов. Его голос во внезапно наступившей тишине прозвучал слишком громко. Так громко, что все, включая капитана, на него оглянулись. Радость во взгляде Артема мгновенно поблекла, его глаза стали такими же, как у Иванова и Сидоренко, – холодными, застывшими, злыми. Трое мужчин медленно двинулись на него.

– Э, э, мужики! – Макс выставил руки вперед и попятился, но три фигуры продолжали наступать, сверля его ледяными взглядами. Макс уперся спиной в борт катера. Отступать дальше некуда, он загнан в угол! На раздумья не оставалось ни секунды. Он лихо, словно уже делал это много раз, перемахнул через борт и с шумом, подняв фонтан брызг, рухнул в воду. Страх за свою жизнь придал Максу несвойственную ему прежде ловкость. Он поплыл к берегу так быстро, как никогда еще не плавал. Наконец-то коснувшись ногами дна, он вскочил и, оскальзываясь, падая, побежал по песчаному берегу к зеленеющему вдали лугу.

Глава 9

Тихое гудение, похожее на монотонное ритуальное пение, было назойливым, как жужжание над ухом мухи, только раздавалось оно не снаружи, а в голове. Данила приоткрыл глаза и вновь зажмурился от слишком яркого света. Там, где он до этого был, темнота сгущалась до непроницаемой черноты, там не нужно было зрение, там все ощущалось кожей, слухом и обонянием.

– Приходит в себя, – с облегчением выдохнул кто-то и легонько похлопал его по щеке.

– Рыжий?! Данила, ты нас слышишь?!

– Слышу. Чего так вопить? – проворчал он скорее по привычке, слабо улыбнулся и открыл глаза. Прямо над ним, загораживая небо, нависала Марина, встревоженно хмурилась и оглаживала ладонями его лицо, будто это могло привести его в чувство.

– Напугал ты нас, рыжий! – нарочито сердито сказала она, но потом улыбнулась.

– Голова закружилась.

Он поискал взглядом Стефанию и увидел, что она сидит на земле, а его правая нога с закатанной до колена штаниной покоится у нее на коленях. Вот так дела! Свалился в обморок, как субтильная барышня, хоть и считал себя вполне выносливым.

– Неудивительно, что закружилась, – вздохнула Стефания, – у тебя кровь хлестала так, что не знаю, как ты вообще продержался.

Данила чуть приподнялся и заметил, что она вытащила из его кроссовки шнурок и сделала из него некое подобие жгута. Сколько он провалялся без сознания? Нога ниже колена онемела, в ступню будто впились тысячи иголочек. Зато кровотечение, похоже, Стефания сумела остановить. С помощью Марины он сел и оперся ладонью о землю. Голова кружилась, перед глазами все качалось и расплывалось. Отчаянно хотелось снова лечь… Только поддаваться этому желанию было нельзя.

Данила вспомнил, что предшествовало обмороку. То, что рана вновь открылась, он понял задолго до падения. Кровоточила она так сильно, что, возможно, за ним оставались бы следы, если бы кровь не впитывалась в черную землю. С каждым шагом идти ставилось все сложнее, но не из-за боли, а из-за связывающей по рукам и ногам слабости. К лодыжкам словно подвесили гири, на плечи навалилась тяжесть, будто невидимый гигант положил на них огромные ладони. Данила изо всех сил сопротивлялся и в этом сопротивлении утратил все чувства – не видел идущих впереди девушек, не слышал, звали ли они его. Он словно провалился в другую, параллельную реальность, где оказался зажат между давящим на него небом и притягивающей к себе землей. Отчего-то Данила понимал, что ему нельзя, категорически нельзя поддаваться соблазну лечь, что нужно как можно скорее покинуть эту выжженную территорию, вытягивающую из него вместе с кровью все силы. Но в тот момент, когда впереди показалась зеленая полоса луга, он проиграл. Небо с землей внезапно поменялись местами, и в первый момент ему показалось, что он не падает, а взлетает к прикрытому дымчатой завесой солнцу. В голове зашумело, но не от пульсирующей в висках крови, а от множества голосов, хаотичная какофония которых затем слилась в монотонное пение. Данила погрузился в темноту, но та оказалась не мертвой, а наполненной голосами, шепотами, шорохами и неуловимыми зрением движениями.

