Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 138 (всего у книги 348 страниц)

К нам на лошадке подъехал один из личных дьяков-секретарей Царя.

– Пиши Даниле – попа Василия найти, в клетку посадить, а опосля… А может он уже? – вернулся к письму, быстро проглядел и отдал Федьке. – Ступай, – махнул на него рукой.

Поп Василий, полагаю, уже сварен, но такому и это слишком милосердно.

– Что за народ? – апатично вздохнул Государь. – В масле варишь, на кол сажаешь, порешь, палками бьешь, а он все беды от меня прячет и прячет.

– Пережитки старого мышления, – предположил я.

– Опять Макарий попов своих, что деток переморили, выгораживать станет, – поморщился Иван Васильевич. – В гордыню впал, как патриаршество принял, – поднял взгляд на меня. – Сказывали – у тебя по зиме гостил?

Зачем спрашивать, если и так все знаешь?

– Гостил, – спокойно подтвердил я. – В лихорадке слег. Епископы перепугались, погрузили его в карету с обогревом, да в поликлинику привезли.

Карета – мой подарок. Обогревается железным ящиком с углями.

– Две седмицы выхаживали, – продолжил я и признался. – Испугался я тогда – помрет у меня в гостях, что Русь скажет?

– Помер, и Бог с ним, прости-Господи, – перекрестился Иван Васильевич.

– … е…ий…А…а…ович, – донес ветер обрывки моего имени-отчества.

– Вредный стал, мочи нет, – продолжил Государь и прямо спросил. – Сколько Макарию еще осталось?

У нас о Макарии с Государем мнение разное – я старика всей душой люблю. Умница, эрудит, за просвещение радеет, мне по гроб жизни за патриаршество обязан. Не личное, а как церковный институт, который образовался в Третьем Риме. Тогда, в лихорадке, Макарий мне прямо так и заявил – человек-то помрет, а Патриарх, слава Богу, останется.

Я развел руками:

– Сие только Господу ведомо.

Заметив раздражение на лице Ивана, исправился:

– Плох Макарий – организм крепкий, но свое уже почти отработал. От полугода до трех на выпуклый глаз.

– Подождем, – удовлетворенно буркнул Государь. – А мне? – неожиданно ухмыльнулся.

Подкалывает – гадания мои точными при всем желании не назовешь.

– Многие лета, – ответил я формулой.

Пока Царь грозил мне пальцем, издалека послышалось более разборчивое:

– Гелий Далматови-и-ич!..

Узнал голос – Никодиму Петровичу принадлежит, моему «походному» археологу средневекового (то есть максимально общего) толка.

– Кто там надрывается? – повернулся на звук Царь.

– Ученый мой. Дозволь его принять? Он так орать за зря не будет.

– Принимай, – дозволил Государь.

Вид недовольный, но любопытство на лице прятать нужным не считает.

– Гелий Далматови-и-ич!!! – облачко пыли и спины верховой дружины пока не позволяли увидеть ученого, но вопль его уже близко.

Дружинники уплотнились, организовав проход для визитера.

– Гелий Далматови-и-ич!!! – одновременно с новым криком в «коридоре» появился взмыленный тридцатилетний тощий бородач на еще более взмыленном коне. – Гелий Далматович, беда!!! – конкретизировал он и принялся натягивать уздцы, остановив коня аккурат около телеги. – Морозовская дружина ценнейший научный экземпляр отдавать не хочет! – наябедничав, осознал, кто со мной в телеге сидит и прямо с коня рухнул лицом в дорожную пыль. – Не вели казнить, великий Государь!

– Не велю, – пообещал Иван Васильевич. – Забирайся к нам, – пригласил и, пока светило отечественной археологии поднималось, спросил. – Как звать?

– Никодимом, Государь! – отвесив поясной поклон, ученый запрыгнул на телегу. – Сыном Петра, – представившись, жалобно посмотрел на меня.

– Садись, – хлопнул я по сиденью рядом с собой. – Да рассказывай.

– Садись, – подтвердил Иван Васильевич.

