Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Глава 20

Большое все-таки доверие ко мне питает Иван Васильевич. Не зря я репутацию свою приумножал, не зря новинками фонтанировал, не зря тысячи часов рассказывал Царю и «избранникам» интересности да полезности. Не только портом мне рулить дозволили, но еще и дали карт-бланш на все карантинные меры в целом. И очень хорошо, что припасов у нас минимум на два месяца полной изоляции хватит. Ежели, конечно, не шиковать, а грамотно ими распорядиться – так, чтобы люд был сыт, потому что голод организм ослабляет, что на руку любой болезни.

Запах уксуса за неделю стал привычным и уже не раздражал. Им пропитывали многое, включая льняные маски, закрывающие нос и рот. Выветривается быстро, приходится смачивать, но хорошо спасает от чумных микробов в воздухе.

Меня Господь от чумы уберег, но выпущенные грёбаным португальцем микроорганизмы делали свое черное дело. Сначала заболел алхимик Иван. За ним – трое моих дружинников, включая верного и дорогого мне чисто по-человечески Тимофея. Да все они мне дороги, никого терять не хочу – многие месяцы бок о бок жили, общими делами занимались, общались, и здесь никак душой не прикипеть не получится.

Цинично, но…

– «Господь кару наслал…»

– «Неужто за то, что от Цареграда Грек наш отказался?»

Такие, тихие и осторожные, но исправно доносимые моими людьми разговоры бродили по порту и, надо полагать, по остальному войску в первые дни. Потом, когда эпидемия набрала обороты, а до нас дошли новости о том, что в Цареграде чума лютует по всему городу, окрестностям и многим другим поселения Оттоманщины, разговоры стали вестись громче, приняв иной, полезный, прости-Господи, для нас смысл:

– «Отказался-то Грек, а гляди – чума его миновала. Государь – слыхали? – тож, слава Богу, здоров. Стало быть не их да нас грешных Господь покарал, а предателей Цареградских, от Веры истинной отвернувшихся».

Седьмой день карантина ныне. Мужикам я иное обещал, но обитатели тех складов, окруженных заборами «караван-сараев» и гостевых дворов, портовых казарм и сторожевых домов да пакгаузов с портовыми мастерскими – количество восстановленных и уцелевших после нашей атаки на флот Сулеймана построек в порту, слава Богу, позволило нам разместить двести шестьдесят человек, разделив их на плюс-минус десятки – мимо которых прошла болезнь с великой благодарностью ко мне радовались тому, что никто не гонит их из безопасного места. И серебро я им выдал, как обещал, но «сверхурочные» платить не стану – я им вообще-то жизнь спас.

Объясняться – ну как «объясняться», из-за разницы в ранге спрашивать с меня может только Государь, а вежливо просить – «избранники», просто очень сложно не рассказать сгорающему от болезни на глазах человеку, почему он должен помирать в грязном, сыром, холодном складе, едва-едва освещаемом проникающим через узкие, затянутые бычьими желудками окна светом. Точнее – в огороженном от здоровых (пока?) членов группы «сидельцев» закутке, где по соседству от купца Андрея, на тюфяке в метрах трех, метался и стонал в лишившей его сознания лихорадке шестнадцатилетний матрос с венгерского торгового судна.

«Красная зона», предназначенная для больных с жаром и бубонами.

Сказать, что Андрей плохо выглядел – ничего не сказать. Воняющий уксусом, дымом дающего скудное тепло очага и болезнью воздух наполнял его легкие едва ли на треть. Добротный некогда тюфяк насквозь пропитался потом, рвотой и кровью.

Рубаха из дорогого белого полотна потемнела и затвердела от засохших выделений. Это – единственная одежда, которая на нем имелась.

– Тафайте, – велел слугам пришедший со мной и парой телохранителей лекарь Ганс Краузе, низенький упитанный лысый тридцатипятилетний мужик, вполне годящийся в качестве иллюстрации понятия «преуспевающий бюргер».

