Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 348 страниц)

Глава 20

Напрасно надеялась татарва на темноту – вдоль стен у нас уже давненько освещение налажено, а теперь мы заготовили кучу факелов, кои будем бросать наружу, подсвечивая местность. В общем – лезущих степняков было видно, и единственное, о чем я сожалел, это то, что штурм снова был «круговым», а не направленным на «слабое место» и ворота. Впрочем, там пушечкам было чем заняться – малые степные силы пробовали на зуб и то, и другое.

Помогало нам и само небо – усеянное мириадами звезд и яркой луной оно конечно не превращало ночь в день, но ежели не лупить глаза в факел, а смотреть вдаль, черные, бегущие к поместью силуэты разобрать было можно. На двадцатой минуте штурма татарва смогла поиметь локальный успех, стрелами засыпав ополченцев на юго-юго-западном участке стены и при помощи лестницы начать забираться на стену. Я был недалеко, поэтому сразу направился туда с Климом, Тимофеем и Игорем – моя личная тройка телохранителей-гвардейцев, все в тяжелых доспехах, непросто происхождения ключник так и вовсе в доспехе позолоченном – мой подарок, закрепляющий лояльность Клима.

Здесь, на освещенной живым огнем закрепленного на высоком столбике (чтобы в глаза не бил) факела боевой площадке, я впервые ощутил на себе чужую кровь, «развалив» степняка саблей от ключицы до груди. Никакой жалости и рефлексии, только удовлетворенное щелканье мысленными счетами – еще один враг повержен – и удивление от того, насколько мощные удары я оказывается могу отвешивать. Не зря тренировался!

Наша четверка быстро порубала мечами забравшихся степняков – с одним я даже немного пофехтовал, было страшновато, но страх с лихвой перекрывало удивление от того, что фехтовать меня тоже успели научить неплохо, потому что на четвертом ударе мне удалось контратаковать, вонзив меч прямо в горло врага. Скрип металла по позвонкам передался моим рукам, и пришлось давить острый приступ тошноты.

Когда враги на стене кончились, Клим отобрал у замешкавшегося ополченца бердыш, смачно раскроил им грязную во всех смыслах бошку лезущего по лестнице степняка, и мы общими усилиями оттолкнули лестницу. Кризис так сказать временно миновал, но сам факт залезших на стену степняков мной был однозначно квалифицирован как «прецедент», то есть способное к воспроизводству явление.

– Горшки старого образца сюда! – велел я.

Щас будем жечь врага богомерзкого, ночью-то поди такое сразу все заметят, и получат удар по «морали». Пока Тимофей бегал за горшками – полста метров вправо, до ближайшего их склада около стены – мы успели опрокинуть еще одну лестницу и немного пострелять по лезущей татарве из луков. Плохо у них с командованием, зато хорошо со стадным инстинктом: лезут на этот вот участок стены с утроенной силой – у предыдущих же сюда забраться получилось, значит и у этих получится.

– Копитесь, маленькие, – ласково прошептал я степнякам и наклонился к ящику. – Ну-ка, братцы, прямо в ров бросаем.

Ров уже во многих местах свои свойства потерял, наполнившись трупами и тем самым облегчая татарве штурм. Сейчас это сработает нам на пользу – вонять будет страшно, зато пока не догорит одежда на трупах и частично сами трупы, вместо рва нас будет защищать стена огня.

Побросав горшки, мы сбросили вниз факел, и по душераздирающим воплям и метающимся во тьме «огненным столбам» подожженных степняков, от которых аки от прокаженных разбегались их братья по оружию, однозначно посчитали трату целого ящика оправданной.

Пламя сработало как и ожидалось – больше на этот сегмент стены татарва не лезла, а значит достаточно оставить здесь одного ополченца, чтобы кликнул, когда пламя погаснет, а степняки полезут снова. Вовремя – в сотне метров левее враг смог залезть на стену, и наша бравая четверка ломанулась туда на подмогу. По пути я отправил подвернувшегося ополченца передать всем оснащенным зажигательной смесью «постам» начать ею пользоваться – и так отбиваемся, но лично я уже жутко устал, а значит и другие не сильно лучше себя чувствуют. Пора эту партию переводить в эндшпиль.