Никодим сел:

– Впереди – река, из обрыва ее кость торчала. Морозовские сами выкопали. Оказалось – череп гигантского оленя, навроде того, что в музее Мытищинском выставлен, только у нас по кусочкам собран, а сей – целый, с рогами! – помрачнев, ученый добавил. – Был. Ежели бы Вадим, меньшой наш археолог, не углядел, как Морозовцы черепом сим друг дружку бодать пытаются, мы бы и не узнали. Прошу тебя, Гелий Далматович, спаси находку!

– Морозовские, значит, – хмыкнул Государь.

– Надо ехать, – сообщил я ему.

– Поехали, – решил развеяться Иван Васильевич. – Коня мне!

– И мне коня, – добавил я.

– Двух, Гелий Далматович? – указал Гришка на лошадку Никодима.

В мыле и дышит тяжело. Заслужила отдых.

– Двух, – подтвердил я.

Глава 8

Когда мы оседлали коней и бодрой рысью направились вперед, где частично состоящий из «детей боярских» арьергард уперся в реку Березину, нас словно сама собой окружила дружина. Две – Государева и моя – поэтому смотреть диковину мы поехали отрядом в пару сотен человек.

Всюду голоса, скрипы, стуки и топот. Всюду люди, кони и телеги. Все как один расступаются и приветствуют Ивана Васильевича земным поклоном, а после него сразу же берутся обратно за поводья, ремни, колеса, мешки и ящики. Исполинская змея армии почти остановилась и начала оживленно готовиться к двухдневному отдыху на берегу Березины – нужно подождать отставший обоз, поэтому переправляться будем только через пару дней. Миновав сооружающиеся на лугу и поредевшем лесочке шалаши, палатки и шатры людей побогаче, мы ускорились, и через пять минут скачки увидели блеснувшую на солнце ленту реки.

– Вадим твой череп-то отдать просил, или просто до тебя побежал? – спросил Царь Никодима.

– Просил, Государь, – поклонился ученый прямо в седле. – У нас милостью твоей великой грамотки есть, о праве изымать уникальные археологические находки, ежели они не сделаны из серебра, золота да других ценных материалов.

Года четыре назад у Ивана Васильевича я такую попросил, поняв, что народу косточки да горшки битые не шибко интересны, зато интересно время люда ученого тратить на вопросы да торг. «Кости и осколки» здесь описывают львиную долю находок, потому что иным на Руси спокойно пользуются – недавно один из наших командированных печников в доме «дитя боярского» котел нашел аж десятого века, со штампом мастера французского. Рассказал, мы выкупили, печник получил премию за внимательность, а я сильно задумался – сколько вообще достойных музея артефактов бытовыми предметами в хозяйствах служа?

– Помню грамотку сию, – соврал Царь. – А морозовские, стало быть, не отдали?

– Не отдали, и даже не продали, Государь. Да еще и зубы выбить грозились.

Я едва удержался, чтобы не поежиться, и потрогал языком лунку на месте верхней левой «семерки». Загнила, собака такая. Дырочка крохотная, и в мои времена это даже проблемой бы не считалось, а в этом я решил не рисковать здоровыми зубами, и очаг заражения велел удалить. До сих пор кошмары о том, как я к креслу ремнями пристегнутый сижу, а ко мне доктор со щипцами подходит… Спаси и сохрани от кариеса поганого, Господи!

Крутой берег уже успели обжить – дымят костры, наливается в котлы вода, возводится временное жилье и, конечно же, выкапываются туалеты – вон там, в отдалении. С берега открывался широкий вид на стелющуюся до самого горизонта, поросшую нежной весенней травой степь, среди которой черной извилистой нитью пролегал тракт.

В полусотне метров справа берег начинает снижаться, река – рассыпаться на огибающие камни мелкие потоки, а мы приехали на занятый Семеном Федоровичем Морозовым участок. Глава крепкого боярского рода средней руки пришел со своей сотней первого разряда и двумя сотнями второго разряда. Вся его дружина одета в мои латы и тегиляи с бронепластинами, да вооружена моими пищалями да саблями. Лично не знакомы, просто за прошедшие годы Мытищи выпустили на рынок столько продукции, что она стала привычным элементом русского бытия.