Только сейчас он осознал, что вернулся к испуганно взирающим на него Марине и Стефании именно потому, что был выносливым мужчиной, а не субтильной барышней, потому что сопротивлялся и победил. Правда, победа далась тяжело и забрала остатки сил.

– Нужно немедленно возвращаться. Не знаю, как мы его доведем, – шепнула Марине Стефания, все понявшая и без слов.

– Так и доведем. Потихоньку, – вздохнула та.

– Ты как? Сможешь? – обратилась Стефания уже к нему.

– Куда денусь, – буркнул Данила и с помощью Марины встал. Силы свои он все же переоценил – устоять на ногах смог, а вот когда сделал первый шаг, опять чуть не упал. Такую слабость Данила испытывал лишь однажды, когда тоже потерял много крови.

Марина помогла ему удержать равновесие и подставила плечо. Он с благодарностью оперся на нее, но, когда с другой стороны подошла Стефания, невольно отшатнулся. Всего лишь рефлекторно, но это движение не осталось незамеченным.

– Данила, – с укоризной качнула головой Марина и одарила его красноречивым взглядом. Да-да, он помнит про уговор не тащить прошлое в настоящее! Данила с видимой неохотой принял помощь Стефании, положил руку и на ее плечи тоже. Она приобняла его и отвернулась, но Данила успел заметить мелькнувшую в ее аквамариновых глазах то ли обиду, то ли огорчение. Неужели его отношение к ней так ее задевает? Вряд ли бы она отнеслась к нему с сочувствием, если бы узнала, что он сделал. Скорее, возненавидела бы его!

Только отчего-то ему совсем не хотелось увидеть во взгляде Стефании ненависть. Чувствуя под рукой тепло ее плеча, поневоле прижимаясь к ее телу и страдая от этой невыносимой и одновременно желанной близости, Данила впервые понял своего отца в той ситуации.

– Надеюсь, ты поймешь, сын…

Папа заметно нервничал, оттягивал ворот рубашки, сжимал и разжимал пальцы левой руки, словно она у него немела. Чай в чашке так и остывал нетронутым, затягивался пленочкой. И такой вот мутной пеленой подергивалось их настоящее, но еще хуже – будущее. Отец все для себя решил и поставил взрослого сына перед фактом: они с мамой расстаются, потому что папа полюбил другую женщину – молодую, свежую и хваткую. Обменял двадцать шесть лет крепкого брака на неполные двадцать пять молодости любовницы, спутницу жизни – на почти ровесницу сына.

– Так вышло. – Папа выдавил жалкую улыбку, так не характерную для него. Он всегда шел по жизни уверенной поступью с высоко поднятой головой и расправленными плечами, а сейчас заискивал и юлил, словно неудачник.

– Я переезжаю к ней, – сказал отец после долгой неловкой паузы.

Данила наконец-то поднял взгляд от своей чашки и посмотрел ему в глаза. Невыносимо было видеть в них это чувство вины, затемняющее их медовый оттенок. Папа начинал новую жизнь, но уход давался ему тяжело.

– А как же мама? – Данила предпринял последнюю попытку воззвать к его разуму.

Отец тяжело вздохнул, вновь оттянул пальцами ворот и оттер ладонью вспотевшую шею.

– Я уважаю твою маму, поэтому не смог ее обманывать. Я все ей сказал. Она… Она чудесная женщина, красивая и умная. Она всегда оставалась рядом. И я буду благодарен ей за все – за наши совместные годы, за тебя, за то, что она делала для нас.

– Тогда почему?… Что в ней, другой, такого?!

– Ты не понимаешь, – огорченно вздохнул отец. – Я просто ее полюбил. Просто полюбил – вопреки всему.

Его слова звучали киношно, неправдоподобно, словно написанные посредственным сценаристом для мелодрамы. Может, поэтому Данила отказывался принимать их как правду? Вот сейчас отец рассмеется, растреплет, как обычно, ему волосы и скажет, что пошутил, как нередко бывало в детстве.

