Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 124 (всего у книги 348 страниц)

– Сие – по правде и справедливости, – благодушно кивнул Царь. – Буду рад видеть вас на вечернем пиру, сэр Томас.

– Благодарю за милость, Государь, – еще разок поклонился дипломат, за ним поклонились остальные, и «конферансье» представил поляков.

Их делегация держалась подчеркнуто-высокомерно, смотря на русичей как на колхозников и демонстрируя так называемую «позицию силы». Которой в реальности нет – по польско-литовским землям недавно прошла чума, и очень хорошо, что чем дальше на восток, тем меньше там плотность населения – чумные крысы да блохи особо никуда добраться не могут, и Русь благополучно избежала заражения с той стороны.

Или Бог уберег, страна-то у нас Богоспасаемая.

– Посланник короля Польского и великого князя Литовского, Сигизмунда II Августа, пан Ян Ходкевич.

Сухой, высокий поляк с высокомерным выражением лица – вид такой, будто делает нам всем одолжение своим присутствием. Этот говорил на очень хорошем русском, мне это «за кулисами» рассказали.

– И его спутники, – выдал «конферансье» полякам поменьше в количестве четырех штук коллективное представление.

Ответ на высокомерие.

– Государь Московский, – с места в карьер нахамил пан Ходкевич. – Король наш шлет тебе поздравления с победой над врагом всех христиан и подарки.

Высокий, краковской работы серебряный кубок с чеканным орнаментом и гербами обоих подконтрольных Сигизмунду держав. За ним – гора обрезов фламандского сукна и меч французской работы в богатых ножнах со сложным золотым орнаментом. Оружие неудобное, и оттого парадное. Намек больше на мирные намерения стало быть.

– Король наш, – перешел к делу Ян. – Обеспокоен слухами, доходящими даже до Кракова и Вильны. Говорят, что в Москве бродят мысли о Киеве и иных землях, что ныне под властью Его Величества. Мы не хотели бы, чтобы ради противодействия подобным притязаниям двум королевствам пришлось бы искать более тесного единения.

Намек на объединение в Речь Посполитую. Сильный аргумент, но исторический момент сейчас такой, что так или иначе придется литовцам объединяться с поляками. Кампания для Руси обещает быть пусть не легкой прогулкой, но вполне успешной – те края ослаблены чумой, она же еще минимум до зимы будет бушевать по Европе, мешая нанимать наемников, а по весне мы (постараюсь отмазаться от прямого участия – ну зачем мне?) уже отправимся освобождать мать городов русских.

– Киев – город русский, – почти без раздумий ответил Иван Васильевич. – Союзы вы в праве заключать какие угодно, хоть широкие, хоть узкие, – насмешливо ухмыльнулся. – Мы в чужие договоры не вмешиваемся, но от памяти и Веры своей отказываться не станем. Ни по просьбе, ни по угрозе.

Поляк вместо поклона кивнул: считай объявление войны, можно немножко вылезти за пределы протокола, оставив после себя максимально неприятное послевкусие:

– Мы передадим слово Государя Московского Его величеству. Благодарим вас за радушный прием.

– Доброго пути, – добродушно пожелал им Иван Васильевич.

Глава 7

А может и не зря я здесь время трачу – когда за иностранцами закрылась дверь, Государь тут же решил организовать экспресс-планерку:

– Братья мои, лучшие умы Руси Святой! Не хочет Сигизмунд по воле доброй нашу землю отдавать, хочет и дальше католическим сапогом попирать Православный люд. Выбора иного, кроме как мечом и огнем древний Киев освободить да к Руси прирезать, у нас нет.

Царь сделал паузу, окинув взором наши внимательные лица:

– Вижу, несогласных с оным нет здесь, – удовлетворенно кивнул. – Чума сейчас мешает Сигизмунду войска готовить да наемников с Запада нанимать. Однако после того, как уйдет болезнь, ливонцы с поляками сразу же примутся армию крепить да в одну державу объединяться. Ежели год мною на Соборе упомянутый им дать, многое они успеют. А ежели к исходу лета сего ударить, аккурат после чумы, дело обещает быть быстрым и славным.