Семен Федорович успел встретить нас лично, в латах, во главе тяжелой сотни. Без коней выглядит слабовато, но зачем верхом по временному дому ездить?

– Здравствуй, великий Государь, – поклонился он, а следом поклонились остальные.

– Здравствуй и ты, Семен Федорович, – благодушно ответил Государь.

– Вон там, – шепнул мне Никодим, указав вперед.

За спинами солдат стояла телега с бархатной подушкой, на которой лежал накрытый лазурной тканью череп. Из телеги, вверх и в стороны, тянулись огромные рога. Метра три ширина? Правый немного выглядывает из-под ткани.

На Руси почему-то все всегда все знают, поэтому готовятся.

– Как суженая твоя? Детки? – вступил тем временем в диалог спешивающий Царь.

Придется спешиться и нам.

– Слава Богу, – ответил боярин. – Спасибо за заботу твою, Государь. Дозволишь ли слово молвить?

– Говори, – кивнул Иван Васильевич.

– Воины мои углядели, что из обрыва кость торчит. Выкопали – череп удивительный, с рогами почитай в косую сажень.

– Два с половиною метра, – поправил Царь.

– Прости глупость холопа твоего, Государь, – поклонился Семен Федорович. – В два с половиною метра, – исправился. – Сбирался к Гелию Далматовичу снести, – легко поклонился и мне. – Да не успел, – снова поклонился Государю. – Сердце ликует от того, какую милость великую ты нам, смиренным холопам твоим, оказал – не чаяли мы самого Государя Всея Руси в нашем становище неприглядном узреть. Изволь велеть проводить тебя, – еще поклон.

Кланяется, но разговор под контроль берет, да напоминает, что хозяин здесь – он. Вот оно, воспитание боярское – видно же, что Семену Федоровичу страшно, вон на лице капельки пота, а пальцы левой руки теребят край накидки, но больше он ничем сложности своей ситуации не показывает.

– Веди, посмотрим диковину, – кивнул Государь.

Сквозь весьма неплохо сформированный латной сотней, кланящийся коридор, мы подошли к телеге. Никодим сразу же на нее забрался и сдернул тряпицу.

– Громадина, – цокнул языком Иван Васильевич, скользя взглядом по далеко выходящим за пределы телеги рогам.

– Выбоинка свежая, Гелий Далматович, – поднял на меня обиженные глаза опустившийся на корточки у самого черепа Никодим.

– А что же, Семен Федорович, – начал Государь. – Те, кто говорил мне, мол, людишки твои черепом сим друг дружку бодали – врут?

Никодим напрягся, боярин – тоже. Последний, немного подумав и стрельнув глазами от реки, вглубь строящегося лагеря, понял, что свидетелей критически много:

– Так, Государь, – поклон, но виной и не пахнет. – Нарушили указ твой дураки мои. Строго наказаны уж.

Плох тот начальник, который своих людей не бережет, поэтому лично я Семена Федоровича понимаю.

– Наказаны? – поднял бровь Иван Васильевич. – И кто распорядился?

Пару лет назад круговая порука и прочая вольница получила очередной удар – во время Государевых армейских мероприятий оценкой косяков и выдачей наказаний за оные занимается военная прокуратура.

– Мир! – зацепился за коллектив Семен Федорович. – Не решились прокуратора (так для простоты русичи работников военной прокуратуры называют) по пустяку беспокоить. Не вели казнить, великий Государь! – поклон.

– Грамотка «об охране исторического наследия» с моею печатью для тебя «пустяк»? – начал обижаться Царь.

Уже два его указа морозовские попрали, получается. Боярин совсем поник, а Государь продолжил давить:

– Что же это получается – морозовские веселятся, а иные – делом Государевым заняты. А ну-ка, Семен Федорович, вели-ка своим забаву свою мне показать!

Третий раз боярин переть против Государя не рискнул, поэтому принялся отдавать команды. Через пару минут к нам, склонив голову, подошла шестерка «второразрядников», сразу же бросившись на травку у ног Государя.

– Чего ползаете, добры молодцы? – хмыкнул он. – Сказано же – забаву вашу Государь видеть желает.

– Бегом! – усилил боярин.

