Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 125 (всего у книги 348 страниц)

– Исполняй, – буркнул Царь, поняв, что злиться на меня и впрямь смысла нет.

Я открыл тубус, достал оттуда большую, выполненную на склеенных между собой листах «верже», карту, и расстелил интересующим кусочком на диване перед собой. Взяв в руку уголек, повел над картой, сличая топонимы из списка «привлеченных к работам деревень».

– Ну чего там? – не выдержал любопытства Царь. – Да не води ты, ты мазюкай – все одно новые карты рисуют ныне.

Я послушно провел очень такую зигзагообразную, стоившую артиллерии пары лишних недель пути, линию, и показал Царю:

– Приходит дьяк артиллерийский в деревню, просит работников. Мужики пушки твои таскать хотят не шибко, но вина здесь не их, а дьяков, которые…

– У старосты копеечку берут, и идут с пушками к другому! – раздраженно бросив перо на стол, перебил Государь, наливаясь пугающей краснотой. – А покуда они деревеньки обходят да мзду собирают, армия без пушек вперед идти должна! – голос его набирал гнев и громкость с каждой секундой.

Вскочив со стула так, что тот рухнул на пол, Царь начал грозить:

– Удавлю! В масле сварю! На кол!..

Я даже не заметил момента, когда Государыня отбросила свое рукоделие и подскочила к мужу, обняв его и положив голову на грудь. Высокий он, Иван Васильевич.

– Не гневайся, Государь мой! – нежно заворковала она.

Я отвернулся, потому что смотреть на такое нельзя вообще никому.

– Братья мои с Гелием всех найдут, всех накажут! – продолжила Царица. – Негоже тебе о мелочах таких гневаться. Велика Русь, за каждым воришкой не уследишь. Наказ ты дал уже – вишь, Гелий-то, брат твой, золотою головой своей с лавки (слово «диван» пока не прижилось, в обороте нынче «лавки мягкие, со спинкою») не подымаясь уже эвон сколько ворья нашел! Почистят Двор твой, и казну твою сохранят. Прошу тебя, не впадай во гнев!

– Гелий! Гелий! – передразнив супругу, Иван Васильевич оттолкнул ее так, что она с напуганным писком рухнула обратно на свой диван. – Братья! Гелий! – повторил. – Это чего это ты мне тут нашептываешь⁈ И ты меня тут чего носом в бумажки аки дитя неразумное тычешь?!! – повернулся ко мне.

Затуманенный гневом взор налитых кровью глаз был реально страшен, но я не дрогнул:

– А может мы вовсе с Государыней через братьев ее сговорились, и «девку» эту поддельную на кухню специально отправили, дабы доверие твое ко мне увеличить. И бумаги сии мои люди придумывали – так, чтобы я сразу увидел, где здесь что спрятано. И с трофеями я сам «схемы» придумывал, дабы в казну твою руки поглубже запустить.

Мой спокойный голос словно метроном ввинчивался в уши Царя. Не успокаивая – всего лишь заставляя слушать. Аккуратно отложив бересту, я поднялся ему навстречу:

– Прости, Великий Государь, – низкий поклон. – Страшен твой гнев больно, а я – сиротка боязливая. Сам видишь, огоньком от врагов отбиваюсь, лишь бы в рукопашную не лезть. Трусоват – верно тебе нашептывают. Прошу у тебя милости в Мытищи уехать насовсем, о своем одном радеть, а твоего не трогать, – выпрямился и нагло ухмыльнулся прямо в Августейшее лицо. – Ежели, конечно, с Руси меня такого лживого и наглого в шею не изволишь погнать. В Китай уеду, дабы от Европы вашей во лжи, воровстве и пороке погрязшей подальше быть!

– А ну сядь! – рявкнул Царь, многоопытной, закаленной в ратных упражнениях и «поколачиваниях» десницей пробив мне «фанеру» так, что я потерял способность дышать и шмякнулся на диван. – Ты сам у меня права русичем зваться просил! – нависнув надо мной, продолжил орать. – А теперь чего удумал? В Мытищи⁈ Я тебе покажу Мытищи! – отвесил мне оплеуху.