Я подавил желание поморщиться. Знаем мы эти «маленькие победоносные», многократно в истории проходили. Да и сам «оригинальный» Иван в такую вляпался: Ливонский орден-то и без всякой чумы хирел да последние свои десятилетия доживал, но впряглись другие соседушки, и растянулась Ливонская война на три десятка лет, выпив из Руси все соки и заложив основу Смуте. Впрочем, здесь иная ситуация. Ведь иная же? Да точно иная.

– Посему спросить вас хочу, братья, – продолжил Царь. – Пойдут ли помещики да их боевые холопы в поход уже осенью сей? Не сошлются ли на усталость и дела свои, хозяйские?

Взгляд Царя остановился на Митрополите Макарии. В свете Высочайшего гнева, обрушившегося на Митрополита Киевского, Макарий за свою и своих людей карьеру спокоен: не видать киевским батюшкам после освобождения высоких постов, следовательно – конкуренции москвичам тоже не видать. А у конкретно Макария еще и очень хорошие шансы стать целым Патриархом есть.

– Для каждого воина Святой руси нет высшей доблести, чем древние русские земли в лоно Державы вернуть, – заявил Макарий.

Дальше – мнения воевод и высшей воинской аристократии:

– После такой великой победы грех на воззвание твое не ответить, Государь.

– Даже если иные ленивцы не придут, вместо них придут многие иные!

– Давно Киевская земля об освобождении молит, и мольбу сию каждый русич сердцем чует!

Единогласно, короче. А на меня-то зачем смотришь, твое величество? Я-то здесь причем? Может для разнообразия сами в поход, без меня бесполезного сходите? Ох, грехи мои тяжкие!

– Люди, что год с тобою по степям да морям ходили, вернулись с триумфом и трофеями богатыми. За тобой теперь в любую сторону мира земного они пойдут без раздумий, точно так же, как древние армии шли за победоносным Александром Македонским или Юлием Цезарем. Идти за тем, кому благоволит Господь – величайшая радость для всякого воина, – ничего не оставалось мне кроме как поддержать «генеральную линию».

И ни слова вранья – так ситуацию и вижу. Киев-то не настолько богат, как Царьград, и тупо ограбить его не получится – это же русская земля скоро будет, небольшая контрибуция это максимум – но о том, что с трофеями в этом походе ситуация будет сильно хуже войска узнают только по завершении кампании. Будет недовольный ропот, но бунта, конечно, не случится – просто придется немного мужикам по напоминать себе и друг дружке о сакральной миссии Православного люда. Ну и Сигизмунда в случае быстрого решения киевского вопроса можно будет неплохо на бабки выставить: русская армия-то, ежели «маленькая победоносная» по плану пойдет, достаточно сил сохранит, чтобы в случае несговорчивости польского короля дальше пойти…

– Великая радость на душу мою снисходит, когда вижу я единство в помыслах наше, – изобразил радость Иван Васильевич. – Одно мы с вами дело делаем, одну Русь Святую, Господом в руки наши переданную, крепим да ширим, ибо оплот Веры Истинной на земле бренной ныне один остался. Вокруг нас – враги-иноверцы, которые, если слабину дадим, Русь огнем и мечом в пыль обратить захотят, дабы перед своими ложными богами выслужиться и мир весь в бесовщину и скотство ввергнуть!

И вообще лучше торт вместе есть, чем дерьмо по одиночке, ага. Благостно так-то на самом деле, когда рейтинг Царя лучше всякой дружины от нехорошего его обороняет, и супротив никто и пискнуть не посмеет.

Завершив толкать возвышенную речь, Иван Васильевич велел кинуть клич о сборе войск к началу сентября (как раз хватит) и отпустил нас по своим делам, заодно отправившись по собственным. Пора мне на кухню Государеву отправляться, ценные руководящие инструкции придумывать.

На кухне людей хватало и без меня. Не один большой зал, как в монастыре, Государева кухня занимает, а целую вереницу разноразмерных помещений. Везде – дружинники из «избранной тысячи», самые надежные и трижды перепроверенные: следят, чтобы не потравили Государя с Государыней, их гостей и дворцовых работников, со стола Государева имеющие право питаться.