Пара слуг, Петр и Федор, отточенными до автоматизма движениями подняли бедолагу-купца, сменили тюфяк, уложили на него кожаную «пеленку», сняли верхнюю одежду и принялись мыть Андрея теплой кипяченой водой и мылом. Купец от движений немного ментально выбрался из болезни и хрипло, тихо, с отчетливой безнадегой в голосе произнес, глядя на меня слезящимися, красными глазами:

– Помираю я, Гелий Далматович.

– Может помрешь, а может и нет, – ответил я. – Сей добрый муж, – указал на немца. – Хороший лекарь. Он бубоны твои вскроет и промоет, поможет телу твоему от грязи избавиться. Бульоном тебя кормим – он от обезвоживания спасает и силу телу с болезнью дает бороться. Молись, Андрей, и мы все за тебя помолимся – ежели будет на то воля Божия, жив останешься, да детям, внукам и правнукам рассказывать будешь, как саму Черную Смерть победил.

Моя спокойная, уверенная, размеренная речь возымела эффект – лицо купца расслабилось, в глазах мелькнула одна из главных для лечения любой потенциально смертельной болячки вещь – желание бороться и жить.

– Солнышко бы увидеть, – вздохнул он.

– Нельзя, Андрей, – мягко ответил я. – Не из злобы тебя сюда положили. Чума – страшная болезнь, и самое в ней ужасное – это прилипчивость к другим людям. Ты здесь не зря лежишь. Ты – стена, Андрей. Стена, что людей иных от болезни оберегает. Не токмо войско наше, но и всю Русь: ежели заболеют все, на Русь тож чума придет. А там – жена и детки твои с другими родичами. Не желаешь же им мучений таких же?

– Упаси Боже, – с видимым усилием Андрей перекрестился.

Не положено голышом-то, но для больных Церковь всегда послабления делает.

Купца домыли, уложили на свежий тюфяк. Доктор к этому времени успел приготовиться: достал из узелка скальпель, чистые тряпки (их дополнительно стерилизуем) и склянки. Новинка, на которую я возлагаю осторожные надежды: склянка со спиртом производства моей лаборатории. Есть склянка и другая – с уксусом, который тоже помогает убить ненужные микроорганизмы.

– Сейчас больно будет, Андрей. Очень. Дали бы мы вина тебе крепкого, чтобы забылся ты, но нельзя – ослабит оно тело твое. Придется потерпеть.

– Потерплю, Гелий Далматович, – смиренно согласился Андрей.

– Велика сила духа твоя, – отвесил я ему комплимент. – Помни – не зазря ты здесь страдаешь, а за то, чтобы род твой и вся Русь вместе с ним от болезни лютой не перемерли. Верь, Андрей, и молись.

– Верую, Гелий Далматович, – вновь перекрестился купец.

– Сожми субами, – выдал Андрею палочку немец.

Купец послушно ее прикусил.

Обработав руки, скальпель и «созревший», страшный бубон в паху Андрея с левой стороны спиртом, доктор сделал надрез, вызвав у купца мучительный стон.

– Карашо, все быть карашо, – тихо принялся успокаивать пациента доктор и начал выдавливать гной из бубона.

Не выдержав боли, купец дернулся, и слуги схватили его за ноги и руки, дав доктору продолжить работу.

Содержимое бубона вытекло на подложенную доктором тряпочку. Взяв склянку со спиртом, немец принялся поливать им рану. Вгрызшийся в палочку Андрей глухо кричал, пытался вырваться, но дело продолжало делаться. Чистая тряпочка легла на рану, сверху – тряпочка с уксусом.

– Молотец, – похвалил Андрея доктор.

Слуги без лишних напоминаний убрали в глиняный горшок с надписью «Опасно! Чумное!» «отработанные» тряпки и кожаную «пеленку». Туда же отправилась палка.

– Оттыхай теперь, – дал наказ пациенту доктор.