Но отец не шутил, а продолжал взирать на него тем невыносимым просящим взглядом. И Данила не выдержал:

– Да не смотри на меня так! Если решил уходить – уходи! Но не надо рассказывать, как тебе больно, как тебя мучает совесть! Уходи!

Папа устало вздохнул, выложил на стол купюру – за их так и нетронутый чай, и поднялся.

– Я надеялся, что ты меня поймешь, Дани. Наша с твоей мамой жизнь зашла в тупик. Ушли чувства.

– Это у тебя к ней ушли чувства! А она тебя продолжает любить!

Отец посмотрел на него долгим взглядом, словно хотел что-то еще сказать. Но, наткнувшись на жесткий взгляд сына, он промолчал, лишь снова тяжело вздохнул и отправился к выходу. Данила опустил голову и закрыл лицо руками. В одночасье рухнула их благополучная и привычная жизнь! Сам он был уже взрослым и самостоятельным: снимал квартиру, работал, встречался с бывшей сокурсницей и даже подумывал о женитьбе. Жизнь родителей текла почти параллельно его собственной. Почти, потому что точки пересечения оставались – Данила каждую неделю по пятницам проведывал родителей, привозил маме пирожные «картошка» именно того классического вкуса, какой она любила. Они продавались неподалеку от места его работы, Данилу уже знали в кулинарии, и по пятницам к пяти вечера его ожидала на прилавке перевязанная лентой коробка.

Он отвозил пирожные, расспрашивал родителей о здоровье, бытовых мелочах, делился своими новостями. Это был обязательный пятничный ужин, на который он приходил один, хоть на другие семейные праздники приводил и девушку. Мама к его приезду наряжалась, а отец, наоборот, переодевался из привычных деловых костюмов в домашний. Данила засиживался в родительском доме допоздна, а потом уезжал обратно в свою небольшую и пока холостяцкую квартиру с пакетом маминых пирогов, банкой наваристого грибного супа или миской котлет.

Он и мысли не мог допустить, что их уютную рутину однажды что-то разрушит, да еще таким жестким образом. Изменения могли происходить у него: женитьба, переезд, покупка своей квартиры, рождение детей, может быть, что-то еще… А у родителей жизнь шла по проложенной колее из года в год, и, казалось, это их устраивало. Но в тот день, огорошенный новостью отца, Данила впервые задумался – а были ли они так уж счастливы? Отцу, несмотря на все старания мамы, чего-то не хватало. А она пожертвовала карьерой и своими интересами ради них. Маме было пятьдесят, она еще сохранила остатки былой красоты, но у нее, по большому счету, ничего не оставалось, кроме семьи, потому что половину своей жизни она посвятила только ей. Она сидела дома с единственным сыном до его школьного возраста, потому что в детстве у Данилы было слабое здоровье и два дня посещения детского сада оборачивались бронхитами и пневмониями на долгие недели. Сына нужно было водить в различные развивающие кружки, на плавание – укреплять здоровье, и в уголок юного натуралиста при местном Доме культуры, потому что Данила очень любил животных. Всем этим занималась мама, потому что папа работал, зарабатывал, учил, открывал, писал и защищался. Страдающий гастритом муж не мог питаться в столовых, ему всегда нужен был горячий суп и паровые котлеты, поэтому супруга изо дня в день вставала к плите и готовила свежее, парное, диетическое. Муж-интроверт не выносил дома чужих, поэтому чистоту наводила не помощница по хозяйству, а жена. Муж-ученый то защищал кандидатскую, то докторскую, то писал научные статьи и делал открытия, а его половина создавала необходимые ему комфорт, тишину и уют. Он был светилом, а она – верным спутником, вращающимся в его тени по одной и той же орбите. На собственные интересы у мамы не оставалось времени. Говорили, что у нее был литературный талант. Она даже что-то писала, но так и не закончила ни одного романа. А еще в молодости мама была такой красивой, что ее приглашали на кинопробы. Ее тициановского цвета волосы, белоснежная кожа и яркие зеленые глаза мало кого оставляли равнодушными, но мама преданно любила мужа.