Мужики бросились к телеге, а Никодим показал мне жалобное лицо. Что поделать – показательная порка с целью укрепления дисциплины Царю сильно важнее хоть трижды уникального черепа.

– Да смотрите, не сломайте, – смилостивился Иван Васильевич, тоже заметив лицо ученого. – Не мешай, Никодимка, – словом согнал его с телеги. – Ничего твоему черепу не будет. Верно говорю, Семен Федорович?

Теперь за отвалившийся рог отвечает лично боярин.

– Вся Русь о мудрости твоей знает, Государь, – ответил он с поклоном.

На подкашивающихся ногах, дрожащими от адреналина руками, распределившись на две группы, мужики начали поднимать череп.

– Бах! – дрожащие руки слева не удержали груза.

Берег затаил дыхание, устремив взгляды к телеге. Череп выдержал, и мужики принялись поднимать его снова. Успешно. Далее, пока его товарищи попарно держали за рога, во внутренности черепа сунул голову мужик с рыжей бородой. Шестой «скоморох» отошел на пяток шагов, и рыжий при помощи союзников сделали вид, что пытаются его забодать. В кромешной тишине, под суровым взглядом Государя, зрелище не имело с весельем ничего общего. Бледный Семен Федорович на происходящее и вовсе смотрел аки на собственную казнь.

– Сломают же, Гелий Далматович, – жалобным шепотом воззвал ко мне подошедший Никодим.

– Рога такие, что в лесах наших зверь сей увязнет, – повернулся к нему Иван Васильевич.

Вздрогнув, ученый покивал:

– Так, Государь. Древний зверь сие, дальний предок оленей да лосей. В наших лесах – завязнет, но, когда он по земле бродил, леса повыше да пошире наших были. Нам удалось два года тому назад цельный костяк зверя сего собрать. Ежели на плечи мои кого посадить, аккурат по его макушку плечи зверя будут. Только череп у нас там с одним рогом, а второй – из пяти кусочков, рядышком положить пришлось.

Конец рога со стуком угодил в пластину на груди бодаемого, и берег снова замер – отвалится ли? Не отвалился, но мужики, повинуясь жесту Морозова, бодать жертву начали аккуратнее.

– И давно ли гиганты сии по земле ходили? – спросил Царь.

Просто время тянет, чтобы урок покрепче усвоился – если Грек не знает, «выкормыши Грековы» тем более.

– Неведомо нам сие, Государь, – склонил голову Никодим. – Нет на косточках годины записанной. Когда-нибудь потомки наши сие без записей научатся узнавать, а покуда наша главная задача – из земли побольше диковин древних освободить, да для потомков сохранить.

– Слыхал, Семен Федорович? – повернулся Иван Васильевич к боярину. – Одним – забава, другим – дело жизни всей, потомкам на радость.

– Слыхал, Государь, – поклонился Морозов в очередной раз. – Прости дураков моих – не ведали сего.

– С дурака спрос мал, – отрезал Царь. – А с умного да родовитого – втройне. Почто же ты, Семен, людишкам своим об указе все диковины земные ученому люду передавать не поведал? Али обижен на Русь за что-то, и на потомках, что черепа из рук наших не получат, отыграться решил?

Выдержка Семена Федоровича дала сбой, и он бухнулся лицом в траву:

– Не вели казнить!

– Как «не велить», ежели ты, собака, двукратно указы мои попрал? – грустно спросил Царь. – Сегодня – ты, завтра – иные, а послезавтра этак на Руси совсем крепости да порядка не останется. Чего молчишь? Что делать с тобой?

– Милости прошу, великий Государь! – взмолился боярин. – Мал род наш, с высоты Престола твоего невидим, да на призывы князей и Государей Московских всегда в числе первых откликались!

– И за то имели почести и достаток, – не проникся Царь. – С предков твоих спросу нет – с тебя спрашиваю!

Боярин был последователен:

– Не вели казнить!

– Не велю, – фыркнул Царь. – Вижу – в авангарде людишки твои идут, с доброю арматурой да пищалями. Дойдет до дела – решу, что с тобой и ими делать. Добро биться станете – обласкаю, трусить будете… – не стал договаривать очевидное. – Встань, Семен Федорович, да вели людишкам череп куда Никодим велит отвезти.