– Спасибо, – нашел в себе силы тихонько поблагодарить Андрей.

– Вернемся к тебе еще, – пообещал я. – Молись, да не забывай все, что тебе принесут, съесть. Знаю, что голода не чувствуешь, но через силу еду в себя запихивать нужно обязательно – телу нужны силы, чтобы с болезнью бороться.

– Все сделаю, Гелий Далматович, – пообещал купец. – Доброе сердце у тебя.

Это правда.

– Спасибо на добром слове.

Дальше мы вскрыли два бубона – в паху и в подмышке – бессознательному матросу. Горько, но я уже видел такое – у Андрея шансы есть, а матрос скорее всего умрет и будет похоронен на отшибе порта, в засыпанной известью могиле. Тридцать шесть человек уже там покоится, а конца эпидемии не видать. Помилуй нас всех, Господи.

Покинув «красную зону», мы пришли в зону обычную, где ныне обитает семь мужиков. Двое – всамделишные монголо-татары, один – мой так сказать соотечественник грек из тех, кто решил переехать из Царьграда. Сидят в карантине, и пока, слава Богу, не болеют.

– Крепитесь, друзья, – обратился я к ним. – К Рождеству (Православному очевидно) точно на свободу все выйдем. Всего ли хватает вам?

– Грех жаловаться, Гелий Далматович, – поклонился кузнец Василий, которого мы назначили главным в этой группе.

По праву сильного – могучие кулачищи Василия кого угодно убедят в необходимости карантина.

– Добро́, – кивнул я. – Помолитесь за Андрея и матросика, – кивнул на перегородку «красной зоны».

– Все время молимся, Гелий Далматович, – ответил кузнец.

Не врет и даже не преувеличивает – когда происходят настолько страшные вещи, а делать особо нечего, желание молиться усиливается: надежду молитва дает, а она, как ни странно, иммунитет усиливает.

Мы вышли из склада, дежурный дружинник закрыл за нами ворота и повесил на них замок. Очень стрессовая ситуация у нас тут, вдруг кто-нибудь «сломается» и попытается карантин нарушить.

Атмосфера в порту всю неделю стоит чудовищная. Бесконечная суета сотен людей осталась в прошлом, и над портом нависла тишина. Пустые улочки да переулки, стоящие в карантинном режиме корабли, патрули дружинников и стоящие у дверей построек дежурные. Посетив еще два склада и один рыбацкий домик, мы с доктором почистили бубоны еще девяти людям. Я мог бы в этом не участвовать, но моя репутация почти святого или как минимум Богом поцелованного реально помогает утешать и вселять надежду.

Закончив, мы всей нашей группой отправились «домой», в двухэтажный каменный домик, где раньше жили и работали собирающие пошлины с купцов мытари. Во дворе, в специальном огороженном досками закутке, мы разделись и при помощи слуг хорошенько вымылись. Старую одежду без сожалений сожжем – не стоят тряпки опасности заболеть. Многим почти насильное (старемся по-хорошему, с объяснениями и выдачей новых одежд, но жадность некоторых людей приводила к тумакам – если не доходит через голову, приходится вразумлять через печень)

Направляясь в дом, я пытался отвлечься от беспокойства за больных ближников. Да что там «ближников» – самых настоящих друзей. Настолько близких, на сколько позволяет разница в происхождении и статусе. Отвлекался я при помощи мыслей о Царьграде.

Новости оттуда приходили исправно вплоть до третьего дня карантина – прибывшие купцы криками со своего корабля ими делились.

Еще до чумы, сразу после возвращения Сулеймана домой, там начались «чистки», в ходе которых треть Высокой Порты лишилась должностей и голов. Параллельно Сулейман, как мы и предполагали, пытался заткнуть дыру в бюджете, утроив джизью и сверху объявив разовый налоговый сбор с христиан. Всех, включая католиков.