Удары Ивана Грозного – что паралич: стыдно, но от страха я совсем растерялся и даже не пытался сопротивляться. Нависший надо мной Царь тяжело дышал, но гнев его, словно упершись в преграду, перестал расти. Занесенная над другою моей щекой для оплеухи рука дрожала – ударить-то можно, но нужно ли уже?

– Трус… – выдохнул он. – Хитрый, дерзкий… – рука сжалась в трясущийся от гнева кулак, который до меня не добрался: Государь отступил на шаг, потом еще на один.

Порывисто обойдя стол, Государь Всея Руси изволил лично поднять стул и уселся на него. Посмотрев на плачущую, напуганную Государыню, Царь поморщился от угрызений совести и, не глядя на меня, неожиданно-спокойно изрек:

– Ежели все дерзкие трусы и хитрецы, что не боятся быть виноватыми, по Мытищам разъедутся, кто останется? Ступай теперь, Гелий, с Никитою сами решите – не до того нам с Государыней сейчас.

Грудь ныла, щека пылала огнем, но обиды не было совсем: тяжела шапка Мономаха. Ладно, раз уж Иван Васильевич просит, помогу чем смогу. Идемте, бумажечки, пора кричать на всю Москву «Слово и Дело Государево»!

Глава 9

Одетый в темно-вишневый, подпоясанный мечом, кафтан Никита Романович Захарьин-Юрьев, глава личной охраны Государя и один из могущественнейших людей Руси, мой личный, годом совместных опасностей и приятностей проверенный друг помимо привычного купажа пота (просто дезодоранта нет, тут хоть замойся-застирайся), вонищи изо рта и неизбежной в эти времена лошадки, пах еще и очень-очень плохим: дымом, железом, нечистотами и тем, что вызвало предыдущее – горелой плотью.

Сыскные действия успешно завершились минут семь назад, и мы с Никитой стоим в темном уголке у входа в ведущую к казармам «дежурной» дружины галерею.

– Знаю, Гелий, что Русь в сердце и мыслях твоих словно камень единый, – проникновенным, совсем неожиданным от двадцатидвухлетнего пацана (в моих глазах и Царь-то сопляк, но у него хотя бы ореол сакральности) тоном уговаривал меня Никита, положив руку на мое плечо и глядя в глаза. – И знаю, что ко врагам ты жалости не питаешь. Но и на Руси врагов ее что вшей на корове!

Ох знакомая история, и аналогия-«корова» здесь ох неспроста: Никита сейчас импровизирует и совсем не спокоен, понимая, что сейчас делает очень крупную ставку чуть ли не в собственную жизнь. В таких ситуациях в голову людям приходят самые любимые ассоциации – Русь в их глазах, получается, корова.

– Пойми, Гелий – ты здесь недавно, а мы были всегда. Не к тому это я, что чужой ты нам – напротив, роднее родных нам с Данилою ты стал, и мы за тебя живота своего не пожалеем. И Царю ты полюбился – не будь ты Палеолог, уж не серчай, от зависти единой бы тебя всей Радою удавили, – добродушно, обезоруживающе улыбнулся, всеми физиогномическими силами уговаривая меня не воспринимать его слова как нехороший намек.

Но намек-то был, и я его уже никогда не забуду.

– Понимаем: родня ты Государю. Такая, что Рюриковичи иные – седьмая вода на киселе, – воспользовался поговоркой, что на Руси без моего участия давным-давно завелась. – И нам – слыш? – друг сердечный. Данила, – очень так по-доброму, родственно, хохотнул. – Тебе эвон, перед смертью аж исповедовался!

Мне было не до смеха:

– И я вам тем же отвечаю, Никита. Но вот так, на ровном месте, без Государевой на то воли…

Знал – не сработает.

– Государь наш добр без меры, и родню свою, даже далекую и родство свое во вред Руси пускающую, любит без меры. Не одобрит он сие, Гелий, сам о том знаешь. И шибко злиться опосля на нас станет, но то для вида одного – внутри он доволен нами будет. Может накажет даже, для виду, опять же… – Никита нервно облизнул губы.

Противно.

– … Меня накажет, не тебя, – улыбнулся еще душевнее. – Ты ему, ежели спросит, все прямо так и скажи – Никита, мол, сказал, что надо с Шуйскими кончать, а ты кто такой, чтобы спорить? Ты же, Гелий, делатель, не заплечных дел мастер, тебя в подвале с нами не было, и слышал ты лишь то, что я тебе сказывал.