И, потеряв интерес к боярину, Государь повернулся ко мне:

– Идем, Гелий Далматович. Дичь поди добыли да разделали уже. Приготовь, окажи милость – более никто так не умеет.

– На все воля твоя, Государь, – поклонился я.

Трудно Руси внеплановый переход из Нового в Новейшее время дается, зато мои кулинарные навыки времени и пространству неподвластны!

Глава 9

Город Брест-Литовский (он же Берестье) Государем было решено переименовать в Брест-русский. Имеет право – крупный торгово-ремесленный центр на реке Буге сдался без боя, а Жигмонд свои города жечь не захотел, сосредоточившись на накоплении сил для генерального сражения перед столицей.

На западном фронте у шляхтичей уже начались проблемы, но они неплохо отбиваются. Иван Васильевич спокоен, но все равно последнюю неделю, когда стало ясно, что битвы за Брест не будет, мы шли ускоренным маршем – на наемников больших надежд никто из нас не возлагает, и мы хотим успеть до того, как шляхтичи их перебьют и вольются в основную армию Жигмонда.

К городу мы подошли девятнадцатого июня. Погода стояла великолепная – +23 по моему походному градуснику, теплый ветерок доносил запахи полей, по пронзительно-синему небу летали птицы, а душа радовалась тому, что Брест становится русским городом без кровопролития, если не считать особо лояльной Жигмонду части лучших людей города, почивших еще тогда, когда мы приятно отдыхали на берегу Березины.

В паре километров до Бреста мы с Царем и Уразом начали подниматься в воздух на шаре и, когда набрали высоту и приблизились к городу, зависли на привязанных к телегам канатах, чтобы полюбоваться прибавкой к русскому царству в новинку – бинокли из двух соединенных аккурат под наши расстояния между глазами труб с регулируемым фокусом и приближением в виде смены окуляра.

Брест был окружен частоколом с земляным валом, но арки ворот с башнями – каменные. Ров хиленький, заросший, с лягушками, заболоченный и не везде. Укрепления добротные, но старые, а частично откровенно запущенные. Влияние последних лет, во время которых все поняли, что стены годятся только разбойников да татарву залетную недобитую сдерживать. На дозорной площадке надвратной башни двигались крошечные фигурки стражников. Все, как один, подняли руки козырьком ко лбу, прикрывая глаза от солнца за нашими спинами.

– Дивно! – веселился Государь, с улыбкой водя трубой. – Я всех вижу, а меня – никто. Что бояре: слепы, а пыжатся да суетятся аки вши.

Мы с Уразом и экипажем рассмеялись метафоре, не отрываясь от подзорных труб.

К городу жался посад, внутри вала теснились натыканные как попало, как во всех городах, кроме Мытищ, дома, словно сливаясь в деревянное море. Из него поднимались купола Православных церквей и острые башни костелов. На рыночной площади, перед башенкой, да на прилегающих улочках, уже собрался одевшийся в лучшее, что у них было, народ. Пара телег с цветами – ромашки, васильки, шиповник, колокольчики.

Направив взгляд правее, я обратил внимание Царя на интересное:

– Гляди, Государь, драка! Чуть правее костела справа от ратуши.

Иван Васильевич нашел:

– Вижу! – хохотнул. – Рыжий-то, гляди, как мельница ручонками машет.

– Не умеет, – рискнул отпустить комментарий Ураз.

– Не умеет, – благодушно согласился Царь. – Ух, как ему мордатый влепил!

– Прямо в лоб! – оценил удар и я. – Все, почивать улегся.

– Стыдоба, – заключил Государь. – Пред очи Государевы вот так.

– Стыдоба, – согласился я. – Петров пост ведь.

Корзина под ногами едва ощутимо качнулась, и я убрал бинокль – Иван Васильевич повернулся ко мне и с ухмылкой спросил:

– Когда это ты постами озабочиваться стал?

– Когда заблудшие души Антихристом погонять стали, – честно ответил я.