Разумеется, «сбор» проводился янычарами – насильно отбирали все ценное, что нашлось в доме. Пострадали и храмы – все христианские церкви подверглись настоящему грабежу: золотые изделия пускали в переплавку, драгоценные каменья с одежд и предметов нещадно сдирали. Даже с переплетов книг снимали золотые окантовки и те же камни.

А еще в Царьграде пару недель христиане страдали от погромов со стороны соседей-иноверцев. Сулейман на них закрывал глаза – сильно обиделся. Жаль ли мне цареградских христиан? Разумеется. Чувствую ли я за это все вину? Ну конечно нет.

Погромы закончились с началом эпидемии. Причиной ее стало большое количество степняков, которые сбежали на Оттоманщину. Десятки тысяч «беженцев» заполонили улочки и подходы к мечетям – сильно не всем удалось найти работу, остальным пришлось довольствоваться жизнью побирающегося бомжа. Любит чума скученность населения.

Как только чума набрала обороты, в запертом на карантин дворцовом комплексе случилось страшное – решив, что во всем виноват Сулейман, его сын, Селим II, вместе с перепуганными чистками остатками Высокой Порты провернул государственный переворот. Сулейман по легенде умер от чумы, но во время похорон никто не увидел на трупе ее следов. Не увидели и ран – отравили бедолагу, об этом весь Царьград знает.

Короче – очень плохо сейчас Оттоманщине, очень много негативного на нее свалилось. Сама чума, как и предполагалось, по общему мнению подданных султана, наслана Господом в качестве кары за то, что христиане отказались переехать на Русь. Вывоз святынь в этом контексте перестал считаться грабежом и начал восприниматься как перенос Православной столицы. Сильно, очень сильно христиане тамошние жалеют, что отказались переехать.

Поразительно – всего один человек в моем лице и парочка новинок: греческий огонь да шары воздушные, так сильно повлияли на мир. Туркам теперь очень долго придется оправляться от «черной полосы», и им будет не до войны с Русью за новые ее территории. Насчет Крыма Государь крепко думает – лет пять, а то и десять, Оттоманщина будет не в силах вернуть его под свой контроль, а европейские соседи с настолько мощной русской армией воевать не хотят от слова «совсем». Шутка ли – меньше чем за год аки асфальтовый каток прошлись по двум государствам (ну и что, что степного типа? Степняки не только Руси проблемы причиняли, и даже совсем западные монархи знают, что сил у Орд было много), а потом, уничтожив турецкий флот и разбив армию Сулеймана, доплыли аж до Царьграда, взяв колоссальную добычу, которая сильно поможет Руси пережить начинающиеся с этого, 1557 года, неурожайные годы. Да и в целом награбленное (честно награбленное, по праву сильного, через военные действия) позволит Руси выйти на новый уровень развития. Когда казна ломится от серебра и золота, сделать это легко.

Глубоко вздохнув, я забрался на крылечко, дежурный дружинник открыл дверь, и я с тяжелым сердцем вошел в сени, затем – в гостиную. Тепло у нас здесь, «голландки» трудятся на совесть, и их во всех моих жилищах строят в первую очередь. Дверь слева заставила меня перекреститься и прочитать тихую молитву за здравие. Доктор, даром что немец, вторил мне – Православие принял недавно, впечатлившись успехами Ивана Васильевича.

В комнате было прохладно – печь не топится, бычий желудок на окне закрывает проем не целиком, чтобы воздух был посвежее. Нагой Тимофей спал на нормальной кровати, пропитывая потом тюфяк и одеяло. Бубоны его мы обработали вчера, а сейчас надо сделать перевязку.

– Тимофей, – тихонько обратился я к спящему телохранителю.

Он – воин, поэтому даже сейчас, страдая от температуры и боли, он меня услышал и проснулся.

– Как ты? – спросил я, подходя ближе.

Немец тем временем велел слугам протереть спиртом стол, чтобы разложить на нем инвентарь.

– Жив, и слава Богу, – перекрестился телохранитель.