Картина нашим глазам предстала удручающая: две лестницы удалось установить нападающим, а «держащие» этот сегмент ополченцы и командующий ими дружинник были мертвы. Погибли героически – с десяток степных трупов валялись на боевой площадке и со внутренней стороны двора. Не только наша четверка на подмогу подоспела, но и мужики с противоположной стороны – трое ополченцев отмахивались бердышами от удерживающей «плацдарм» пятерки врагов.

Добравшись в пару прыжков до степняков, Тимофей воткнул саблю в спину самого здоровенного врага. Судя по тому, как тот «стёк» со стены в забитый трупами ров, меч телохранителя попал прямо в сердце. Опередили меня и Игорь с Климом, «дыранув» спины еще двоих врагов. Клим справился отлично – «его» степняк сразу помер, а вот удар молодого Игоря куда надо не попал – разбойник заорал, посмотрел на нас и заорал снова, но уже словами на своем наречии. Тройка выживших степняков сплотилась спина к спине, а им помогли четверо забравшихся по лестницам. Зажатые с двух сторон степняки мотали нам нервы добрые пару минут, пока бердыши ополченцев не проломили двоим головы. Я со «своим» степняком фехтовал долго, до тех пор, пока он не оступился и не полетел со стены внутрь поместья. Дел наворотить не успеет – внутренний периметр тоже без присмотра моих воинов не остался, и степняка там быстренько прибили.

Устранив «плацдарм», мы оттолкнули лестницы и закидали пытающихся установить их снова степняков огненными горшками. Еще один участок стены временно обезопашен. Других прорывов в «моей» половине стен не наблюдается, а судя по отсутствию вестей на Данилиной половине тоже все нормально. Можно сунуть меч в ножны и взяться за лук, но это актуально для ближников – у меня другое дело есть.

Оставив Игоря с Климом стрелять в степняков, мы с Тимофеем споро добрались до «химической избы». Здесь нашелся Иван – на интеллигентном «алхимике» броня смотрелась как седло на корове.

– Готово все, Гелий Далматович, – указал он на ящики с горшками «истинного греческого огня» и машинально потер синяк при взгляде на Тимофея.

Такая вот нехитрая, но очень результативная педагогика.

– Отлично! – одобрил я и взялся за ручку ящика. – Берись, – велел Ивану. – Остальные ящики по местам, братцы, – скомандовал прикомандированным к высокотехнологичному оружию ополченцам.

Тимофей из нас троих самый умелый воин, поэтому лучше на всякий случай сохранять его руки свободными. Мы с «алхимиком» вытащили ящик на двор, я немного покрутил башкой, оценивая положение дел на видимых частях стен и прислушиваясь к обрывком криков защитников. Нормально, оборона ведется в рабочем режиме, «плацдармов» новых не видать.

– Идем, – направился я к югу.

Там основная масса степняков копится, из лагеря своего полевого поганого подтягиваются. Бочка и доска здесь приготовлены заранее – пришло время испытать новое оружие на «тылах» противника. Я волнуюсь, а степнякам вскоре придется испугаться – одно дело когда пламя вдоль стены загорается, а другое – когда прилетает прямо с небес. Некоторая «пристрелка» нами проведена, поэтому я аккуратно – очень опасная смесь же – взял горшочек из ящика и установил в «гнездо» на лежащей на земле части доски.

– Давай, Тимофей, – дал отмашку телохранителю.

Он подпрыгнул и приземлился на противоположную часть доски. Горшочек взмыл в небеса и направился к степнякам. Следом полетело остальное содержимое ящика, и после этого мы направились на стену, посмотреть на результат. Он оказался отличным – метрах этак в тридцати от рва пылала земля, а по ней метались горящие степняки. Окружающие разбойники от живых факелов разбегались как – правильно! – от огня. Отлично!