– Да никто, кроме тебя самого, тебя так не называет, – отмахнулся Государь, отвернувшись и прильнув к биноклю. – Хочешь кручиниться – кручинься.

– Спасибо за милость твою, великий Государь, – поблагодарил я.

Почти без иронии.

Царь нашарил окулярами что-то сильно правее площади:

– Туды смотри, перед портом, ближе к нам, рядышком с крышей обгорелой.

Не благодаря нам крыша домика недалеко от порта обгорела – судя по состоянию, еще по зиме дело было. А во дворе соседнего, целого и крепкого дома, озирающийся и явно волнующийся бородатый детина опускал в яму плотно закупоренный горшок.

– Вижу, – хохотнул я. – Тож тебя встречать готовится, гроши прячет.

Государь тем временем нащупал биноклем что-то, из-за чего скривился, перекрестился, сплюнув за борт корзины, и велел «спущать», параллельно начиная приготовления к торжественному въезду в город.

– Че там? – не утерпел я.

– Потом узнаешь, – отмахнулся Царь.

Мог бы и ответить, учитывая, что в город въезжать собрался на подаренной мной телеге, которую успел должным образом утяжелить золотом и драгоценными каменьями. В своей подбитой горностаем царской мантии и в сияющих золотом латах будет смотреться впечатляюще.

Мое почетное место справа от государевой телеги, верхом, поэтому к восточным вратам города мы подъехали вместе. Брест – город с магдебургским правом (ранее), поэтому у ворот нас встретила большая делегация лучших людей города во главе с бургомистром («бурмистром» в устах русичей). С ним – войт, райцы городского совета, главы главных местных купеческих родов (с полсотни человек – Брест торговый город), хорошо одетые мужики с мозолистыми руками – главы ремесленных цехов – и конечно же духовенство обеих конфессий. Католиков – человек десять, потому что остальные сбежали.

Городской оркестр заиграл что-то отдаленно похожее на торжественную мелодию и, прежде чем началась торжественная встреча, Иван Васильевич нарушил регламент к большому моему удовольствию:

– Заткните дудки, уши вянут.

Коллективный организм лучших людей города вздрогнул, но удар перенес стоически. Бурмистр махнул оркестру рукой, и наступила тишина, в которой глава города вернулся к регламенту, взяв из рук войта бархатную фиолетовую с золотой вышивкой подушку с лежащей на ней связкой золотых ключей:

– Великий Государь, – низко поклонился он, протянув Царю подушку. – Город… – замялся, но справился с переименованием. – Брест-русский открывает ворота и просит принять верность и службу нашу.

– Принимаю ключи града вашего и верность людей берестейских, – взял Государь глухо звякнувшие ключи. – Будем хранить вас под государевой рукой, а вы служите нам правдой, да держите порядок в граде своем.

– Слава Богу! – раздался мощный бас городского протопопа. – Слава Богу, даровавшему мир граду сему! Многие лета Государю и защитнику земли православной.

– Аминь! – грянули православные священники.

– Аминь! – подхватил городской совет.

– Аминь! – подхватили все, включая меня.

Духовенство тем временем развернуло хоругви, и протопоп, перекрестив город и ворота, начал молебен:

– Господи, благослови вход сей и сохрани град Брест-русский от всякого зла, даруй мир и тишину людям его и укрепи власть государеву во веки.

– Аминь!

Словно из воздуха нарисовалась одетая в простое закрытое белое платье красна девица с кокошником и тяжелой черной косой, держащая в руках высокий, правильно-румяный каравай на белом полотенце.

– По древнему обычаю, великий Государь, – поклонился бурмистр. – Город Брест-русский встречает тебя хлебом и солью.

Каравай готовили на глазах дружинников, которые выехали ради этого вперед армии, поэтому Иван Васильевич смело отломил кусочек, макнул в соль и зажевал:

– Добрый хлеб. Встречаете добро. Значит и город добрый ныне под руку нашу перешел.

– Благослови, Господи, град сей и вход твой мирный, Государь, – вновь оживился протопоп, поднимая крест.

Иван Васильевич перекрестился и приложился. Следом, с видимым усилием над собой и опаской, выступил ксендз:

– Мир граду и властителю его.