Слуги сняли с него одеяло, и доктор подошел, чтобы осмотреть потемневшие, пропитавшиеся сукровицей, гноем и потом повязки в паху и под правой подмышкой.

– Не зря резали, получается, раз живой, – добавил он.

Не спеша перевязывать пациента, доктор проверил его лоб тыльной стороной ладони:

– Жар меньше, – порадовал меня новостью.

– Слава Богу, – перекрестился я на Красный угол.

Далее доктор прислонил ухо к груди Тимофея, а я подумал о том, что надо бы «изобрести» стетоскоп, параллельно разговаривая с другом:

– Сильный ты, Тимофей. Самой Черной Смерти по жопе надавал.

Шутки про табуированные части тела всегда работают, поэтому телохранитель тихо, потому что болезнь забрала все его силы, рассмеялся, вызвав у продолжающего слушать грудь Ганса.

– Нет смех! Нет разговор! – второй запрет был обращен ко мне. – Мешает слушать! Я считать удары сердца. Теперь сызнова.

– Буду лежать тихо, – заверил Тимофей.

Я смиренно замолчал, не мешая доктору делать свою работу. Через пару минут тишины Ганс порадовал еще одной новостью:

– Сердце лучше. Нет хрипы. Нет кровь в легкие.

– Слава Богу, – одновременно перекрестились мы с Тимофеем.

Темная, заполнившая всю душу тень немного посторонилась, впустив лучики надежды. «Перед смертью пациентам нередко становится лучше», – мелькнула в голове противная мысль, и я поспешил загнать ее поглубже. Спаси и сохрани, Господи!

Глава 21

К десятому дню карантина, внеся в специальную тетрадку имена ушедших, а в другую – выживших, я сравнил оба списка с тетрадкой третьей, куда записывал тех пациентов, которых регулярно посещал сам. Много мужиков, а я – один. Технически возможно обойти вообще всех, но… Но мне, чего уж грех таить, страшно. Да, я не заразился, значит нужные антитела в моем организме или тупо крепкий иммунитет у меня есть, но нельзя бесконечно дразнить бродячего пса: рано или поздно он укусит. Вот из страха я всех и не обхожу, ограничившись «опытной группой» в виде списка номер три.

Нехитрые расчеты привели к результату, от которого я поморщился: выживаемость среди посещаемых мной чуть ли не в три раза выше, чем среди других больных. Новость-то радостная, но морщусь я из-за того, что придется мне теперь вообще по всем ходить: больно наглядная статистика получилась, и в ее свете трусости я себе не прощу. Если мои разговоры, внимание и пригляд (совсем не нужный, потому что доктора и так все отлично делают) за процедурами дают такой результат, у меня больше нет права выбирать к кому идти, а к кому – нет.

Среди выживших – гарантированно выживших! – оба моих друга, Тимофей и Иван. Оба продолжают отлеживаться и набираться сил, но лихорадка отступила, бубоны не лезут, а главное – вернулся аппетит. Это наполняет меня радостью, которая, прости-Господи, не шибко-то меркнет от гибели двух моих дружинников из «ближнего контура» и тройки дружинников из «дальнего». Мужиков жаль, молюсь за их души истово, но друзья – это одно, а телохранители – совсем другое.

Всего в портовой зоне заболело чуть больше половины, не считая тех, кто заперт на кораблях – там болеют почти все, и мне до них, прости-Господи, дела нет, ибо они купцы чужеземные, сиречь – бизнесмены. Кто сказал, что в бизнесе рисковать приходится лишь капиталами? Часто и саму жизнь на кон ставить приходится. А еще зол я – за каким хреном чуму к нам везли⁈ Знали же, псы проклятые, точно знали о том, что не все на борту гладко: отдельные члены экипажа слегли с лихорадкой и обросли бубонами еще в море. Алчность, пофигизм и эгоизм – вот почему все они перлись сюда как мухи на мёд, и нам «подарочек» принесли. Пусть спасибо скажут за то, что бочонки с чистой кипяченой водой им на корабли шлюпками переправляем: у нас так-то есть полное моральное право тупо сжечь их нашим замечательным Греческим огнем.