– Господи, страх-то какой! – перекрестился интеллигентный Иван, убоявшись дела рук наших.

Страшно, согласен, но перспектива подохнуть страшной смертью всем поместьем лично мне кажется гораздо страшнее.

– К другой позиции! – придал я направление нашей тройке.

Процедуру повторили трижды, и это сломало метафорический хребет врагу – пылающий в десятке мест ров и «пристенные» подельнички помножились на страх получить порцию огня на голову прямо в относительно безопасном тылу, и степняки обратились в бегство.

Попытаются ли снова или Девлет Гирей смирится с поражением и попытается уйти восвояси с остатками армии и в относительном порядке? Отправлять дружинников в погоню сейчас чистая авантюра – третий штурм даже без счета и «на выпуклый глаз» стоил степнякам больше жизней, чем первый и второй вместе взятые, но степняков все еще гораздо больше, чем нас.

Послюнявив палец, я поднял его в воздух, чтобы проверить направление ветра, ухмыльнулся своей глупости – этот способ никогда мне не помогал – и просто посмотрел на пламя ближайшего факела. Жаль, но ветер дует совсем не туда, куда нужно. Ничего, ветер имеет свойство меняться, на всякий случай подготовим еще одно «вундерваффе».

– Пошли фонарикам фитиль удлинять, – махнул я рукой Ивану.

Придется «на выпуклый глаз» корректировать систему сброса – имеющейся до «ставки» Девлет Гирея не хватит. Ничего, с Божьей помощью справимся!

Глава 21

Едва мы с Иваном «допилили» первый горшочек со средством доставки и решили идти с ним на стену для проверочного запуска, как до нас донеслась благая весть, произнесенная многими наполненными робкой надеждой, неуверенными голосами:

– Неужто уходят?

– Это чего это?

– Победа?

– От трех тыщ отбились, слава Богу!

– Аккуратненько ставим, – скомандовал я Ивану. – Матвей, последи, чтобы никто не трогал, – попросил подвернувшегося ополченца.

– Слушаюсь, Гелий Далматович.

Мы с Иваном и Тимофеем споро добрались до стены и забрались наверх. Открывшаяся нашим глазам картина вызвала в душе ликование – татарва действительно уходила! Исполинская, сияющая мириадами огней «змея» ползла через рощицу и дальше, через поле, к полноценному лесу. Отступать по темноте без факелов такое себе удовольствие, вот татарва освещением и озаботилась.

Тряхнув головой, я аккуратно купировал желание пуститься в пляс с радостными воплями при помощи паранойи: как-то демонстративно татарва уходит, не дождавшись утра, и «пассивный урон» ей наносимый здесь не при чем – не добивает пушка до рощицы, а о средствах доставки греческого огня степняки не знают. Тут или инфу какую-то Девлет Гирей получил, навроде приближения русских воинов, либо специально потрудился вид полного и решительного отступления создать.

– Отбились, слава Богу! – перекрестился Иван.

– Господи, пусть это из-за скорой подмоги, – шепотом взмолился я и тоже перекрестился.

– Догнать бы, Гелий Давлатович! – нарисовался около меня Дмитрий.

Маньяк адреналиновый, блин.

– Кого догнать? – поднял я на него бровь. – Вот эту тыщонку врагов тремя десятками конников? Ты, Дмитрий, воин славный, но это не отвага будет, а чистое самоубийство. Грех большой. Ступай лучше самых уставших на отдых отправь, а остальные до поры на стенах пущай отдохнут. К Даниле пойду, там меня найдешь.

– Слушаюсь, – грустно ответил сотник.

– Не смурней! – хлопнул я его по наплечнику. – Покой нам только снится! – подбодрил поговоркой и направился к воротам, по пути велев Ивану. – Снеси огонек обратно от греха.

– Снесу, – пообещал он. – Не дай Бог пнет кто из скудоумия, – начал спускаться со стены, по пути предположив худшее.

Болезненное наказание за глупость будет, да еще и общеопасное.