С возрастом ее яркая красота поблекла, осеннее золото волос сменилось зимним серебром. Белоснежность кожи испортили пигментные пятна. Зато улыбка мамы оставалась прежней – ласковой и любящей. И свет в глазах не тускнел, как не блекла и их травянистая зелень. В тот день после признаний отца Данила еще долго сидел в кафе, думая о произошедшем и пытаясь понять, что и в какой момент в жизни родителей пошло не так. С самого начала? Или уже на завершающей прямой? И почему он, их сын, навещающий родителей каждую неделю, не заподозрил неладное? Да, как-то отметил вслух, что отец будто помолодел и сбросил вес. Папа тогда отшутился, что это все волшебные витамины, которые ему купила супруга. А мама все так же сияла глазами, улыбалась и, похоже, не подозревала о надвигающейся катастрофе. Или знала, ведь у женщин интуиция как у кошек? Не могла не знать, потому что ее подруга Анна Петровна, на глазах у которой все и происходило, наверняка что-то шепнула.

Спохватившись, что уже слишком долго сидит в кафе, Данила торопливо рассчитался и почти бегом отправился к метро. Но, гонимый тревогой, поехал не к себе, а в родительский дом.

Он опоздал всего на каких-то полчаса. На роковых полчаса! Врач со «Скорой», который засвидетельствовал смерть, обронил, что если бы они приехали раньше, то маму еще можно было бы спасти. А Даниле, помимо слов врача, врезался в память облик мамы – она лежала на кровати с безмятежно-спокойным лицом, будто просто уснула, а не умерла… А рядом валялся пустой пузырек из-под снотворного. Для нее жизнь с уходом мужа закончилась. Папа пережил маму всего лишь на сутки: сердце не выдержало потрясения и чувства вины.

– Кто? Кто она, Анна Петровна? – после двойных похорон вопрошал Данила подругу мамы и сотрудницу отца, горя желанием узнать имя той, что стала причиной трагедии.

– Аспирантка. Молодая, симпатичная, – нехотя призналась Яблонева. – Вроде казалась серьезной и порядочной девушкой. А оно вон как вышло…

У «молодой и порядочной» аспирантки было необычное имя. А еще у нее хватило или, наоборот, не хватило совести не прийти на похороны. Впрочем, вскоре Данила все-таки увидел ее – она явилась на кладбище, на могилу отца тайно, спустя несколько дней. Издали наблюдая за ней, Данила чувствовал, как в нем зарождается что-то новое, черное, губительное, чего никогда в нем не было, – ненависть. Как он тогда удержался, не выплеснул «этой» в лицо всю ту горечь, которая переполняла его, как не выкрикнул все обвинения ей, не назвал в глаза убийцей? Может, если бы он это сделал, все потом случилось бы по-другому. Но тогда он, раздираемый бешенством, негодованием, болью и ненавистью, не нашел ничего другого, как поехать туда, где, как он надеялся, ему станет легче, – на тренировочную площадку, к Петровичу, ребятам и любимым собакам. Если бы он выждал после похорон необходимое время, если бы не встретил на кладбище «эту», если бы выкрикнул Стефании все в лицо, то не допустил бы еще одной ошибки.

Ротвейлер Лола попала к ним искалеченной физически и психически. Данила сам ездил забирать ее в клинику, в которую собаку привезли не усыпление. «Тяжелый случай», – сказал знакомый ветеринар и рассказал типичную историю про то, как собаку не только неправильно воспитывали, но и, желая вырастить из нее агрессивного пса, издевались, били и морили голодом. А в качестве «тренировки» бывший владелец натравливал ротвейлера на бездомных. Такое, с позволения сказать, «воспитание» привело к вполне ожидаемому результату: однажды собака, усвоившая, что агрессия – ее преимущество, напала на члена семьи владельца. Лолу жестоко избили и отвезли на усыпление. «Непросто с ней будет», – тяжело вздохнул Петрович. «Выходим», – уверенно ответил Данила, имея в виду не только физическое состояние собаки.