Новые печки здесь уже освоили, перестроили и окна.

– Уже хорошо, – увидев это, буркнул я себе под нос.

Но в целом впечатление от первого же кухонного зала такое себе: грязновато, пованивает, и даже беглого короткого взгляда хватает, чтобы мой опыт скривился и подсказал мне вывод – хаоса и простоев здесь слишком много, и это потребно исправить. Еще на пирах Царевых я успел заметить, что некоторые, как бы одинаковые блюда, по вкусу разнятся, а значит с технологическими картами здесь тоже беда: как Бог на душу положит готовят. Для дома родного и себя любимого с семьёю такой подход хорош, но здесь у нас вообще-то производство, а ему жизненно необходимо однообразие и стремящаяся к ста процентам воспроизводимость.

О моем назначении и как я выгляжу при Дворе знают уже все, поэтому, оторвавшись от надзора за персоналом, ко мне подбежали и поклонились трое одетых в «робы» очень хорошего серого сукна старших поваров.

– Меня Гелием Далматовичем Палеологом зовут, – чисто ради формальностей представился я. – Отец мой – прославленный повар из Царьграда, который передал мне толику своей кухонной мудрости. Ныне все монастыри Святой Руси по моим придумкам и рецептам работают, и видят в том благо и правду. Государь оказал мне огромную милость, доверив разобраться со своей кухней. Сегодня ничего не меняем – пир, вижу, готовится, и влезать сейчас неправильно. Представьтесь, друзья.

– Илья Кузьмич, – представился главный среди главных. – Общий порядок держу, за печами и хлебом приглядываю.

Хлеб – всему голова, и на кухне это работает сейчас нагляднее всего. Седой, коренастый мужик лет пятидесяти с хвостиком, руки здоровенные как коряги. Смотрит на меня спокойно: всю жизнь на кухне Государевой провел, всякое видел, и ничему уже удивляться не способен.

– Матвей Немчин, – представился второй, сухощавый, самый чистый из троицы и тоже седой, но помоложе. – Слежу за мясом и блюдами из оного.

«Немчин» – формальное отчество-фамилия для потомка пришедшего на Русь работать иностранца. Раз «Матвей», значит семья его натурализовалась.

– Станислав Янович, – представился третий. – Соусы, похлебки и иные жидкие яства.

Поляк получается. Самый молодой из тройки, едва за тридцать ему, глаза живые, бегают, но не от попытки утаить нехорошее, а из желания увидеть как можно больше. Любопытство не порок.

– Идемте осматривать хозяйство, – велел я, и мы двинулись сквозь череду кухонных помещений.

– Здесь с завтрашнего дня только разделка, – принялся я «нарезать» зоны. – Никаких мисок с готовым, никаких тряпок. Матвей, сие на тебе.

– Все по воле твоей, Гелий Далматович, – поклонился Немчин.

Еще бы «не по воле» – прямой приказ Государя подчиняться мне без споров и аргументов типа «предки так не делали» не оставляет поварам простора для диверсий и выпендрежа.

Смотрел я не на приготовляемую еду, а на людей и инвентарь – так можно увидеть гораздо больше. Ох мельтешат… И без того для казны пиры Государевы нагрузка немалая, а эти еще и человеко-часы жгут в холостую да часть продуктов без толку чисто из-за путаницы переводят.

– Горшки подписывать потребно, который для чего, – выдал я следующий наказ. – Кто перепутает потом – сам пускай бурду и ест, покуда горшок не опустеет. Илья Кузьмич, тож тебе подписи поручаю.

– Не все поварята да нарезальщики читать умеют, – заметил он.

– Пускай учатся или какие-нибудь картинки придумайте, в дополнение к надписям, – отмахнулся я. – Сколько продуктов из-за того, что кто-то горшки перепутал гробите? И врать не вздумай! – придавил главного повара взглядом.

Поежившись, он ответил:

– Не так чтобы много – горшок-другой разик в три дня, не более.