С каждым моим шагом тело покидал часами копившийся адреналин, оставляя за собой чудовищную усталость, и мне стоило немалых трудов скрывать от радостных вассалов стремящиеся поникнуть плечи и подкашивающиеся ноги. Еще больших трудов стоили ответы на многочисленные вопросы с общим смыслом «мы что, реально от трехтысячного войска отбились?». Как будто отбились, но бдительности терять нельзя. Отдыхайте, братцы, но ухо держите востро, а арматуру в арсенал сдавать покуда обождите. И я разоблачаться обожду, даром что очень-очень хочется. Душит меня паранойя, в тугой узел внутренности сворачиваться заставляет. Господи, пусть она будет напрасной! Пусть степняки действительно свалят в эти свои степи, оставив нас в покое, а не провернут какую-нибудь военную хитрость!

Великие умы, как известно, мыслят в одном направлении, поэтому с Данилой мы встретились аккурат посерединке. Боярин с жизнерадостным хохотом сгреб меня в объятия и с лязгом постучал кольчужной перчаткой по спине:

– Победа, Гелий Далматович! Отстояли добро да людей твоих, самого Девлет Гирея как трусливого шакала прогнали!

Больше всего на свете мне хотелось разделить оптимизм Данилы и порадоваться победе вместе со всеми, но дурные предчувствия не желали меня покинуть.

– Прогнать – прогнали, да надолго ли? – не выдержав, поделился я опасениями. – Гляди как уходят: красиво, ярко, почти торжественно. Девлет Гирей-то поди многое от поражения такого потеряет, и так просто не сдался бы.

– Государь ему не простит, – кивнул Данила. – И прав ты – ой многое хан потеряет, как бы и не голову саму, да только степняки-то народишко трусливый. Сколь мы их здесь перебили? Ежели меньше тысячи, не быть мне более Захарьиным-Юрьевым! Всех, кому терять нечего было и кого заставить легко можно было – вон они, под стенами лежат, а при Девлет Гирее токмо знатные да уважаемые остались с ближними дружинами. Этих хан на штурм гнать не может, ибо не послушают его они. Одного-двух выпороть он может, а ежели сразу всех попробует, так его самого скрутят, – хохотнув, Данила добавил. – Представь как смешно бы было – принесли бы его, горемычного, в веревках, да купить предложили. Ты бы сколько за Девлет Гирея дал?

«Гроша ломаного не стоит» почти сорвалось с моих губ, но это так, остатки ненависти к врагу. На самом деле степняк ох какой знатный, да к тому же реальная историческая личность с точки зрения пришельца из будущего.

– Рублей двести, – пожал я плечами. – Работать он едва ли привык, значит руки из жопы. Получается – лишний нахлебник.

Данила загоготал, и смех его подхватили все, кто слышал наш разговор. Закончив ржать, боярин вытер выступившую слезинку и признался:

– Вот за это я тебя и люблю, Гелий Далматович – даже хана степного пахать заставить норовишь!

Народ посмеялся и этому, а я ответил:

– Ты мне тоже по сердцу, Данила Романович, о лучшем друге и наставнике и мечтать нельзя.

Это – не иллюстрация к басне «Кукушка и петух», а нормальное, как говорила молодежь в мои времена (ну как «молодежь», мужики средних лет если от возраста смерти моей мерить, чего там и как школьники говорили я и разобраться-то не пытался: знал, что один черт не получится), чисто пацанский обмен «респектом».

– Людей собрать нужно, с победою поздравить да о погибших погоревать, – шепнул мне «наставник». – Даже ежели вернутся степняки, сейчас людям твоим о том горевать не должно – заслужили отдых.

Я ответил мелким согласным кивком и отдал необходимые приказы – всем, за исключением дружинников-часовых (на то они и профессиональные воины чтоб во имя общей безопасности напрягаться), собраться на «центральной площади».

Наших падших по окончании штурма снесли туда же, а раненные неподалеку, в избе-лазарете. Отдельный человек отправился в монастырь просить у батюшки игумена выделить нам «отпевателя». Я не без оснований надеюсь, что придет сам Алексей – он же должен понимать, что мне сейчас к нему на ковер идти совсем не с руки, а о делах поговорить нужно.