– Угу, – отреагировал Царь, даже не поглядев на ксендза.

Бургомистр посмотрел на ксендзов страшными глазами и бросился спасать положение:

– Город просит великого Государя изволить войти под наши стены и оказать великую радость жителям.

– Веди, Ян Станиславыч, – благодушно согласился Иван.

Шире распахнуть врата было уже невозможно, поэтому мы сразу направились внутрь: впереди городская стража и хоругвеносцы, за ними – бурмистр с райцами и протопопом, а следом – уже мы. Над улицами, со стороны рыночной площади, плыл людской гомон, нос с удовольствием втягивал запахи, а лошадка подо мной старалась не наступать на начавшие сыпаться на дорогу перед Государевой телегой цветы.

– Скажи-ка, Ян Станиславыч, чего это за пепелище старое у вас рядышком с портом?

Бургомистр едва заметно вздрогнул:

– По зиме лавка купеческая сгорела, поговорю с хозяином, пущай заново строит – негоже Брест твой, Государь, пепелищем уродовать.

– Строить или нет – дело хозяево, – расписался Иван Васильевич в признании права частной собственности. – Да только на дворе там с часок назад кто-то горшок большой закопал. Не ты ли сие сделать велел, Ян Станиславыч?

На лицах лучших людей города мелькнуло беспокойство. Асимметрия знаний – шары-то рядом с городом все видели, и как будто представляют себе, что с высоты больше видно, но пока сам не полетаешь – не узнаешь, насколько больше. Понимаю, что делает Иван Васильевич – создает у администрации ощущение, что он видит, слышит и знает если не все, то многое.

– Никто из нас сего не велел, Государь, – ответил бургомистр. – Не верят людишки своему счастью, боятся, что Жигмонд со шляхтой вернутся, вот и прячут добро в землю.

Ловок.

– А у ратуши рыжий с другим мужичком дрались в то ж время, – заметил Царь.

– Проверь, – велел бурмистр стражнику.

Тот пришпорил коня и уехал вперед.

– Нехорошо в Петров пост упиваться, но это – их грех, – добавил Царь. – А то, что на башне северной дозорный почивать прямо с копьецом в обнимку улегся – уже не только грех праздности, но и угроза покою горожан.

– Наведем порядок, Государь, только срок дай невеликий, – пообещал бургомистр.

– Дам, – пообещал Царь. – Но недоволен я ныне: в такой светлый день увидел я плоды алчности, пьянства да праздности. Плохо сие, но не велика беда. Знаешь ли ты, Ян Станиславыч, какая погань в городе нашем славном корни пустила?

Здесь уши навострил и я – чего это там Царь углядел?

– Большой город, Государь, – виновато повесил голову бургомистр. – На каждый двор не заглянешь. Но всех лиходеев однажды перевешаем, аки тех Жигмондовых прихвостней, что вдоль дорог на суках ныне болтаются, – напомнил о лояльности города новому сюзерену.

– А чего это «однажды»? – изобразил удивление Иван Васильевич. – Сим днем и начнем. Вели-ка, Ян Станиславыч, туды повернуть, – указал налево.

– Улицы узки там, великий Государь, – заметил бургомистр и сам своих слов испугался, потому что понял – как они выглядят с точки зрения Царя.

– Для кого «узки»? – опасным тоном спросил Иван. – Для Помазанника, али для самого духа Святого?

– Для телеги твоей дивной, Государь, – с поклоном зацепился за соломинку бургомистр. – Воля твоя для нас важнее стен домов, ежели велишь – мы дорогу вмиг расширим!

– Суета пустая, – решил не проверять на прочность местную архитектуру Царь. – Коня мне!

Иван Васильевич пересел на перекрестке, и мы поехали по узкой, кривой улочке:

– Какой люд здесь живет?

Одно-двухэтажные серые деревянные домики могли ответить и сами – по их виду, здесь живут семьи вполне успешных мещан. Не главы цехов, конечно, и не купцы с капиталами, но те, кого можно условно назвать «средневековым средним классом».

– Пан Миколай за сей квартал отвечает, – обрадовался бурмистр возможности перевести стрелки. – Пан Миколай! – махнул райцам.