– Это сразу кажется, будто не много, – заявил я. – Один горшок давай возьмем, по самой малой твоей цифре. Получается – два горшка в седмицу. Восемь – в месяц. Почти сотня – в годину. Понимаешь, Илья Кузьмич? Народ на Руси скромно живет, голодает в годины неурожайные, а вы – сотню горшков с добротной, достойной Государева стола пищей гноите.

– Понимаю, Гелий Далматович, – поклонился главный повар. – Большой расход выходит, грешный. Подпишем горшки все сразу как пир готовить закончим.

– Добро, – кивнул я, им пошли дальше, «нарезая» зоны, планируя полочки с инвентарем и прочие придумки.

– Завтра с утречка приду, проверю, – пообещал я. – А сейчас к работе возвращайтесь, пир не ждет.

Троица вернулась к надзору за своими участками ответственности, а я еще с часик побродил по кухне, стоя у работников над душой и оценивая их реакцию на это. Плохая реакция – трясутся мужики так, словно не прямыми должностными обязанностями заняты, а чем-то нехорошим, оплеух ждут. Не виню – привыкли ко время от времени валящимся на голову неприятностям, Государева кухня-то место повышенной опасности, и при любой непонятной болезни кого-нибудь с нее питающегося приходят дружинники с ответственными лицами, проводить следственные действия на тему потенциального отравления.

Когда львиная доля блюд благополучно поступила «в зону выдачи», которую и без меня (то есть благодаря мне, но не при личном участии) местные осилили организовать, я собрался уходить с прицелом переодеться к празднику в выделенным мне Государем прямо в Кремле апартаментах, но тут в кухню вошла женщина. Судя по одежде – из девиц дворцовых, состоящих при «ближних боярынях», актуального времени аналога «фрейлин» Государыни.

Она с поклоном прошла мимо стоящего у выхода меня и прошла в дверной проем, двинувшись по кухне дальше. В голове мелькнуло «надо бы посторонним доступ запретить сюда, мало ли чего», а ноги будто сами двинулись за гостьей – интересно посмотреть, чего ей надо.

Девица остановилась у покрывающего почти готовые блюда соусами поляка:

– Алла Степановна перед пиром просили ее угостить, дабы на пиру кушать изящно и без жадности, – сообщила она Станиславу Яновичу.

Кричать в детстве и юношестве любила, видимо – голос низкий, как при сорванных связках. Второй вариант – «прокурила», но курения как такового на Руси ныне, слава Богу, не существует.

– Танечка! – оживился поляк, не замечая подглядывающих из-за косяка открытой двери нас с Тимофеем. – Танюшка! – аккуратно поставив на стол соусницу с кисточкой, он попытался обнять гостью. – Неужто заскучала ты и Аллу Степановну попросила себя до меня послать?

У нас здесь любовь, и я этим глубоко возмущен – на кухне такому точно не место! Сейчас еще немного на проявление польских чувство посмотрю, а потом выдам моральных люлей.

Девица ловко, явно не первый раз, увернулась от загребущих лап повара.

– Танечка, – с сальной улыбкой повторил Станислав. – Ну чего ты так холодно? «Алла Степановна, пир…». Мы же с тобой не чужие люди. Знаешь же, что давно страсть к тебе питаю.

– Страсть – грех большой, Станислав Янович, – напомнила дама. – А любви и желания меня замуж взять в тебе я не вижу. Я здесь только просьбу передать. Молю тебя – уйми страсть свою, да руки прибери – я честная женщина.

Поляк сделал шаг вперед, девица – шажок назад, но дальше ей отступать некуда: за спиной стол с готовыми блюдами.

– Тьфу, срамота, – тихонько выразил свое мнение Тимофей.

– Срамота, – согласился я с ним.

– Да передашь, передашь, – заверил повар, продолжая наступление. – Ох и строгая, ты, Танюшка, да по глазам вижу, люб я тебе. А жениться… А может и поженимся, только блюдо-то пробовать сперва положено…

Он дал волю рукам, обняв пытающуюся вырваться Татьяну, и левая рука его опустилась прямо туда, куда дамы не нравящихся или хотя бы не заплативших людей обычно не пускают.

– Та…ня? – на лице поляка появилось предельное удивление. – Это чего это у тебя?

Так…

– Отстань, кобель похотливый! – взвизгнула Татьяна и влепила Станиславу крепкую пощечину.

– Да ты же мужик переодетый! – вместе с пощечиной пришло к Станиславу понимание. – Шпион!!! – заорал он во весь голос.

Тимофей среагировал как надо – в пару прыжков достигнув цели, он отработанным приемом скрутил «девицу» и грубо уложил ее лицом в пол, придавив поясницу коленом и зафиксировав руки.

– У-би-ва-ют!!! – завизжал в пол средневековый транссексуал.

Тьфу, мерзость какая!

– Тимофей, ну-ка проверь промежность, – велел я, подходя к суете.

В помещение тем временем забегали кухонные работники, вооруженные ножами, сковородками и скалками, а вместе с ними – дружина.

– Там же уд срамной, Гелий Далматович, – жалобно попросил Тимофей спасти его от греха.

– Значит ты проверь! – велел я кухонному дружиннику.

– Пущай Станислав трогает, ему не впервой! – гоготнул слышавший происходящее из соседнего помещения он.

Неподчинение приказам Палеолога – это печально, но, во-первых командовать полноценно я дружинниками права не имею, а во-вторых понять мужиков можно: очень, очень не хочется уд чужой трогать, потом свои же коллеги до смерти ржать будут. И вообще грех большой – Садом и Гоморра так в пепел обратились.

– Раздеть тогда, – велел я.

– У-би-ва-юют!!! – продолжал визжать так комично спалившийся шпион, пока Тимофей не заткнул его пощечиной, не прерывая поднимания объекта на ноги.

– Я ни словом ни духом, Гелий Далматович! – упал на колени Станислав. – Вот те крест! – перекрестился правильно, по-нашему.

Православный получается.

– Разберемся, – пообещал я ему.

Дружинники тем временем нещадно рвали одежду на куски. Когда нашим глазам предстала волосатая, совершенно мужская грудь, а на пол упали тряпочные мячики, ранее исполнявшие роль накладной груди, я решил, что достаточно.

– Никиту Романовича зовите, – отправил я дружинника за начальником личной охраны Царя.

Суета в Кремле – прямая его зона ответственности.

– На кого работаешь и чего замышлял? – спросил я шпиона.

Лицо с тонкими чертами идеально выбрито, брови частично выщипаны, на щеках – румяна, волосы свои, длинные, в косу собраны. Идеально, прости-Господи, сырье для переодевания в девку. А мне ведь и в голову не приходило, что в эти времена кто-то догадается вот такую вот «даму» к самой Государыне подослать!

– Ни на кого, и зла не помышлял, боярин! – соврал задержанный. – Грешен я, ох грешен, – изобразил горечь, добавив голосу раскаяния. – В девку мне переодеваться ух сладко!

Ага, просто безобидный извращенец, верим. Забив на попытки допросить шпиона – на то умельцы найдутся, и не завидую я сейчас «трансу», прямиком в пыточный подвал отправится – я принялся купировать возможные дальнейшие проблемы с чужаками:

– Отныне на кухню никого, кроме работников и приглядывающих за ними дружинников не пущать, ежели не будет на то специального указа! К концу седмицы повелеваю устроить систему пропускную. Каждый работник и каждый заступающий на дежурство дружинник должен специальную бумагу получить, с подтверждением его право на кухне находиться! В пропуске – имя да короткое описание внешности, дабы дружинники, что на входе станут, сразу могли понять, что бумагу сию ее хозяин кому другому не передал.

И вообще надо к Государю на поклон идти, масштабировать пропускную систему на весь Кремль. И КГБ какое-нибудь формировать нужно – мир развивается и усложняется, и учета с контролем надо бы прибавить.