Федька и Колька уже давненько овладели главным искусством слуги – оказываться рядом в нужный момент, поэтому я с их помощью быстренько привел себя в порядок: отмыл лицо и руки в бочке, а потом пацаны в четыре руки смыли кровь, грязь и копоть с моих доспехов. Параллельно я выслушивал отчеты десятников о потерях в живой силе и материальной части. Последние ну вообще не расстраивают, потому что починятся или соберутся заново, а вот точную копию погибшего человека покуда создавать мы не научились.

На площади, в пляшущем свете бензиновых лампадок и факелов, поблескивающий железными элементами броней и шеломами народ казался огромным единым механизмом. Отчасти так оно и есть – в одном поместье живем, и каждый свой вклад в его процветание носит. И только что наш организм крепко надавал по сусалам организму вражескому, в процессе навсегда утратив аж двенадцать драгоценных кусочков – вон они, под саванами на телегах под навесом лежат.

Есть и кусочки поврежденные – двадцать три, почти все «легкие» или «средние» с большими шансами на выживание и поправку, но ополченцу Семену отхватили руку по середину запястья, и только одному Господу ведомо, доживет ли он до седин. Отличный плотник был. «Был» исключительно потому, что одной рукой работать по профессии ему будет сложно. Ладно, главное чтоб выжил – я своих не бросаю, пристрою пострадавшего за други своя на теплое место.

– Ну что, братцы, – на последних остатках выносливости бодро начал я. – Помните, как третьего дня прямо здесь мы победу праздновали?

Реакция людей была разнообразной – от ироничного смеха до боязливых крестных знамений и сплевываний через левое плечо – не хотят вновь из-за праздничного стола на стены под стрелы степняков лезть.

– Помните, конечно, – продолжил я. – Ныне праздновать у нас с вами времени нет. Помолимся об убиенных братьях наших.

Помолились – первую скрипку играл я, и не постеснялся перечислить всех убитых по именам: своих я всех знаю, а имена семерки павших дружинников Данилы узнал только что, из отчетов.

– Теперь за выздоровление раненых помолимся, братцы, – продолжил я мрачный, лишенный энтузиазма в силу смертельной усталости, но при этом торжественный и искренний ритуал.

Помолились.

– А теперь снова то же, что и тогда скажу – горжусь безмерно честью плечом к плечу против врага лютого с такими храбрыми, добрыми и честными людьми стоять! – призвав на помощь остатки сил, с максимально доступной мне торжественностью и громкостью признался я. – Но, как уже говорил, праздновать времени нет. Близка черта Засечная, близка Степь проклятая. Ежели два раза к ряду враги приходили, стало быть однажды вновь нагрянут. Не хочу я более людей своих терять. И на людей Божьих, – указал в сторону монастыря. – Язычников проклятых приманивать тож не хочу. Знаю, устали вы, братцы, ибо подвиг великий нынешней ночью совершили, да некогда отдыхать. Слушайте наказ мой помещичий – пришло нам время покинуть земли эти. Собирайтесь, братцы. Всё, что можно, с собою заберем, а чего нельзя – бросим, авось сгодится кому. Слово мое даю вам – на новом месте заживем еще богаче, а поместье выстроим еще краше.

Заметив, что на «площадь» из-за угла жилого барака вышел сопровождаемый десятком монахов и воинов игумен, я не без облегчения закруглился:

– Но прежде чем к сборам приступать, помолимся вновь. Прошу тебя, батюшка Алексий, помолись с нами.

Командуй, батюшка, а я пока немного дух переведу – мне еще растения тепличные упаковывать да смеси горючие, не хочу такую ответственность ни на кого возлагать. Не из гордыни, а чтобы в случае гибели чего-то из перечисленного не приходилось винить никого, кроме себя – не хочу мужиков наказывать после настолько достойно выдержанных испытаний.