Но в тот день Лола была сильно не в духе, а он после «встречи» на кладбище – неспокоен, взвинчен, невнимателен и нетерпелив. Его нервозность тут же передалась и собаке. Момент нападения Лолы Данила потом так и не смог вспомнить, как и боли, когда она драла его. Если бы не подоспевшие вовремя ребята, ротвейлер не только бы искалечила его, но и загрызла насмерть.

– Ты приходи, Дани, просто приходи, – по-отечески просил Петрович, навещая его потом в больнице. – Просто приходи. Когда чуть поправишься, так и возвращайся.

Данила правильно понял то, что пытался донести до него Петрович: на долгом больничном, оглушенный горем и чувством вины, он если бы не сошел с ума, то сорвался. Среди собак ему будет куда лучше, чем в одиночестве или среди людей.

Данила послушал совета старшего инструктора и, как только выписался из больницы, приехал на работу как был – ослабшим, забинтованным, осунувшимся. Только там стало еще невыносимей. Все напоминало ему о собственной ошибке: пустой вольер, в котором недавно находилась Лола, лай других собак, тренировочная площадка, на которой все случилось, и сочувственные взгляды коллег-инструкторов. Он искал здесь подтверждения, что ему есть за что цепляться, а вернулся домой в еще больших сомнениях в себе, как в профессионале. Отчего-то Данила считал, что инструктор, как сапер, может ошибаться лишь однажды. В его жизни все ломалось и разрушалось: привычная рутина, уверенность в себе, личные отношения. Девушка, на которой он собирался жениться, не выдержала произошедших в нем изменений. Их отношения не прошли испытания трудностями. Жалел ли Данила о том, что расстался с невестой? Нет. Ибо как можно строить счастье с тем, кто отвернулся от тебя в горе?

Как ни странно, но со дна его вытащила ненависть к «этой». Черное чувство наполнило его внезапно опустевшую жизнь смыслом, вытолкнуло на поверхность и заставило барахтаться. Отыскать девушку в Сети с таким именем оказалось просто. Анна Петровна пообещала ему, что Стефанию больше ни один приличный институт не возьмет на работу. А Данила со своей стороны тоже сделал ее жизнь невыносимой.

Кто знает, до какого предела дошел бы он в своем желании отомстить ей, если бы однажды не понял, что ненависть к Стефании превратилась в одержимость ею. Днем Данила проклинал ее, а ночью она снилась ему в мучительных и одновременно чувственных снах. И то, что в снах он не овладевал ею насильно, не вымещал на ней свою боль, а ласкал ее тело нежно и любя, целовал ее улыбающиеся губы, прикрытые веки и длинные ресницы, зарывался лицом в ее густые волнистые волосы, пугало его куда больше разрушающей его ненависти. Данила нашел в себе силы отступить, избавиться от одержимости ею, начать со временем новую жизнь – строить другие отношения, заниматься любимым делом, радоваться и мечтать. Он даже сумел почти забыть о Стефании.

Если бы по странной прихоти судьбы не встретился с нею на этом острове.

До места они дошли уже тогда, когда сумерки робко заштриховывали очертания окрестностей. Если бы не его спутницы, он не смог бы вернуться в лагерь. Удивительно, что на помощь им он еще бежал с такой скоростью, как если бы участвовал в спринтерском забеге! Последний участок пути, когда пришлось идти по песку, дался особенно тяжело. Они часто останавливались, чтобы отдохнуть. Марина что-то ободряюще ему бормотала, Стефания молчала, но обнимала его так крепко, что, вздумай он вновь упасть, не дала бы ему этого сделать, удержала бы, несмотря на свою хрупкую комплекцию.

– Где вы так долго ходили? Куда пропали?! Вас не было весь день!

Из сумерек внезапно вынырнула Анфиса и бросилась к ним наперерез. Ее испуг был понятен: они действительно отсутствовали несколько часов. А увидев Данилу, Анфиса перепугалась еще больше:

– Что с ним?! Он ранен?!

– Не больше, чем раньше, – пробормотал Данила.

– Просто обессилел. Рана открылась, – пояснила Стефания, – сейчас дойдем до места и приведем его в чувство.

Анфиса кивнула и нервно оглянулась.

– Мне страшно, – шепотом сказала она, подстраиваясь под их неторопливый шаг. – Гоша, он… Он меня пугает!