Глава 8

Приняли меня в рабочем кабинете – «мыслильне» Царя. Сам он сидел за столом и параллельно моему приему перебирал бумаги. Сакральный статус Ивана Васильевича тянет за собой большой пласт «протоколов», поэтому приставленной к его столу ножки «т», в отличие от столов многих чиновников и хозяев больших коммерческих предприятий, здесь не имелось: даже в таком формате сидеть с Помазанником за одним столом мало кому можно, особо – в «мыслильне». Зато люди не столь сакрального ранга такую обновку освоить успели чисто на основании рассказов о том, как у меня устроено – тем, кто лично у меня в гостях был, такое тоже «неуместно». Ну а что, решение-то удобное, следовательно – напрашивающееся.

Государыня сидела по правую руку от Царя с деревянными пяльцами и иголкой с ниткой в руках. Рукоделием заниматься изволит. Они часто вот так, вдвоем, время проводят, потому что хорошая, любящая семья.

– Простите, Государь и Государыня, за вести дурные, с кухни моим заботам порученной принесенные. Виноват я перед вами, не доглядел.

И что, что первый день? Зона ответственности моя, значит мне и докладывать да последствия разгребать. Остается уповать на понимание Ивана Васильевича.

– Что там? – спросил Царь, отложив бумаги и посмотрев на меня.

Я рассказал, добавив, что Никита Романович уже предпринимает следственные действия, и выразив свое личное мнение, что повар-поляк здесь не при чем – напротив, пусть и комично, но помог шпиона поймать, а значит было был не лишним Станислава Яновича из-под этих самых «следственных действий» вынуть – очень они для организма вредны.

– Никита разберется, – придержал гуманизм Иван Васильевич. – Может это он увидал, что ты за ними подглядываешь, вот комедию и разыграл. Поляк же, даром что Православный.

Прости, Станислав, я сделал для тебя все, что мог.

– Таньку знаешь? – спросил Царь супругу.

– Как выглядела, Гелий? – спросила она меня.

Я рассказал, как смог.

– Таковой не видала, – призналась Царица.

– Никита обещался «Танек» пересчитать, – поведал я.

– Подождем, – решил Государь. – Ну-ка, Гелий, сядь сюда, – указал на диванчик слева от себя. – Держи, – выдал мне десяток берестяных листов. – Сосчитай-ка, прикинь, сколь своровали.

В смысле «сосчитай и прикинь»? А «черную» бухгалтерию выдать? А хоть какие-то дополнительные сведения? Ох, грехи мои тяжкие. Ладно, посмотрим…

Проглядев исписанные разным, но неизменно аккуратным почерком листочки-ведомости, в целом-то связанные с моими новыми обязанностями – отчет о закупках продуктов для Государевой кухни – я на чистой логике и опыте работы с закупками собственными, монастырскими да личной кулинарно-купеческой «чуйке» выявил слабые места. Воры – не дураки, и прятали свои «схемки» как могли, но и для того, чтобы их раскрыть целый я не нужен: достаточно было бы опытного в делах бухгалтерских дьяка. Ох не думаю, что Царь бумажки такого уровня лично разбирать должен. Полагаю, образовались они здесь за то время, что я ждал «одобрямса» на свой запрос о личном приеме.

Сигнал мне – «вот здесь, Гелий, будь добр тож порядок навести». Тяжело без трудовых договоров, блин, мне бы конкретный список обязанностей и понятные KPI навроде тех, что в моем поместье нынче существуют. Нет, я бы в бухгалтерию обязательно залез, не далее чем завтра, но намек Государев понял: давай-ка не только на блюда и их приготовление смотри, но и бери под контроль весь массив закупок. Да не вопрос – щас часть поставщиков за нечестность в «черные списки» внесем, предварительно оные изобретя, а потом часть товаропотока на себя и нравящихся мне людей переключим. По цене чуть-чуть, прямо вот совсем немножко, выше рыночной: элитные ингредиенты же Царская кухня потребляет, повышенной экологической чистоты (ха!), а не первое что на прилавках нашлось. Я на таких тупых и очевидных схемках «зарабатывать» отказываюсь принципиально, я умнее буду.

– Нашел пару странностей, – негромко воззвал я ко вниманию вернувшегося ко своим бумагам Ивана Васильевича.

Не отвлекаясь, он махнул рукой – давай, мол.

– Соли закупают больше, чем надо, – взялся я за дело. – Вот здесь – «для засолки мяса». Таким объемом можно солонины для осады многомесячной насолить, а мясца закуплено как в сильно постные месяцы. Ежели вся «лишняя» соль на складе при кухне не сыщется, стало быть продают ее на сторону. Проверю сие. Второе – коням овса покупается да отпускается столько, сколько они съесть не могут: брюхо лопнет. Получается минимум две части овса из трех в сумах закупщиков да отпускальщиков растворяется. А здесь еще и сена на корм закупают прилично…

– Добро! – с неожиданной улыбкой перебил меня Царь, пошерудил руками по столу, собрав пугающе-толстую пачку берестяных грамоток и подвинул ко мне. – Сие тож погляди. Золотая у тебя голова, Гелий, – добавил похвалу. – Даниле потом расскажешь, кто у нас здесь не по чину берет.

«Брать»-то, прости-Господи, можно, но «по чину». Данила упомянутый, например, «брать» может от души, полными горстями, ибо человек при Дворе один из важнейших, а вот закупщики кухонные (не сами повара, кстати, другие люди сим занимаются) зарвались, и кто-то может свою карьеру закончить даже не в яме, а на колу. Тюрьмы, и даже зоны рабочие – это удовольствие для относительно благополучных, не чета этим, времен: даже жидкой баландой из перемерзшей картошки и гнилой селедки кормить зэка весьма накладно, если не направлять его на социально-значимые работы. Об этом мы с «избранниками» немножко говорили, но в силу малого приоритета здесь пока конь не валялся.

– Все сделаю, Государь, – пообещал я.

И врагов этим себе наживу. Ох, грехи мои тяжкие, ну почему нельзя мне разрешить в Мытищах безвылазно сидеть? Я лет так за пять, блин, первую в истории человечества железнодорожную ветку от себя до Кремля проложу, неужели это не настолько важно, как примитивное, довольно мелкое причем, кухонное воровство⁈ Ладно, ветку я и так проложу, поместье и без меня на совесть пашет.

А ведь это скорее всего тестовое задание, справившись с которым я получу приказ разобраться вообще со всей дворцовой бухгалтерией. Объем работы колоссальный, но я с ним справлюсь. Проблема здесь в другом: когда я наведу порядок, у меня СТОЛЬКО врагов появится, что единственной для меня защитой будет сам Государь. Хитер Иван Васильевич, разделяет и властвует. Ох, грехи мои тяжкие!

От нечего делать я начал копаться в бумагах прямо здесь, выпросив у Государя кусочек угля для пометок. Десять минут моей работы здесь – десяток сломанных жизней где-то там. На кто виноват, что ты – ворюга, который считает себя достаточно умным, чтобы вот здесь считать казенное добро «возами», а «утрушать», «усышивать» и «гноить» уже мешками? А сколько мешков в тех возах было? Ох, деятели, блин! Аргументы «все так делают» и «не мы такие, жизнь такая», я, конечно, и сам люблю, но они никого не оправдывают.

О, здесь тоже «левак» в единицах измерения спрятали. Полагаю, любимая «схемка», стало быть ее первым делом запретить и потребно: считать добро отныне лучше всего в килограммах, все равно скоро на метрическую (в этой истории – «русскую») систему мер и весов переходить, с казны прямо и начнем, а поставщики пускай подстраиваются: даже без откатиков и «левака» на госзаказах сидеть очень приятно, у меня однажды в той жизни получилось, три долгих года хлебушек с булками в школы, детсады и прочее поставлял на всю область нашу, горя не знал, а потом сменился чиновник, и столько у меня «откатить» попросил, что даже моя больная совесть не выдержала.

Следующий набор документов вверг меня в уныние: вот бы в рублевом эквиваленте все сразу считалось, а не поштучно! И вообще, каким боком брони с седлами к кухне относятся? Ладно, Государь поручил, значит нужно разгребать – начальству-то оно всегда виднее. Ну-ка… Ох, грязь какая! Да тут по складам десятку бригад надо бегать, сличать, а не вот так, по бумажкам… Но кое-что вижу:

– Государь, прости, что от дум отвлекаю снова. Вот здесь, гляди… – показал Ивану Васильевичу. – Сперва – арматура целиком учитывается, а здесь вот, отдельно панцири, шлемы да наручи с прочим. Стало быть либо битым доспех пришел, пришлось часть его в переплавку да ремонт пускать, а части годные учитывать, либо намеренно доспех разбили, часть продали, а остальное – в казну. Панцирей как будто шибко меньше, чем прочего.

Самая дорогая часть так-то.

– Ну хитрецы! – даже восхитился Государь. – Ну умельцы!

– А здесь… – указал на другую строчку. – Принято в казну «седло степное, простое», сиречь – без украшений. А здесь вот – «накладки седельные, серебряные». Уж не с седла ли того украшения содрали? Седло с украшениями-то дороже стоит, нежели по отдельности все

– Хитры, но Грек мой умнее, – сделал вывод Царь.

– Благодарю за похвалу твою, Государь, – поклонился я. – А здесь вот самое интересное, ключик этакий к тому, что ранее озвучил, – показал Ивану Васильевичу следующий берестяной свиток. – В идеале трофей такой путь проделывает: поле боя али казна того, кто выкуп платит, затем обоз, после – приказ, и, в конце, казна. А здесь путь усложнился под благовидным предлогом: из источника трофей в обоз поступает, затем – в ремонтные мастерские, и только после в приказ и казну. Все эти доспехи да седла украшенные после «ремонта» оборачиваются седлами простыми и уже не доспехом, а частями оного. В казну, стало быть, кладется в «облегченном», удешевленном виде, а самое лучшее до казны, уверен, не добирается вовсе.

– Гляди как о добре нашем заботятся, – улыбнулся Иван Васильевич Государыне. – Не сразу в казну передают, а сперва чинят со всем усердием. Серебро с золотом-то седло утяжеляют, и толку с такого, получается, казне меньше, нежели с простого.

– Забота такая хуже лютой ненависти, – фыркнула Царица.

– И часть украшений еще честь по чести в списочки вносят, – продолжил иронично умиляться Царь. – Смотри, мол, Государь надёжа, все у нас до пуговки мелкой сосчитано!

– За время пути от Царьграда до Столицы, полагаю, не меньше трети «растеряли», – заметил я.

– Да какая там «треть»? – скривился Иван Васильевич. – Хорошо, если эту «треть» наоборот – до казны довезли! – вздохнув и успокаивающе потерев лицо руками, он велел мне. – Занимайся, Гелий, мне вместе с Данилою потом все сразу целиком и доложите.

«Не трать мое время на фигню и не множь мои горести». Понял, замолкаю, с поклоном возвращаюсь к бумагам. Еще десяток минут спустя стало ясно – Государь закинул мне еще то «ассорти». Вот эта береста, например, посвящена тем далеким временам, когда русская армия шла к Астрахани после «деблокады» монастыря, а мы с Царем и иными занимались делами в Москве. Конкретно эти вот пять свитков относятся к артиллерии, точнее – ее логистике.

В рамках ныне отмененных «налогов трудом» крестьяне из деревень привлекались к перетаскиванию пушек по окрестностям своей деревни. Проделанный нами путь в памяти отложился не целиком, но некоторые топонимы я слышу впервые. Так, а почему в «мыслильне» Государевой подробной карты врученных ему Господом земель на стене нет? Как дети малые, ей-Богу.

– Государь, – тихонько, виноватым тоном, спросил я.

– Да, Гелий? – подчеркнуто-внимательно посмотрел он на меня.

Раздражается.

– Карту Руси нужно, у меня в Мытищах есть, но не ехать же за ней, – склонив голову, попросил я.

Раздраженно громыхнув ящиком стола, Царь бросил в меня тяжеленьким деревянным тубусом, добавив вопрос:

– Чего еще тебе от Государя надобно? Ты говори, не стесняйся!

– Благодарю тебя, Государь, за доверие твое, – низко поклонился я. – Не из озорства да желания навлечь на свою грешную голову гнев твой мешаю тебе, из одного лишь рвения как можно лучше приказ твой исполнить.