Атмосфера в порту за эти дни изменилась. Исчезли даже тихие голоса, испарилась вызванная непривычным образом жизни, регулярная в первые дни, ругань. Работа для всех стала привычной, и лишних напоминаний и разборов не требовалось. Люди почти все время молчали, будто боясь разбудить даже не больных и спящих, но мертвых. Запахи дыма, миазмов и уксуса стали привычны настолько, что никто уже и внимания на них не обращал.

Мне и лекарям понятно, что первая, самая страшная волна уже схлынула, но говорить об этом людям я и сам не буду, и врачам строго-настрого запретил. Сейчас народ напуган и от этого дисциплинирован, что прямо сказывается на заболеваемости – в изрядную часть складов болезнь вообще не пробралась – а если рассказать им о том, что самое страшное позади, они расслабятся, и дисциплина пойдет по одному месту.

Общая летальность среди заболевших, если «смешать» обе, и соприкасавшуюся, и не соприкасавшуюся со мной группы, в районе сорока процентов в первую неделю была. За последние три дня – снизилась, и снижаться продолжит. Закрыв тетрадки и убрав их в запирающийся ящик стола, я велел Гришке нести мне «рабочую» одежду и свежую «маску» со склянкой уксуса: пришло время посетить вообще всех больных, доказав самому себе, что я не трус и вообще гуманист.

Следующую неделю я вставал с рассветом и ложился после заката, весь день ходя по порту от постройке к постройке. «Красные зоны» в первой половине дня, «желтые» – во второй, вечером – обход пока и уже здоровых. Нижняя половина лица от перманентного ношения уксусной маски высохла и облезла, то же самое было с руками, которым доставалось еще и спирту. Страх заболеть никуда не делся, но сделался привычным фоном жизни.

По истечении недели я с удовлетворением убедился в том, что мои усилия не пропали даром, а помогли спасти множество жизней. Великое благо, как ни крути, и спасибо Богу за то, насколько значимым источником надежды и уверенности в будущем я являюсь для окружающих. К этому моменту Тимофей окончательно окреп и составлял мне компанию на привычной своей должности ближайшего телохранителя.

Встал на ноги и Иван, влившись в коллектив лекарей. Смерть от порта отступала неохотно, время от времени совершая тактические контрнаступления, чтобы заразить кого-то еще, но – отступала, а впереди уже маячила полная победа. Здесь – что там с Русью не понятно, но там сейчас лютая зима, а значит пик эпидемии придется на нее. Очень, очень надеюсь на то, что Мытищи зараза обойдет стороной – замерщли и Клязьма, и Яуза, следовательно торговцы приходить будут только местные, русичи, без гостей из далеких и пораженных чумой земель.

Здешние, стоящие на рейде корабли, мы первые две недели не трогали вовсе. Кроме тех, которые не откликались на радостные вести лодочников, привезших еду и воду. Некому там откликнуться было. Заранее расспросив купцов, мы составили «накладные» с описанием грузов каждого корабля. Ежели там что-то ОЧЕНЬ полезное, приходилось отправлять людей разгружать судно. В пропитанным уксусом масках, с наказом после каждой «ходки» протирать руки спиртом, а главное – стараться избегать контактов с трупами. Грузчиков набирали в основном из переболевших либо людей вроде меня – с хорошим иммунитетом, доказанным сидением в «желтой» зоне неподалеку от больного. А если корабль привез банальные зерно (жаль его на самом деле, но это – тоже источник болезни, ибо где зерно, там и грызуны), доски, какие-нибудь гвозди да лопаты и прочие широко распространенные и имеющиеся у нас в достатке (но все равно бы купили, если бы не чума) товары, корабль буксировали далеко от других и сжигали огненной смесью «старого образца» – ее легче контролировать, потому что она нуждается в поджигании, а Греческий огонь вспыхивает сам, от контакта с воздухом.