– Что он тебе сделал? – насторожилась Марина.

– Ничего! Но он…

Договорить Анфисе не дал громкий оклик:

– Душа моя, куда ты пропала? Темнеет же! Девочка моя, тут может быть опасно.

– Тсс, ни слова, – быстро прошептала Анфиса и изобразила на лице радостную улыбку.

– Никуда я не пропала, Гоша! Я пошла встречать наших. Вот, Даниле нужна помощь. Он поранился…

С этими словами Анфиса поспешно оттеснила Стефанию, встала рядом с Данилой и подставила ему свое плечо. Он не стал ни о чем ее спрашивать, молча принял ее помощь, решив, что все выяснит позже. И когда к ним вышел продюсер, с нарочитым сожалением произнес:

– Такая вот незадача. Напоролся на что-то.

– Как же вы так! – посочувствовал Гоша. Но почему-то это прозвучало неискренне.

Они наконец-то вернулись в лагерь к тлеющим углям и приготовленным Данилой еще днем макаронам. Анфиса в их отсутствие успела сделать из яблок компот. Данилу усадили у очага и вручили кружку с этим компотом, в который Стефания щедро добавила сахара. Он не любил сладкое, а от приторности воды с яблочным запахом аж скулы сводило, но сейчас сахар ему был нужен, как лекарство. Данила, морщась, отпивал маленькими глотками переслащенную бурду и потихоньку приходил в себя. Стефания вновь занялась его ногой, и он уже почти смирился с этим. А кому еще это делать? Марина эмоционально рассказывала остальным об их приключениях, Анфису в роли медсестры представить было сложно… А Стефания знала, как действовать. Вот и сейчас она развела в кипяченой воде немного марганцовки, промыла рану и плотно ее забинтовала.

– Нужно вернуться в госпиталь, – нарушила Стефания сосредоточенное молчание. – Этот бинт – последний. Конечно, простираю и прокипячу использованные, что еще остается! Но надо поискать какие-нибудь лекарства. Даже если они просрочены. Тебе нужны антибиотики.

– Так все плохо? – кивнул Данила на свою перевязанную ногу.

– Не знаю, – честно ответила Стефания и поднялась, – кровотечение вроде остановили. Если побережешься и не станешь опять бегать, есть шанс, что рана наконец-то начнет закрываться. Но она может быть инфицированной! Не знаю, что тебя поранило. Обработать должным образом порез мы не смогли. Да и ты то на вышки залезаешь, то бегаешь, то под стеной проползаешь.

Он различил в сгущающихся сумерках ее улыбку. И представил, как на щеках Стефании образовались ямочки. Откуда же она такая на его голову взялась…

– Спасибо, – поблагодарил он уже ей в спину. Стефания, не оглядываясь, кивнула. Она вернулась с одеялом и укутала его.

– Лежи. Восстанавливайся. Сейчас принесу тебе то, что там у нас на ужин.

– Слипшиеся макароны без соли, – улыбнулся он, – не хочу.

– А придется!

Она снова вернулась к нему с миской остывших макарон, разваренных почти до состояния клейстера. Ну что, шеф-повар, угощайся своей же бурдой! Каша с яблоками, которую вчера сварили девушки, теперь казалась изысканным деликатесом. Как бы уже завтра деликатесом не показались ему эти склизкие «рожки»…

А остальные ужинали с таким аппетитом, будто угощались разносолами. То ли понимали, что больше сил им черпать неоткуда, то ли пережитые приключения, как ни странно, разожгли аппетит. Данила ковырялся в своей миске и прислушивался к затеянному разговору. Девушки расспрашивали Гошу, откуда он пришел и как провел эти дни. Продюсер не ответил ничего внятного и слишком уж отличающегося от их собственных историй – очнулся на берегу, забрел в лес и там бродил в поисках людей. Данила не стал поправлять, что лес не такой уж большой, чтобы в нем ходить двое суток. Возможно, все Гоше и поверили, а вот он – нет, но решил просто послушать ночные сказки у костра в исполнении продюсера. Сочинитель из него так себе, это Данила уже по репертуару Анфисы понял. Но послушать было занятно.