Из их рядов выехал сухощавый, бледный (как состояние, чует проблему) мужик в темном жупане.

– Квартал правой Восточной башни за тобой, пан Миколай, – больше для Государя напомнил бургомистр. – Расскажи великому Государю о том, какие люди здесь живут.

– Люд здесь живет добрый, ваше вел… – Миколай замолк и исправился. – Великий Государь. Набожный, почитай одни Православные, как и скромный холоп твой, – склонил голову и перекрестился.

А по данным разведки городской совет еще три дня назад сплошь из католиков состоял. Чудны дела твои, Господи!

– Добро, – принял ответ Царь. – У того двора остановимся, – указал вперед и вправо.

Двор особо ничем от соседних не отличался – высокий забор из частокола пополам с досками, из-за него торчит второй этаж деревянного терема. Только из-за заборов повсюду головы хозяев торчат, а этот – как будто вымер.

– Чей двор? – посмотрел Иван Васильевич на Миколая.

Раец посмотрел на спутников, получил ответ от одного из них и поделился с нами:

– Корытских двор, Государь. Станиславом главу рода зовут. Из шляхтичей православных, под руку твою в числе первых перейти возжелал.

– В числе первых, говоришь… – задумчиво протянул Государь, спешиваясь.

За ним с коней слезли и мы.

– Пан Корытский – человек ученый. Книги собирает, школу содержит, с книжниками латынянскими переписывается, – продолжил делиться Миколай.

– Люд ученый порой в жажде знаний в темные закоулочки забрести умудряется, – заметил Государь. – Посему не удивлен я, что на дворе Корытских нынче козла черного резали, да кровью его знаки богомерзкие рисовали.

Местные шумно вздохнули, наши перекрестились, и над улочкой повисла зловещая тишина.

– А где же хозяин двора сего? Отчего гостей не встречает? – спросил Царь, направляясь к воротам. – Не слыхали разве?

Развернувшись, он каблуком постучал в ворота. Местные затаили дыхание, царева дружина передавала по цепочке компактное, укрепленное на конце железом, бревно-таран, предугадывая следующий приказ Царя.

– Придется силою открыть, – расстроился от тишины Государь.

– Государь, двор шляхетский… – бургомистр заерзал. – Не по обычаю без суда вламываться.

Хо-хо, еще не знают, что у нас на Руси понимание важнее бумаг.

– Так давай свой суд, – поднял бровь Царь. – Вон войт, вон лавники – за чем дело стало? Две минуты вам даю грамотку составить, с велением сыск провести по слову Государеву, что злодеяния Корытских подозревает. Али сомневаешься в подозрениях моих?

– Как можно? – низко склонился бурмистр и, выпрямившись, обратился к уже успевшему где-то найти лист пергамента и перо войту. – Пан войт!

Войт дернул за рукав ближайшего лавника, пристроив его спину в качестве стола и начал водить пером:

– «По слову и подозрению великого Государя… велено двор пана Станислава Корытского вскрыть и сыск учинить», – закончив, он повернулся к лавникам:

– Панове лавники, возражения есть?

Даже если были, озвучить никто не решился.

– Кто за сыск?

Лавники синхронно подняли руки.

– Принято единогласно, – объявил войт и размашисто расписался на пергаменте.

Бургомистр завизировал своей печатью:

– Суд постановил: двор вскрыть, сыск учинить.

Он с поклоном протянул бумагу Царю, но тот смотрел на дело поинтереснее: дружинники начали выбивать ворота.

– И-раз! И-два! И-и-и-три!

Засов с досками перед ним не выдержали, и с жутким треском лопнули. Дружинники открыли ворота и первыми вошли во двор, обеспечивать безопасность. Следом пошли мы с Царем и администрацией Бреста.

Двор утоптан, но справа от колеи от ворот до терема как-то подозрительно свежо смотрятся раны от только что снятого дерна. Там же – ведерко с бледно-розовой жидкостью, а на травке рядом с рытвинами видны следы крови. Правее – сараюшка, из которой пара дружинников вынесла стол с лямками сверху и снизу. Покрыт застарелой и свежей кровью.