Чума тем временем распространилась по всем городам и весям Оттоманской Империи и докатилась до Европы. Оттуда мы новости получаем быстрее и плотнее, чем с Родины. Все Средиземноморье нынче окутано карантином. Порты и бухты закрыты, ворота городов заперты, общество окутала жестокая – и правильная! – паранойя. Упаси Бог банальную простуду кого подхватить – с большой вероятностью бедолагу собственные же соседи прибьют да сожгут труп от греха подальше.

Я все-таки большую роль в минимизации последствий эпидемии сыграл: Европа знает об уксусе, уже давненько изобрела «птичьи маски» для чумных докторов, но соблюдение стерильности при помощи банального частого мытья с мылом и высокотехнологичной протирки спиртом для европейцев является неведомой и бессмысленной в их глазах технологией. А еще тамошний люд очень любит разбирать и наследовать имущество покойников, включая одежду – вплоть до той, в которой умер предыдущий хозяин. Сняв с трупа шмотки, их привычно стирают в ближайшей речке, смывая видимые глазу пот, кровь и гной, в лучшем случае «коптят» для изгнания блох, но микробы-то остаются…

Короче – что в Царьграде, что в Европе эпидемия Чумы приобрела привычный для Средневековья размах, унося в могилу десятки, а то и сотни тысяч людей. Очень густо населено благодатное Средиземноморье, и платит за это суровую цену. Сыграла свою роль и медлительность: правительства расчехляли выработанные еще в XIII-XIV веках «методички» по борьбе с Черной смертью при первых известиях об оной, но доходили-то эти известия до власть имущих сильно не сразу, и столь же не сразу до «мест» доходили приказы.

Доктора тамошние делали все то, что я во многом запретил своим, и чему научились во время получения образования: производили кровопускания и ставили пиявок, читали молитвы, окуривали помещения благовониями для борьбы с «миазмами» – считается, что вонища от больных и есть источник чумы, что, впрочем, не так уж далеко от истины: в список основных воздушно-капельный способ распространения не входит, но и этот механизм имеет место быть, но благовония дезинфекцией не являются – вскрывали бубоны грязными, в лучшем случае вытертыми чумазой тряпочкой или хотя бы прокаленными над огнем ножами, переходя от больного к больному, и промывали раны как правило обычной, некипяченой водой. В лучшем случае – вином. Даже мысли у них не возникает о существовании каких-то там «микроорганизмов», и винить их за это сложно: не видно их, не слышно, а еще бесконечно почитаемые предшественники и учителя ни слова о важности стерильности не говорили. Стало быть и не нужна.

Правительство Царьграда во главе с новым султаном покинуло город, что конечно не прибавило порядка и надежды его жителям. Мародерство, грабежи, погромы и прочие прелести полной парализации государственного аппарата помножились на чудовищный страх и вызванный им у многих людей поведенческий паттерн «умри ты сегодня, а я – завтра» и «сделаю все, что хочу, а там хоть трава не расти – все одно помирать придется».

Злодейства и несправедливость традиционно вершатся под покровом ночи, а днем улицы Царьграда пустеют: напуганные донельзя люди заперлись в домах, не забыв заколотить ставни на окнах и забаррикадироваться. Тишину дневных улиц нарушают только плач, стоны и православные с магометанскими молитвами. Последние звучат громче – имамы вещают с минаретов и вышек – но Веры больше в первых. Очень сильно молят христиане о прощении за то, что не ушли с истинным Православным Царем, но небеса, как и всегда, остаются глухи и немы. Неудивительно: свобода воли человеку дарована в полной мере, а если Он вмешиваться в судьбы людские будет, о какой свободе воли может идти речь?