Глава 22

Горшки с ценнейшими растениями были аккуратно «притоплены» в покрывшем дно телеги сене. Трясется нынешний транспорт безбожно, конструкция примитивная: деревянные колеса насажены на деревянную ось и смазаны дегтем. В голове всплыли слова «рессоры» и «амортизаторы». О втором нынче я могу только мечтать, а первое, пусть и очень дорого будет, но сделать мы можем. Сделать и применить – например, соорудив качественную карету с рессорами и подарив ее Государю. Будучи представителем воинской аристократии, Иван Васильевич предпочитает ездить верхом, а во время публичных мероприятий в открытом транспорте, чтобы народ мог видеть своего Помазанника и испытывать от этого радость.

Ладно, это дела будущие, а сейчас нужно закончить упаковывание горшков, переложив их тем же сеном и натянуть на расположенные на бортах телеги палки кусок сермяги – так, чтобы грубая ткань не касалась нежных ростков.

– Знаю, Николай, что груз сей ты довезешь в целости и сохранности, ибо он – самое ценное из всего, что мы с собою забираем, – выдал напутствие вознице.

– Пуще живота своего беречь буду, Гелий Далматович, – поклонился он.

– Добро́, – кивнул я и пошел контролировать погрузку стекол на другую телегу.

Разобрали теплицу, бросать настолько ценную постройку никак нельзя – каждое стеклышко завернули в ткань и переложили той же соломою. Не «пупырка» упаковочная, но дело свое делает!

По всему поместью кипела суета: под теплым майским солнышком мои люди грузили на телеги добро и впрягали лошадок в хомуты. Китайское изобретение, кстати – многое они дали человечеству, и у меня на торговлю с Китаем некоторые планы есть: сейчас Сибирь замирят пассионарии, и я попробую снарядить в Китай караван-другой. Так-то товары тамошние у «перекупов» в центрах мировой торговли доступны – тот же шелк например – но получить собственный сухопутный торговый путь в те края стоит многого.

О, знакомое лицо из-за терема моего появилось!

– Здравствуй, батюшка, – поприветствовал я келаря Николая.

– Здравствуй, Гелий Далматович, – с грустной улыбкой поклонился он. – Собираетесь?

– Собираемся, – подтвердил я очевидное.

– Жаль с тобою расставаться, – вздохнул Николай.

– А мне-то как жаль уезжать, батюшка, – вздохнул и я, опустившись на скамеечку. – Меньше года с тобою и другими добрыми людьми рядышком прожил, а чувство такое, словно всю жизнь.

Усевшись рядом, батюшка поправил скуфью:

– Твоя правда. Уж и не представляю жизни без такого соседа, – вздохнув, приободрился и подбодрил меня. – Ничего, жизнь земная длинная, а жизнь Небесная и вовсе вечна – не здесь, так там свидимся.

– Обязательно свидимся, – с улыбкой согласился я. – Спасибо, батюшка Николай.

– За что? – удивился тот.

– За то, что тогда, в самом начале, руку сироте чужеземному протянул, поверил словам и замыслам моим.

– Да чего там, – широко улыбнувшись, поскромничал келарь. – Сразу видно было, что непрост ты, Гелий Далматович. Глупость, коварство да злобу в людях Господь не всегда сразу увидеть дозволяет, а вот ум да сердце доброе – их никак не подделаешь, особенно ежели бок о бок жить.

– Спасибо, – поблагодарил я Николая за приятные слова.

– Это я тебя благодарить должен – монастырь наш скудный да грешный взгляда Государя самого удостоился. Батюшка игумен письмо до этого всего… – указал в сторону стены, имея ввиду набеги степняков. – … Получил, Государь летом будущим на Астрахань идти сбирается, милость великую нам окажет по пути навестив и в храме нашем скромном помолившись.

Видимо Данила Ивану Васильевичу о повышенном уровне благодати в монастырском храме рассказал.

– Радостно, – признался я.

– Радостно, – согласился Николай.