– Вот и надо было «сказывать» что тебе нужно, а не как оно есть! – раздраженно сбросил я его руку с плеча. – Ты мне душегубство из корысти предлагаешь, да еще и поперек воли Государевой.

– Да не «поперек» оно, Гелий! – поморщившись – вредный «клиент» попался – Никита не стал пытаться вернуть руку на место, вместо этого чисто символически, так, чтобы я стряхнуть в любой момент смог, схватив меня за запястье.

«Не давлю на тебя, Грек, а объясняю».

– Тебе одному рассказываю сего, и да простит Данила мне слово ему нарушенное, – Никита перекрестился. – Видит Господь: не корысть сие, как тебе оно кажется. Не горячись, послушай, – он подобрался, формируя внутри головы рассказ. – Государь наш, покуда мал бы, боярами обижен многократно был. Был щенок у него, красивый, умный, ласковый. Государь малый души в нем не чаял, с одним им все время гулял, играл, и даже спал со щенком в обнимку. Прознал о том Шуйский…

– … И дал Государю нож, да-да, – перебив, отмахнулся я. – Не в том дело, Никита, что Государь на нас осерчает после такого. Тут ясно – не на кого ему окромя вас, Захарьиных, да меня опереться будет. Простит Государь, не сможет не простить. И сам себе потом расскажет – и о щенке, и вреде, что Шуйский Руси причинял. Расскажет, да простит нас еще сильнее. Но что будет потом?

– А потом вся власть на Руси наша будет! – с нехорошо горящими глазами заявил Никита. – Ты, я, да Данила – некому более будет Государю помочь, а иные и вякнуть не посмеют – хвосты подожмут, псы трусливые! Да и на Киев скоро идем, да со второю победой славной возвернемся, уже не до того будет!

– Ох, Никита, – вздохнул я, закрыв глаза и в свою очередь положил руку на плечо Захарьину. – На год подожмут. На пять. На десять. А дальше – объединятся, потому что когда кровь первая пролилась, один вопрос у всех остается – к кому придут следующему? Тяжелый это вопрос, о нехорошем думать заставляет. Сейчас – худо-бедно баланс на Руси держится, и мы с тобою да Данилой среди тех, кто с Государем до Цареграда сходил. Сиречь – мы здесь, у трона, по Божьей и Государевой воле. На своем, законном месте. А если Шуйских кончим, получится сами под собой ветку пилить начнем: подумают, что боимся мы бояр иных, вот пока сильны их передушить и пытаемся. Получится – не по правде мы у трона, ибо сами о том знаем! – закончив, я убрал руку с его плеча, а Никита свою – с моего запястья.

– Золотая голова у тебя, Гелий, – улыбнулся в очередной раз Никита. – Да у иных-то таковой нету, не станут в такую глубь смотреть.

– Поумней видали, да на кольях сидят, – усмехнулся я от никчемного аргумента. – Кровавая возня в тени трона – она что маховик: едва двигаться начнет, остановится не сразу, все одно лопасти провернутся. За Шуйскими придется резать Глинских, потом – Бельских…

– Бельские под нами, – напомнил Никита.

– Это пока под вами хорошо и спокойно, – парировал я. – А едва один древний род под нож пойдет, «хорошо и спокойно» быть перестанет. За Бельскими – Трубецких…

– Так и передавим всех, – пожал плечами Никита. – Или правду говорят – трусоват ты, Гелий?

– На «слабо» вон, деток дворовых бери иди, – нахамил я в ответ на хамскую подначку. – Не притворяйся глупее, чем ты есть, Никита – я хорошо тебя знаю. И жизнь, даром что годами мы едины почти, знаю: когда «всех передавим», промеж себя грызню начнем. Например, сидя на горе из черепов людских, ты вспомнишь этот вот наш разговор и решишь, что через чур я отнекивался да обещал грызню промеж нас. Не затевает ли чего Грек трусоватый с золотой головой? Надо бы его того, – чиркнул большим пальцем себе по шее.

– Да чего, Гелий⁈ – аж подпрыгнул Никита. – Ты только послушай себя – «гора черепов», «маховик кровавый»… словно я нехристь какой!

– А кем мне тебя после такого считать, Никита? – развел я руками. – Один, прости-Господи, содомит под пытками признался, что у своей сестры, девки дворовой, с ее согласия шмотки девичьи берет да по Двору ходит, обманом правоверных мужиков-Христиан наслаждается? А теперь, получается, из-за того, что выродок – брат девки, которую двоюродный брат Пети Шуйского пристроил, я должен с тобой идти двор Шуйских штурмовать⁈

– Да ты чего так громко! – испугался Никита. – Не горячись!

– Да ну его на уд срамной! – потерял я терпение и выбрал падший путь стукача, отправившись в противоположную галерее сторону. – К Царю пойду, – сообщил Никите.

– Не пустят, – холодно бросил он мне в спину.

Холод-холодом, а за мной-то идет. Приказ меня не пускать отдал типа? Полномочия, в принципе, есть, но я тупо докричусь до Царя черед дверь. Стучать – так стучать громко и во всеуслышание, чтобы все поняли, какое я чмо и насколько со мной нельзя иметь дел. Мне оно, прости-Господи, на руку, а еще можно радоваться осознанию себя любимого праведником, который готов воткнуть в лопасти кровавого маховика свою репутацию, лишь бы он не крутился. А между лопатками-то почесывается, но не станет же Никита меня прямо в Государевых палатах резать?

У дверей стоял упакованный в латы дружинник с дубиною (а ну как нельзя будет уважаемого человека мечом рубить, а обезвредить надобно?) с одной стороны пояса и мечом с другой.

– Уж не серчай, боярин, – скучным, до зубной боли «вахтерским» тоном сработал он на упреждение. – Не велено пущать.

Это – стена покрепче той, монастырской! Это – альфа и омега всех служивых людей! Это – удручающим, высасывающим душу и надежду эхом пронесшееся по коридору «не велено пущать». Многочисленные флешбеки из прошлой жизни навалились настолько плотно, что я просто не смог не прибегнуть к последнему средству:

– Мне по делу.

От последовавшего в ответ, существующего вне пространства и времени «всем по делу» мне захотелось упасть на колени, закрыть лицо руками и заплакать от бессилия. Ну что за день такой?

– Государь, мы с Никитой отчет… – попытался я докричаться до Государя в мягкой форме.

– Уйди, Грек!!! – Августейший рев чуть не снес дверь.

– Тогда мы пошли убивать Шуйского!!! – проорал я на весь Кремль.

– Да убери его уже, дуболом!!! – поступили дружиннику указания от начальства.

Что это за сюр⁈ И это – Царь будущей одной пятой (минимум!) – суши⁈ Да ему вообще пофигу – он, видите ли, бабу обидел! Но это все – потом, а сейчас надо избежать личных физических повреждений:

– Ухожу! – заявил я почти сдвинувшемуся с места дружиннику и демонстративно повернулся к двери спиной, встретив там улыбающегося во всю ширь Никиту и его почти по-детски радостный вопрос.

– Ну что, пошли стало быть?

А так неплохо день начинался, с кухоньки! Надо было «заболеть» и остаться в Мытищах – вертел я этот Двор на водном колесе!

– Вот такая у Руси историческая, мать ее грешную за ногу, доля: решения – в темных коридорах, кровь – где очень важным людям хочется, а Царь – он хороший и добрый, просто бояре при нем негодные.

– А в Царьграде что, иначе было? – хмыкнул Никита. – Но ты не горячись…

Я скоро от слова «горячись» начну пытаться душить его произносящих. Я холоден как никогда, потому что раздражение и густая апатия выжгли все мое естество. На кухоньку-бы…

– … Государева воля – закон для нас, и, коль ты ему прямо сказал, что далее будет, и он не запретил, стало быть супротив воли его не идем, – продолжил Никита.

И ведь логично – какими бы там предельно интересными делами Государь не занимался наедине с женой, не услышать меня он ну просто не мог. И не могла не расслышать супруга… Да они и услышали – просто сработал «глухой телефон»: велел Царь провести следствие, и, раз мы «пошли убивать», стало быть нарыли мы нечто непростительное. Такое, что даже судебные материалы можно будет оформить задним числом, после приведение заочного приговора в действии. Может Царь плачет сейчас сидит, о Петре Ивановиче невинно убиенном (в скором будущем) горюет?

Только сейчас я осознал все величие мифологемы «Царь хороший – бояре плохие». Я же сейчас пойду кровь лить, а все мысли направлены на то, чтобы выгородить Ивана Васильевича – вот, мол, добрый Государь какой, переживает.

– О, еще один плохой боярин при добром Царе пожаловал! – обрадовался я встреченному у галереи до казарм Даниле. – С нами Шуйских резать идешь?

– Иду, – спокойно ответил он и прищурился, силясь разглядеть мое лицо в полумраке коридора. – Чего это ты веселый такой?

– А чего мне, с таким добрым Царем на троне не веселиться? – хохотнул я. – Ну давай, начинай душеспасительные речи со своего любимого «просто молод ты еще».

– Просто молод ты еще, – послушно кивнул Данила. – Не в укор сие, Гелий. Этот вон, – кивнул на Никиту. – Тож сопляк еще, молодой да ранний. Я ему говорю – ты Гелию нормально все объясни, а он – «да он и так поймет»… – передразнил младшего брата. – Память, Гелий. Вы – не помните, а я – помню, как Шуйские Государем малым через унижение и страх вертели.

– Он их простил, раз сам приказа не отдал, – парировал я.

Не отдал ли?

– Бывают такие приказы, что и отдавать не надо, – заметил Данила. – Шуйский шпиона-содомита на кухню Государеву послал, как ни крути. А ежели бы он отраву в платье своем бабьем приволок? В этом – весь поганый род Шуйских: подлог, подкуп, запугивание, потрава… Да вся Русь от мала до велика спасибо нам скажет, когда очистим землю от этих тварей!

Рассмеявшись на весь казарменный двор, куда мы спустились по лестнице из галереи, я ответил:

– «Русь от мала до велика», Данила, ежели не замечал, окромя деревни своей ничего не видала и не слыхала – это у вас тут, в Москве да еще пятке городов возня интересная, промеж тыщонки-другой родов, а у Руси на суету кровавую времени нет: она хлеб растит, чтобы вы такие важные с голоду в важности своей не передохли!

– Слыхали не раз, – не обиделся Данила. – Богом так заведено, не нами.

Ага, именно Богом.

– А мне-то зачем с вами ехать?

– Можно было б и не ехать, – ухмыльнулся Никита. – Да только ты сам только что на все палаты о том протрубил.

Стукач – это одно, а вот такое… Такое Средние века не простят, и два пути мне теперь – стать тем, кто слова не держит (приравнивается к социально-экономическому самоубийству даже в моем, казалось бы непотопляемом, случае) или лично поучаствовать в убийстве женщин, стариков, слуг и детей – в том, что в летописи потом превратится в сухую строчку: «Того же лета, по сыску, Шуйские в вине обретены, и двор их разорен, а кровопролития болшаго не учинися».

Глава 10

Когда две сотни дружинников под бодрые звуки рожка покинула казармы и направилась к поместью Шуйских, едущего среди них меня накрыл отходняк – лихорадочное веселье сменилось осознанием ужаса происходящего.

– Может в бумагах, к Шуйским относящихся, пару дней пороемся, да потом суд? – в последней, жалкой попытке снять с совести будущий тяжелый груз, обратился к Даниле. – Уверен: чего-нибудь точно найдем.

– Ежели уверен, что «найдем», чего сейчас-то назад ехать? – отмахнулся он. – И не расправа сие, а суд и есть, Гелий! Ты с нами недавно, а я Шуйского сызмальства знаю, хуже него человека на всей Руси не сыщешь! Алчен да властолюбив без меры, зубы на чужое с утра до ночи точит, а ежели ослабеем – он с нами церемониться не станет! Да он даж из-за своего родства с Рюрикавичами на трон метит!

Так его, Шуйского! Только он один мешает Руси развиваться семимильными шагами! Из-за него холодные неурожайные годы на Русь Господь насылает! На кол его, и сразу заживем!

– Понял, – смирился я с тем, что ничего уже не изменить. – А как вообще подобное происходит? Прямо всех под нож, или я могу себе умников Шуйских забрать? Петр Иванович с собой ко мне троицу брал, мне понравилось с каким вниманием они всюду носы свои совали.

– Забирай, с них спроса нет, – великодушно дозволил Данила. – Ежели не зашибут при штурме, конечно.

Штурм – это же так удобно! Шуйский-то – слыхали? – ууу, мужик какой был боевитый, с все его люди такие же! При штурме – слыхали? – до конца с железом в руках на стенах стояли, от мала до велика, и даже бабы со стариками там же стояли! Пришлось всех, а что поделать? И – слыш! – не ночью, аки татьба, а средь дня белого, стало быть в опалу попал Шуйский. Такую, из которой не выбраться.

– Слуги? – спросил я.

– Ежели за Шуйского живота сложить не захотят, пущай живут.

– Дети?

– Это они сейчас «дети»! – обжег меня недовольным взглядом старший Захарьин. – А когда поболе станут, примутся мстить! Не делай из нас мясников безбожных! Мне, думаешь, детей резать по сердцу⁈ Ты того ж Федьку Шуйского сколько знаешь? Дня два? А я его карапузом на коленках аки на лошадке катал!

Верю, Данила. Правда верю – вырезать древние кланы в список твоих любимых форм досуга совсем не входит. Но тебе, несмотря на все твои слова, все-таки проще: ты в своей правоте уверен, ты – продукт своего времени, и так вот здесь у вас, в Средние века, проблемы решаются – до седьмого колена.

– Совсем мелких, кто и говорить-то толком не умеет, я заберу, уж не серчай, – ответил я.

Просто не могу.

– Не ты один заберешь, – отмахнулся Данила. – Но ежели хочешь так, девок на выданье тож забирай, ты у нас богатый, приданным страх Шуйскую кровь в свой род принимать перебьешь. Старших в монастырь далекий определим, грех Петров замаливать.

Отлегло. Не все так плохо! Мужики и даже старики мужского пола – это, прости-Господи, представители воинской аристократии, стало быть голову свою сложить в любую секунду должны быть готовы, и не важно – от внешних или внутренних врагов. Своих врагов, не Руси – от имени Руси говорить и действовать право сейчас не у Шуйских. И все же интересно – пошел бы он на нашем месте нас давить, правы ли Захарьины? Лучше буду думать, что «пошел бы» – Петр Иванович с Данилой очень сильно характерами похожи.

– И Федьку заберу, – обнаглел я. – Будет Уразу моему соратник.

– Не сам отомстить как подрастет захочет, так иные ему нашепчут, – заметил Никита. – Когда он Ураза твоего али тебя во сне зарежет, будешь рад?

– Не зарежет, – отмахнулся я. – Сейчас увидит, какую цену платить за возню в тени трона приходится, и на всю жизнь запомнит. Я его в Мытищи спрячу, от войны до войны большой там сидеть будет, а в походах при Уразе будет, на глазах у людей моих. Не дернется, а если дернется – сам за то головою и заплатит.

– Ох не доведет тебя сердце твое мягкое до добра, Гелий, – вздохнул как на неразумного ребенка, на которого и смысла-то злиться нет, Данила. – Но ежели с мечом на дружину не пойдет – забирай, мы тебе не няньки, и кровь юную пускать не более твоего хотим.

Теперь главное, чтобы лояльность к опальному хозяину и главе рода не перебила в его людях инстинкта самосохранения. Прошу тебя, Господи, внуши им здравомыслие!

– Это вот так ты ко мне, Гелий Далматович, в гости решил заехать? – насмешливо-презрительно спросил старший Шуйский, стоя в левой надвратной башенке своего поместья.

– Совсем не так хотел, Петр Иванович, – признался я.

– Верю, что нет, – решил посеять смуту в наши дружные ряды Шуйский. – Эти вон два пса бешеных тебя накрутили! Что вороны черные на оба Государевых плеча сели, да каркают в уши ему!

– Слово и дело Государево! – прокричал формальность Никита.

– Слово и дело Захарьино! – насмешливо передразнил Петр.

– Сыск показал, что Шуйские замышляли измену супротив Государя нашего! – продолжил орать Никита. – Именем Государя повелеваю сложить оружие и открыть ворота! Не множьте кровь, ее и так ныне прольется много!

Народ на стенах и не пошевелился. С удовлетворением окинув своих людей взглядом, Петр Иванович заметил:

– Не слушают тебя, Никитка! Чего теперь делать будешь?

– Не дури, Петр! – вклинился в процесс Данила. – Ежели по доброй воле велишь людям своим, детям малым да девкам «на выданье» со слугами да мастеровыми препон нам не перечить, мы даже племянника твоего, Федьку, добром с Гелием Далматовичем в Слободу Греческую отпустим!

– Услышал тебя, Данила, – спокойно ответил Петр и посмотрел на меня. – Спасибо за сие, Грек. Хоть у пришлого совесть есть, эти-то давно ее уж растеряли!

Чем я вообще занимаюсь? Где моя уютная кухонька и еще более уютное поместье? Не хочу быть здесь.

– Коль скоро суда людского на мою долю не выпало, взываю к суду Божьему! – поняв, что так или иначе выкрутиться не выйдет, Шуйский потребовал реализации своего неотъемлемого права – умереть с честью, в честном поединке один на один. – Ну что, Данила, в круг со мной выйдешь честь по чести, али молодого своего пошлешь, чтоб наверняка?

Тяжело старику-Шуйскому будет с молодым и сильным Никитой, а вот ровесник-Данила – в самый раз. У меня «отлегло» еще сильнее: мерзкой, нарисованной фантазией расправы, когда двор сжигается дотла вместе со своими жителями, а выживших младенцев насаживают на копья, крепят оные к седлам, а за лошадей при помощи веревок цепляют избитых и изнасилованных баб, с молодецким «гиканьем» катая это все по столичным улочкам, не случится. Случится старое доброе «раз на раз» «по понятиям», а потом… А потом узкое место в виде казни всех половозрелых мужиков – не только за свою жизнь в «круге» с Данилой стоять Петр будет, а за весь свой род. Но все-таки это гораздо лучше. Это – почти честно. С этим в голове я смогу спать почти спокойно…

– Выйду, Петр Иванович! – отозвался Данила к большому неудовольствию Никиты.

Риск большой, а если старший Захарьин проиграет – придется нам восвояси возвращаться, ибо сам Господь свое слово скажет. Последствия этого спрогнозировать не берусь. Но суть по Никитиной гримасе ясна: ничего хорошего.

– Иду. А вы – слышите⁈ – повысил Шуйский голос до максимума, обращаясь к своим. – По Божьему суду, не по произволу сегодня решится все! Ежели не на моей стороне сегодня Господь окажется, Захарьиным не перечить, а те, кого Грек забрать решит, с ним идите покорно, да служите ему так же, как мне служили! А теперь молитесь за меня!

Много свидетелей, и те уважаемые люди, чьи дворы неподалеку от Шуйского, это обязательно услышат. Если здесь «по Божьему суду», не «по произволу», то почему мне до сих пор так тяжко на душе? Спасибо за то, что ты такой маскулинный мужик, Петр Иванович. Слово даю – о малых твоих как о своих позабочусь.

Пока Шуйский спускался и выходил на площадь перед воротами, в образованный взявшимися за щиты дружинниками круг, я думал о том, что где-то здесь, похоже, и имеется разница между тем, как сейчас Русь работает, и тем, во что она превратится во времена Опричнины. Охреневшие от свалившейся в руки власти и потерявшие берега от рек крови простолюдины, которыми разочарованный в боярах Государь себя окружит, так церемониться не будут. Одно право на Руси при них останется – право сильного, и Божьих судов уже не будет: только подлые силовые операции под покровом ночи. И если я увижу, что Русь скатывается в кровавый хаос… Не знаю как, но с Божьей помощью как-нибудь это предотвращу. Вот эта имитация справедливости, свидетелем которой я стал, это – максимум, который выдержит моя совесть.

Сняв мешающие меха и смешные шапки, оставшись в кафтанах с закатанными для удобства рукавами, главы древних, могущественных родов встали в боевые стойки с мечами наголо и начали аккуратно сходиться. Дружинники и люди со стен и из проема оставшихся открытыми ворот крестились, молились, но не смели нарушить тишины.

Бились долго – Шуйский, как и во время недавнего диалога, предпочитал обороняться, а Даниле приходилось наступать. Смертоносная сталь с воем разрубала воздух, со стоном вгрызалась друг в дружку, выбивала искры пришедшимися вскользь касаниями… Пять минут, десять – оба поединщика раскраснелись, вспотели и тяжело дышали, но благодаря опыту и сохраненным даже в эти немалые годы силам движения их нисколько не замедлились. Удар, подшаг, смещение, финт… Высокий, очень высокий уровень мастерства, и я бы в честной схватке с любым из них не протянул бы и минуты.

На шестнадцатой минуте поединка Шуйский не успел, и Данилин меч прочертил на его левом бедре кровавую полосу. Поединок на этом можно было бы заканчивать – теперь Петр будет слабеть с каждой секундой и сильно потеряет в подвижности.

Шуйский понимал это не хуже меня, поэтому резко сменил рисунок боя, бросившись в нападение. Слишком высока ставка – не за одну свою жизнь Петр здесь рубится, а за весь свой род. Данила такого не ждал, и расплатился за это тремя отрубленными пальцами левой руки, начиная с мизинца. Увы для Петра Ивановича – это стоило ему последних сил, и буквально следующий же финт Данилы закончился вошедшим в живот Шуйского мечом.

Харкнув кровью, Петр Иванович рухнул на колени. Данила здоровой рукой вырвал меч и посмотрел еще живому Шуйскому в глаза:

– Честь по чести.

– Делай что должен, Данила, – прошептал тот, сопровождая каждое слово ручейком крови изо рта.

Меч Захарьина свистнул, и голова Рюриковича покатилась по вытоптанной до земли, покрытой кровью обоих поединщиков, площади, а я подумал о том, сколько катящихся голов мне придется увидеть в этой жизни.

– Чего рот разинул, дело делай! – прикрикнул победитель на младшего брата и протянул кровоточащую руку подбежавшим с тряпицами и «фуфыриками» лекарям.

В мои времена пришили бы так, будто ничего и не было, а здесь Даниле придется благодарить Господа за то, что правая, «рабочая» рука не пострадала.

В поместье тем временем поднималась суета. Завыли бабы, на стенах и в проеме ворот появились прогалины – те Шуйские, чью жизнь не смог отстоять глава рода, поспешили укрыться в тереме, чтобы продать свою жизнь подороже, что и следовало в принципе ожидать от загнанных в угол людей.

– Смотри, Гелий, – оттолкнув лекаря, Данила показал мне остаток руки. – Подтверждение правды твоей. Федор, – указал на остатки мизинца. – И еще двоих из тех, кто под нож пойти должен был забирай. Слышал, Никита?

– Слышал, Данила, – ответил тот и принялся командовать. – В поместье заходим, баб не трогаем, в кучку собираем, потом разберемся. Мужиков – убить, юношей – тож в кучку. Младенцев не трогать. Слуг, ежели оружия в руках нет, отпустить. С Богом!

Мужики перекрестились и потопали к воротам. Пошел за ними и я, чувствуя, как на плечи давит тяжеленный груз. Вот соберут подростков в кучку, я оттуда Федора заберу, потом выберу еще двоих, а остальные… Что за ужасный день? А он ведь едва за середину перевалил…

Плачущих, визжащих и молящихся женщин не без рукоприкладства и облапывания оттесняли в левую, «хозяйственную» часть двора с сараюшками и навесами. Потерянные, плачущие – а как не плакать, если с младенчества вот здесь, при Шуйских жил, и тем гордился? – слуги понуро бродили по наполнившемуся чужаками двору, не зная, что им теперь делать и куда идти.

Федора во дворе не было – вместе с другими половозрелыми Шуйскими мужского пола закрылся в тереме. Минут через десять во дворе установился относительный порядок, и дружина во главе с Никитой и унылым настолько, что хоть вой, мной, окружила последний оплот Шуйских.

– По воле Петра Ивановича Федора и еще двоих юношей себе заберу! – прокричал я, надеясь, что там, в тереме, выберут кому жить, а кому умереть, сами. – За них Господь три перста у Данилы Захарьина забрал! За них кровью плачено!