Сначала в городе имелись похоронные команды, которые собирали мертвецов и с присутствием духовенства нужной конфессии хоронили за стенами Царьграда на нормальных кладбищах. Дальше, когда хаос набрал силу, покойников начали хоронить сами родственники. Из-за невозможности свободно перемещаться по улицам, часто хоронили прямо в огороде, саду, клумбе или вовсе под грунтовой дорогой. Многие из хоронящих болели сами, а еще не имели сил от голода или собственной болезни, поэтому тела закапывали неглубоко. Их раскапывали и жрали городские собаки. Скоро это станет очень большой проблемой – расплодятся пёсики из-за увеличения прости-Господи кормовой базы.

В провинциальных городах Оттоманской Империи было еще хуже: в Царьград пускали только самых везучих «беженцев», а остальным пришлось рассеяться по городам и весям. В провинции меньше лекарей – даже таких вот, которые не столько лечат, сколько калечат, но все равно вскрытый бубон, если не случится заражения из-за «многоразового» ножа, помогает вылечиться какому-то маленькому проценту больных – меньше санитарных норм, загажены реки в тех городах, что не находятся на берегу готового впитать любое количество нечистот моря. Но есть там и, прости-Господи, плюсы: в маленьких городках все знают всех, поэтому стресс и страх не успевшие заболеть либо выжившие вымещают так сказать централизованно, линчуя «одержимых джиннами/бесами», сочтенных сильно грешными и в суевериях да мракобесии своих убивали кошек. Прямо сейчас последствий последнего не чувствуется, но через месяцок-другой живодеры столкнутся со взрывным ростом популяции грызунов.

И, к великой моей грусти (но не чувства вины – не виноват я, «она сама пришла») – всюду по Оттоманской Империи происходят стычки между христианами и исламистами. Кровь льется рекой, а представители местной власти и призванные обеспечивать общественный порядок и свою монополию на насилие стражники с другими силовиками охотно примыкали и к линчеваниям, и к погромам со смертоубийством да грабежом. Хаос и смерть – вот так я бы кратко описал положение дел на Оттоманщине.

В Европе дела обстояли лучше, особенно в прибрежных торговых городах: количество денег в казне прямо сказывается на силе центральной власти. Венеция, Генуя, Неаполь, Марсель и прочие города закрылись от чужаков, но слишком поздно: чума уже попала за их стены. Вставшие на якорь подле этих городов корабли честно ждали конца карантина, но, пока экипаж болел, жадненькие купцы отправляли на суда грузчиков без всякой защиты, спеша выкупить товар и продать в три дорога.

Порядок, тем не менее, поддерживался: стража и похоронные команды днем и ночью патрулировали улицы, пресекая мародерство смертной казнью мародера прямо на месте, без суда и следствия, и стуча в двери домов. Если хозяева откликались, их спрашивали есть ли в доме покойники. Расставаться с трупами родственников порою не хотели, поэтому на всякий случай похоронные команды осматривали дома. Ну а если на стук никто не откликался… Понятно без лишних слов.

Только я считаю эпидемию не карой Божией сия эпидемия, а вполне закономерное последствие глобальных демографических сдвигов, инициированных нами. Тем не менее, перекладывать ответственность на самих Цареградцев получается удивительно легко: почему не переехали-то? Виноваты здесь и тамошние иерархи: если бы всё Православное духовенство, снизу доверху, с соответствующими воззваниями к пастве отправилось бы с нами, за ними неизбежно начался настоящий Православный Исход. А еще виноваты степняки: надо было осваивать нормальную оседлую жизнь, принимать Православие, да поступать на службу в русскую армию. И Сулейман виноват – лично с армией в Крым поплыл, пободаться с дерзким и многообещающим конкурентом за титул хозяина Римского наследия. И не факт, что «нулевым пациентом» вообще был степняк – может купец какой откуда-то привез, а усиленная «беженцами» плотность населения с антисанитарией просто немного ускорила распространение болезни.

Все вокруг виноваты, один я в белом пальто.