Помолчали, глядя на сборы и думая о своем. О чем размышлял батюшка келарь – мне неведомо, а я радовался тому, что ни с кем не делился своей верой в то, что Астрахань уже взята – в моей голове, благодаря киноклассике и обывательскому интересу к истории они стоят прямо радом, а оказывается взята пока только Казань. Что ж, можно даже не желать Государю успеха в кампании – знаю, что она будет успешной. Но помолиться за жизни и здоровье русских воинов нужно будет обязательно. А еще обязательно нужно обзавестись актуальной картой Руси, ее соседей, и – желательно – известного человечеству мира. На последней я может быть даже чего-нибудь дорисую.

Из-за того же угла поместья вышел одетый в «гражданский», отороченный мехами красный кафтан и свою уморительную боярскую шапку Данила. Меч, однако, на поясе, как и пяток дружинников.

– Здравствуй, батюшка, – уважительно кивнул келарю боярин и уселся по другую руку от меня. – Года не прошло, а такую громадину отстроили, – поделился наблюдением. – И добра на полсотни телег нажили.

– На шестьдесят две, – поправил я. – Спасибо батюшке игумену и люду посадскому, продали свои.

Сильно переплатил, замаскировав таким образом благотворительность. Люди дома свои потеряли, скот, имущество – вообще все. А дома-то в основном старые были, три-четыре поколения семьи в них выросло, с гордостью рассказывая желающим, что еще прадед (который как и все прадеды из-за культа предков не нам, сирым да убогим, чета) дом сей своими руками построил. А теперь двора нет, припасы разграблены, поля потоптаны, скот который в монастырь перегнать не успели угнан али зарезан и сожран врагами – «фуражировка» вроде бы называется, то есть насильственное изъятие у мирных людей продуктов и таким образом обречение их на голодную смерть.

Не только продавцам телег денег дал, а вообще «на мир» полтысячи полновесных рублей оставил, на восстановление так сказать, да с просьбою батюшке игумену приглядеть, чтобы староста посадский, которому я «казну» и оставил, тратил деньги как надо, а не в меха себя да жену укутывал. Когда Силуан вернется из Владимира, пригляд удвоится, и мне от этого на душе спокойно.

А еще народ «всем миром» решил, что на старом месте им жить будет хуже, чем в поместье: жилые и производственные помещения, просторные свинарники с коровниками – все это останется, и я рад тому, что дело наших рук поможет людям, перед которыми я чувствую легкую вину. Именно легкую – так-то все претензии к степнякам да к себе самим: за те десятилетия, что существуют посад и монастырь, ничего не мешало самоорганизоваться, окружить дома хотя бы частоколом и хоть немного посопротивляться разбойникам. Но без меня набегов бы не было, и вот эту вину я искупил с лихвой.

– Ох и заживут теперь посадские, – улыбнулся Данила, словно прочитав мои мысли.

Совпадение.

– Не каждому дано так щедро жить – на память людям города дарить, – немного переиначил я советскую классику.

– Ладные вирши, – оценил келарь.

– А не гордыня ли? – с улыбкой – шутит – спросил боярин.

– Прости, Господи, меня грешного, – смиренно перекрестился я.

Друзья, товарищи, наемные работники и охрана, как и всегда, перекрестились со мной.

– А терем-то бабий какой ладный вышел бы, – вздохнул на выложенные из кирпичей стены первого этажа «дамского крыла».

Больше ничего сделать не успели, но достроить нужно: в терем свой никого из посадских я заселять не хочу, равно как и в дамский, потому что питаю полностью оправданные надежды как-нибудь приехать сюда повидаться с братией и посмотреть на обновленный посад. Будет мне резиденция.

– Занятно получается, – хохотнул я. – Бабы еще нет, а невзгоды из-за нее уже есть.

Посмеялись, и тут, со стороны ворот, прямо на лошади, к нам подъехал очень плохо выглядящий дружинник Андрей, в левом плече которого, между наплечником и налокотником, торчала стрела:

– Степняки идут! Многие тысячи! – наполненным паникой и страхом голосом прокричал он нам.

Что⁈

* * *

Даниле было страшно, и этот страх липкой, холодной субстанцией словно выливался и на меня. Мы стояли на стене поместья, и я не верил своим глазам, которые показывали мне даже не черную реку степняков, а самое настоящее море. Все южное направление, до самого горизонта, было наполнено врагами: поля, луга, рощицы – все они заполонили.

Уехать мы не успели – после обеда степняки нагрянули, аккурат под окончание сборов.

– Против этого мы в поместье не выстоим, – сделал я вывод.

Степняков даже считать пытаться не стану – и так видно, что «многие тысячи», а там, вдали, из леса на луг продолжают выезжать новые и новые татары.

Мои слова вошли в Данилины уши, но потребовалось добрых полминуты, чтобы боярин их осознал и рассеянно подтвердил:

– От такого в монастырь бежать не зазорно.

Перекрикивая сигналящие тревогу набат монастыря и нашу железяку, я велел десятникам скомандовать всем переезд под каменные стены монастыря. Хорошо, что пушки туда мы переправить успели заранее, а татарва покуда копится – если бы атаковали прямо с марша, пришлось бы нам бежать впопыхах, параллельно отмахиваясь от врагов.

– Ива-а-ан!!! – спускаясь со стены, призвал я «алхимика».

– Здесь, Гелий Далматович! – криком отозвался он и бегом выскочил из-за ближайшей избы.

– Идем, подарков степнякам оставим, – позвал я его.

Когда очень страшно, лучше всего заняться делами – глаза-то боятся, а руки делают. Пока мы добирались до телеге с горшками «греческого огня», мой приказ уходить успел облететь все поместье, и процесс начался – телеги и люди начали движение через связывающий нас с монастырем коридор. О, а Данила-то за нами поперся, тщетно пытаясь скрыть растерянно-напуганную мину на лице. Уверен, он за нами сам того не желая пошел, на потянувшемся к источнику спокойствия инстинкте.

Хрен там «спокойствия»! Там, за стенами, вокруг нас скапливается сама настоящая смерть – отбиться от такого даже при помощи каменных стен монастыря, полного комплекта его пушек с дружинниками и моих «козырей» физически невозможно! Единственная надежда – приход реально весомых сил, а в нашей ситуации, когда кажется, словно против нас поднялась вся Степь от мала до велика, таким может стать только регулярное Государево войско. Войско, которое придется собирать очень долго, а потом еще и сюда вести. Полагаю, в ближайшую неделю минимум нам «деблокада» не светит, а значит мы таки уперлись в ситуацию «наши не придут, потому что все „наши“ – это мы». К черту, не время и не место об этом сейчас думать – толку не будет, один вред сплошной. Смерти я не боюсь, потому что помирал уже, но вынужденно «бросать» этот мир, а тем более смотреть, как гибнут мои люди и те, к кому я успел привязаться всей душой, я не хочу настолько, что хоть плач. А плакать нельзя, потому что «мораль» окружающих от такого моментально уйдет в минуса.

– Прознала татарва о том, что уходить собираемся! – имитируя диалог с Данилой, на самом деле я громко обращался к окружающим – они этот разговор быстренько всем перескажут. – Пришли попрощаться! Не станем их обижать, на прощание в объятьях до смерти задушим! Ежели при стенах деревянных да недоделанных самому Девлет Гирею по роже надавали, с каменных да высоких-то и подавно!

Каким бы напуганным не был Данила, он оставался важным боярином, который привык думать не только о себе, но и о людях своих, поэтому, поняв, что я делаю, он подыграл:

– Было пять пушек, а теперь весь арсенал монастырский на татарву обрушим! Ух потеха будет! Стены высоки да крепки, арсеналы полны, а поскольку на монастырь Божий язычники проклятые полезут, стало быть сам Господь с нами на стенах его спина к спине стоять будет!

Умный Иван тоже понял, что мы с Данилой делаем, поэтому вместо «зарядки» моралью задрожал от страха – да, дорогой мой интеллигент, все ОЧЕНЬ плохо, но дрожь в ручках твоих нам сейчас не нужна: