Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 139 (всего у книги 348 страниц)

– Скотину резать в такой праздничный день не грешно, – заметил Миколай.

Надеется, наивный, что мы сейчас просто уйдем. Не уйдем, но мне бы хотелось – я уже почти уверен в том, что мы найдем дальше, и нутро от этого скручивается в неприятный узел.

– Не грешно, – кивнул Царь. – Да только пирующих да радостных хозяев не видать. А ну-ка в тереме пошукайте, – махнул дружине.

– На терем другое решение суда нужно, – пискнул бургомистр.

– Так разве мешает кто? – удивился Государь.

Пока дружина с тараном направлялась к крыльцу, войт успел написать бумажку, лавники – единогласно принять, а бурмистр – завизировать. Смешно – де-юре процедура есть, а де-факто чистое самоуправство. Юридически законное, впрочем: Государева воля у нас считается вполне легитимным фактором.

Дружина вынесла дверь, и, лязгая железом, потекла внутрь. Вскоре до нас донеслись гневные и жалобные крики, стук, лязг, гулкие удары казенными сапогами в двери и прочая симфония штурма условно-вражеской собственности. Минуты через полторы после начала из окна второго этажа, громко распахнув ставни, свесился дружинник и оросил бревна стен содержимым желудка. Следом распахнулся еще пяток окон с те же итогом, а еще тройка дружинников выбежала на крыльцо, чтобы пачкать не стены, а травку.

– Не понравилось, стало быть, как скотину пан Корытский приготовил, – придавил взглядом съежившуюся администрацию Иван Васильевич. – Идемте-ка тоже отведаем. Ян Станиславыч, прошу, – велел бургомистру идти вперед.

Глава 10

Почти в каждом городе есть свои темные пятна. Двор Корытских в этом смысле даже не тьма, а настоящая бездна, тянущаяся вплоть до геенны огненной.

Регламент встречи окончательно полетел к черту, и администрации пришлось отправить гонцов, которые привели праздничную толпу туда, где ей совсем не место – на фоне наряженных, улыбающихся, шумных горожан с цветами спасенные из подвала терема четверо девочек лет пяти-шести, закутанные в одеяла сердобольными дружинниками и сразу же взятые под опеку нашими батюшками смотрелись особенно чуждо.

Лично мне тяжелее всего дались даже не девочки, которым была уготована участь умереть на жертвенном столе, а стоящие на полках в подвале «препараты» – детские части тел, органы и головы младенцев твари бережно хранили в замечательных стеклянных банках мытищинского производства.

Сидя на установленном в чистом углу двора Корытских складном стуле, я игнорировал радостный гомон за забором и уподабливался Государю в стремлении задавать духовнику риторические вопросы:

– Что за люди? Разве можно так? Еще и банки мои. Я же, батюшка, под варенье доброе их продаю. Под пищу! Считай – под саму жизнь, а твари эти, – скривился на сложенную из десятка связанных «человек» пирамиду. – Вон че творят!

– Нет вины твоей в сем, Гелий, – перекрестил меня сидящий по соседству батюшка Силуан.

Совсем старик уже, голова седая, но окруженные морщинами глаза смотрят со все той же, истовой, верой, которая, кажется, отгоняет от моего духовника все на свете хвори.

– Нет, – согласился я. – В огне моем – вина есть, как ни крути, но здесь – точно нет. Просто горько мне, батюшка.

Был такой отец Кабани у Стругацких в «Трудно быть богом», я теперь очень хорошо его понимаю. Понимаю, но не уважаю – отвечать за последствия дел своих нужно, а не ныть.

– Понимаю горечь твою, Гелий, – вздохнул Силуан. – Не люди здесь жили – бесы! – с отвращением посмотрел на терем.

– Свет истинный – Люцифер! – придавленный родственниками и подельниками к земле Станислав не мог кричать громко, но очень старался. – Он – владыка мира!

– Тьфу, бес! – перекрестился Силуан.

– Затки его, – попросил я дружинника из конвоя.

– Ща, – он подошел к Станиславу, для профилактики отвесил пинков лежащим на нем вповалку тварям и поставил ногу на затылок, вдавив рожу беса в землю.

– Спасибо, но следи, чтоб не помер, – поблагодарил я.

Суд будет – вон, выходят из терема бледные, пропотевшие, отчаянно крестящиеся и испачканные рвотой лучшие люди города. Если мне, насмотревшему и наслушавшемуся в моем времени такого, что вовсе людям видеть и слышать не нужно, поплохело, то что о них говорить? Да, страшные войны. Да, казни публичные. Но то – нормальные, неотъемлемые части жизни, а это – чистая тьма.

Вместе с администраторами вышел Государь. Тоже не очень-то жизнерадостно выглядит, но ему положено быть последним оплотом стойкости.

– Дети как? – спросил он первым делом ближайшего стрелецкого сотника, пока лучшие люди города рассыпались по двору и падали на колени в истовой молитве.

– У батюшек, Государь, – поклонился сотник.

– Полста людишек набрать, – указал Царь на выломанные ворота. – Когда уйдем – пущай посмотрят. Потом на площадь их.

– Да, Государь, – сотник с поклоном ушел отдавать команды.

– Ну что, Ян Станиславыч, – повысил голос Иван Васильевич, глядя на дрожащего и молящегося бургомистра. – Вперед ступай, на площадь, судилище готовь да колья ставь.

Раздавленный увиденным бургомистр не отреагировал, поэтому Государю пришлось сойти с крыльца и могучим ударом посоха в плечо опрокинуть вскрикнувшего от боли Яна на землю.

– А ну встань, дурак! – раздраженно рявкнул Государь.

Бургомистр подскочил и получил еще один удар – Царь ткнул его в солнечное сплетение навершием посоха. Ян вякнул и согнулся, схватившись за живот.

– Развел ересь! Детоубийцы недобрым под носом промышляют! Где этот, который квартальный⁈

– Вон он, Государь! – указал я на медленно пятящегося в тень терема Миколая.

Проглядеть вот такое, конечно, лучшему человеку квартала простительно, но с должности пан точно вылетит, а несколько воспитательных ударов посохом ему не повредит.

– Сюда иди, собака! – велел Миколаю Иван.

Пан уныло побрел, опустив голову.

– А ты чего встал⁈ – замахнулся Царь посохом на бургомистра. – А ну пшел!

– Слушаюсь, Государь! – пискнул Ян и побежал к воротам.

– Бегом! – рявкнул Царь на Миколая.

Тот ускорился, и наткнулся животом на ловко подставленное Иваном навершие:

– Кх-х! – согнулся пополам.

– Ты чем, падаль, смотрел? – спросил Иван и приголубил пана посохом по спине. – Или тоже делишками нечистыми промышлял⁈ – добавил уже упавшему и съежившемуся Миколаю еще пару раз.

– Помилуй, Государь! – взмолился пан. – Не видел, не слышал! Корытский, змея подлая, тварь нечестивая, виду не показывал!

– Зрячий, да не увидит! – ответил ему формулой Государь. – А вы чего встали⁈ – рявкнул на войта и лавников. – Какое без вас судилище⁈ Бегом на площадь! – для ускорения процесса приложил посохом по спине ближайшего лавника. – Тварей нечестивых – туда ж! – указал на пирамиду еретиков.

– Рад я, батюшка, – обратился я к Силуану. – Что не мне погань сию выкорчевывать. Не праздность сие, а радость за то, что Государь у нас на печке не лежит и руки пачкать не боится.

– Многие лета Ивану Васильевичу, – согласно кивнул и перекрестился духовник.

– Уходим! – скомандовал мне Государь.

Завернувшись в мантию, он стал похож на недовольного ворона, и мы с ним покинули двор. Проигнорировав неуместно-радостный (в наших глазах) люд, мы сели на лошадей и направились к рыночной площади. Оставшиеся за спинами дружинники грузили на лошадиные крупы еретиков и запускали в терем ручеек удивленных «свидетелей».

– Падаль! – ярился Иван Васильевич. – Хуже вши! Хуже червя!

– Нет в тварях зла, – согласился я.

– Такой мерзости отродясь не видал, – продолжил выговариваться Государь. – А ежели и там, – кивнул на восток, имея в виду Русь. – Такая ж падаль промышляет⁈ А ежели прямо в Москве⁈ – изо всех сил сжав зубы, он выдавил через них долгое, заставляющее покрыться мурашками спину. – Удавлю-ю-ю!!!

Впервые настолько разгневанным его вижу – оказывается, когда он пытался меня побить, даже не в полсилы злился. Страшно, и не только мне – мой и Государя духовники едут рядом, вжав головы в плечи, дружинники сплошь с каменными до омертвения лицами и словно стараются топать лошадиными копытами потише.

Государь сделал глубокий, с едва слышимым всхлипом, вдох, выдохнул и частично взял себя в руки, вновь получив возможность разговаривать:

– Вот ты, Гелий, машины в Мытищах своих по винтикам разбирать любишь, а это – младенцев!

– Грех непростительный, – согласился я. – Я за их душу молиться не стану, прости-Господи.

– Прости, Господи, – перекрестился в небо Государь.

Тоже молиться не станет, получается.

Когда мы прибыли на площадь, бургомистр уже вещал с украшенного цветами и ковром помоста, а неподалеку городская стража устанавливала колья на тяжелых деревянных подставках – каменная в Бресте площадь, поэтому вкопать колья не получится. А скорость их появления говорит о том, что администрация города к такому способу казни готовилась. Не конкретно под Корытских, а потому что предписано должностными инструкциями.

– Чудовищное зло узрели мы в тереме Корытских! Такое, что не описать словами! За всю жизнь не видывали мы настолько глубокой ереси!

Вроде на русском говорит, а вроде и нет. Диалект с примесями белорусского и украинского наречий, но понимаю хорошо. К Царю, кстати, бургомистр с чиновниками обращались на полностью русском наречии.

Бургомистр подал знак, и на помост вышли стражники, держащие в дрожащих руках банки с, прости-Господи, «препаратами». Мужикам тяжело: от содержимого отвернулись, зажмурились и, судя по движению губ, молятся.

– Младенцев и деток малых Корытские замучали, убили да на шматки порезали великое множество!

Народ подался к подиуму, а спустя пяток секунд первые ряды отхлынули обратно с криками ужаса и крестными знамениями. Дальше, волнами, начали откатывать те, кто смог протиснуться через первые ряды и увидеть содержимое банок, а среди молитв и ужаса начали звучать крики боли.

Кого-то точно затопчут.

Мы с Государем доехали до подиума по «коридору» из стражи и стрельцов со щитами – непоколебимый вал против людского моря – и Царь сразу же спешился и взошел по ступенькам. Дойдя до бургомистра, он изо всех сил грянул посохом, проломив доску, и рявкнул:

– Охолонули!!!

Опытные благодаря обилию массовых мероприятий в Москве стрельцы из дежурной десятки подкрепили приказ Государя почти синхронным залпом в небо.

Сработало – народ замер, и только стоны тех, кого успели потоптать, нарушали тишину.

– Велико зло, но соседей топтать негоже! – осудил толпу Государь.

Люди бросились поднимать упавших. Не потому, что Царя испугались, а потому что люди себе подобных без дела топтать обычно не любят.

– В такие времена, когда на Западе свирепствует война, а по землям Святой Руси бродят ереси, мы должны быть едины как никогда!.. – принялся толкать речь Иван Васильевич, медленно меряя подиум шагами и впечатывая посох в такт словам.

Говорил он минут десять, и закончил к моменту, когда на помосте сложили пирамиду из Корытских, а рядом с подиумом выстроились посеревшие, испачканные свидетели. Стрельцов вокруг прибавилось – погруженная Иваном Васильевичем в нужное состояние толпа была готова порвать еретиков в клочья без всякого суда.

За него городская администрация и принялась. Процедура – совсем не та имитация, что перед штурмом двора Корытских, а долгая, с выслушиванием двух десятков свидетелей и пышными речами войта с лавниками.

– … Единогласно приговариваются к казни через сажание на кол!

Долгий процесс послужил еще одной цели – народ успокоился, растерял кровожадность, и это придало казни ощущения не ярости, но воздаяния за страшные преступления.

А так хорошо день начинался.

* * *

За стенами терема Государь с дружиной, стражей, городской администрацией и жителями Бреста ходили по знатным дворам. Хозяева сами, без всяких разборок, судов, и даже ускоряя процесс пускали свидетелей к себе, чтобы показать отсутствие ересей, но меня в этом участвовать никто не заставлял, поэтому я придумал себе другое занятие.

Терем находится недалеко от рыночной площади. Его владелец – пан Мацей Острожецкий – шляхтич средней руки, который принял Православие с месяц назад, когда основные договоренности между Москвой и Брестом были уже достигнуты, и оставалось только ждать и готовиться.

В тереме пана воняет гарью от отсутствия нормальных печей, но в нем гораздо лучше, чем на площади, где до сих пор, спустя почти семь часов, раздаются стоны самых живучих еретиков. Сам пан присоединился к сомнительному веселью снаружи, а я занял его гостиную, чтобы встретиться со своими людьми, которые работали – и будут работать – в Бресте который год. Никакого шпионажа, никаких диверсий – просто я торгую чуть ли не со всем миром, и особенно «обжитыми» являются восточноевропейские территории.

Стол продиктован постом. Похлебка из сушеных грибов с луком и кореньями курится паром, гречневая каша сдобрена оливковым маслом, эти основные блюда окружали мисочки с солеными огурцами и квашеной капустой. На сладкое – медовые прянички и моченые яблочки. Напиток – один, но двух видов: пряный и сладкий квасы.

– Грех жаловаться, Гелий Далматович, – вещал Тихон Савельевич, де-факто главный мой торгпред в этих краях. – Никто нас и ранее не ущемлял, знали, чьим товаром торгуем, а теперича и вовсе заживем: много люда торгового на Запад перебралось, и из Бреста, и с округи.

– С лавкой на горбу не убежишь, продавали все, горемычные, в такой спешке и по таким ценам, словно не под руку русскую Брест переходит, а дотла сгореть собирается, – добавил Григорий Михайлович.

Он, в отличие от Тихона, не купец, а администратор – когда потребовалось открыть в Бресте филиал моей транспортной фирмы, кандидатуры лучше у нас не нашлось.

Третий гость – Левко (Лев), который в силу молодости пока по имени-отчеству зваться не заслужил, а однажды «дорастет» до Тихоновича. Помогает бездетному Тихону Савельевичу, и однажды унаследует капиталы. Младший сын конторщика, который работает на Тихона, поэтому грамотен, прилежен, но ранее совершенно бесперспективен в силу отсутствия надежды на наследство. Здесь ему быть не положено, но Тихон попросил – «прокачивает» пасынку авторитет с моей помощью.

– Закупились лавками стало быть? – попросил я подробностей.

– Закупились добро, Гелий Далматович, – ответил Тихон. – И не токмо ими, но и местами на рынках да теремами.

– И складами портовыми, – добавил важное Григорий. – И стругами, заблаговременно, благодаря письмецу твоему, Гелий Далматович, о том, что сбираетесь вы с Государем Жигмонда давить. С ними особо ладно вышло – все, кто с города сбегал, по воде выбирались, а струги свои мало у кого были.

Неплохо на аренде наварили. Даже интересно, насколько. Потом в бумагах посмотрю.

– Добро́, – похвалил я своих людей.

Хороший инсайд – процентов 80 успеха, но уметь прибавить к ним 20 оставшихся тоже надо уметь.

– Радуется душа моя вестям вашим, – продолжил я. – И пред собою видеть вас рад, братцы. Бумаги с товарами да деньгами – это хорошо, но покуда лично с человеком не поговоришь да хлеба не переломишь, все одно не то.

– Не то! – согласился Тихон.

– Не то, Гелий Далматович, – поддержал его Григорий.

А Левко кушает и молчит – не по годам ему в такие разговоры лезть.

– В прошлом году подумали мы с ближниками, и решили наградки учредить, – продолжил я. – Наши, внутренние. Веса у них за пределами Торгово-ремесленного дома Палеолога немного (вру, одна моя печать ох как много дверей открывает), и мериться ими с теми орденами, что Государь своим воинам на грудь вешает, нельзя. В какую сторону – не скажу, ибо дело торговое не столь заметно, как воинское, но было, есть и будет всегда, пережив любые войны. Гришка, – протянул руку, и помощник вложил в нее украшенную золотом, лакированную коробочку.

Положив ее перед собой, я снял крышку. На подушечке – три «висюльки» с моей печатью. На одной изображены весы, на одной части которых груда зерна, на другой – горка монет.

– За верную торговую службу и проявленное на ней купеческое чутье, награждаю тебя, Тихон Савельевич, медалью «Почетный купец». Подойди.

Тихон подошел, я встал со стула и повесил на грудь купца медаль.

– Спасибо, Гелий Далматович.

Радость в глазах Тихона огромна – кто там на кого работает и какими капиталами ворочает, конечно, важно, но это – не видно, а золотая медалька с печатью Палеологов – вот она.

Вторая медаль – с изображением телеги.

– Торговля была, есть и будет всегда, – повторил я. – Но без дорог, телег да стругов невозможна она. Подойди, Григорий Михайлович.

Он подошел.

– За верную службу, аккуратность в делах и прозорливость, награждаю тебя, Григорий Михайлович, почетной медалью «За рачение в перевозках».

– Спасибо, Гелий Далматович.

Пущай теперь спорят, чья медалька важнее: им – забава, мне – лояльность. Теперь медалька серебряная, с изображением книги.

– Подойди, Левко Тихонович, – подозвал я пацана.

Он подошел с удивлением на лице и на всякий случай низко поклонился.

– Сия медаль необычная, – обозначил я значимость. – Ее получают те твои сверстники в Мытищах…

Реакция в виде восхищенно округлившихся глаз на название моей «коренной» земли нынче общая для многих миллионов людей – «Мытищи» стали синонимом страны чудес, и несть числа небылицам, которые рассказывает о нас народ по городам и весям.

– … За прилежность в учебе и умении себя вести. На всей планете за оградою Мытищ такую медаль носить будешь ты один.

Пока, но Левко этого хватит с избытком.

– Медаль сию до восемнадцати годин носить можешь, а потом я на твои заслуги и проступки взгляну, и решу, достоин ли ты такой же медали золотой, как у твоего отца. Зовется она – «Юная кровь».

Название специально учитывает стремление подростков к громкому самовыражению. «Кровь» здесь в самый раз.

– Спасибо, Гелий Далматович.

Глава 11

Первые вести о действиях моих наемников добрались до нас в Люблине, в котором еретиков не нашлось, а потому никто не испортил праздник в честь присоединения города к Святой Руси. Долго письма добирались, зато сразу пакетом. Изучив, я собрал компиляцию цитат из писем командира и пошел с ней в городскую ратушу, поделиться с Иваном Васильевичем, Висковатым и воеводами.

За окном догорали остатки дня, праздничный гомон и запахи костров и выпечки доносились до нас через открытые окна. Государь – во главе большого стола бургомистра. Я – по правую руку, в начале успевшей приставиться ножки буквы «Т».

– Уважаемый Иоганн фон Траутенберг прислал отчет о первых успехах операции по приведению должников в чувства, – начал я, извлекая из опечатанного тубуса заполненный аккуратной латынью пергамент.

Хороший писарь у Иоганна.

– Милостью Божией твой верный слуга… – пропустил я вступление. – … Согласно договору, миром прошли через земли Габсбурга и обозначили начало кампании сожжением крепостей и деревень на пути к городу Быдгощ, придерживаясь земель клятвопреступников.

– «Клятвопреступников», – процитировал Царь. – Вишь, тоже тебя Антихристом не кличет, Гелий.

Воеводы и Висковатый заржали, я улыбнулся:

– И хорошо, стало быть видит вещи такими, какие они есть, – вернулся к письму. – Земли на границе оказались богаты и беспечны: деревни полны скота, амбары – зерна, а сторожевые башни – пьяницами и бездельниками.

– А у нас – шаром покати, – заметил Никита Романович.

– Зато потом все сразу возьмем, – нашел плюс Федор Андреевич.

Новому стрелецкому воеводе тридцать два года, у него кучерявая черная борода и традиционное для этой должности безродное происхождение.

– Первое столкновение произошло у местечка Жнин, – продолжил я. – Хозяин этих земель, пан Станислав Кжечковский, герба Порай, собрал до пяти сот конных. Они попытались преградить нам путь к городу, но после двух залпов из аркебуз и короткой атаки пикинеров его строй смешался. Сам пан, по рассказам, едва ушел с сотней людей, отступив к востоку. Земли его преданы огню, имение разграблено.

– И в сторону, где этакое непотребство творится, глупцы с добром и бегут, – вздохнул Иван Васильевич. – Почто ты так злобствуешь, Гелий?

– Европейско-наемнический способ войны, – пожал я плечами. – Я честно шляхту предупреждал, что если платить откажутся – будет так.

Страдает, как всегда, обычный люд, но я уже ничего, прости-Господи, не решаю – раньше надо было в скит лесной уходить, в самом начале.

– Другое столкновение мы имели у переправы через Нотець. Против нас встала хоругвь Яна Мостовского, герба Лелива, числом до шести сот. Сей, в отличие от первого, попытался по известным ему как хозяину сих мест переправам обойти наш обоз и ударить по тылу, но был своевременно замечен. Я велел развернуть две роты стрелков и дать залпы. Три пришлись на ближнюю дистанцию, а четвертый пришелся в хвост рассеявшейся и сбежавшей коннице. Конь Яна Мостовского был убит, а сам он со сломанной ногой найден нами. Рана оказалась слишком легкой для такого безбожника. Как повелевает договор, я отправил его с охраной в Вену.

– И зачем Фердинанду эти отбросы? – фыркнул Никита Романович.

– А чтобы на Русь когда время придет было идти сподручнее, – объяснил ему Государь.

Начальник охраны смущенно уставился в стол. Отправка пленных Фердинанду – одно из условий прохода наемников по его землям. Не обсудить такое с Царем я не мог, и Иван Васильевич, выслушав и одобрив, дал хитрый совет: отправлять Габсбургу шляхтичей помельче, а реально влиятельным лучше в плен не сдаваться.

– Третий бой нам попытался дать Миколай Домбровский, герба Радван. Людей он, как видно, собирал спешно, и даже его собственная хоругвь после первых залпов и гибели знаменосца начала отходить. Дабы умножить страх клятвопреступников, мы сожгли два укрепленных двора и реквизировали запасы.

– В целом прогулка веселее, чем у нас, – заметил Федор Андреевич.

– Упаси, Боже, от такого веселья, – перекрестился я.

Воинственные русичи хохотнули.

– Далее, до самого Быдгоща, сопротивления мы не встретили, как не встретили и добычи – крестьяне побросали дома и увели весь скот. У Быдгоща против нас вышел городской контингент, усиленный остатками вышеупомянутых хоругвей. Бой был скор, ибо люди их, уже испытанные прежними столкновениями, не имели охоты стоять до конца. После непродолжительной перестрелки и демонстрации решимости с нашей стороны, строй их поколебался и отступил в город. Далее, после краткого увещевания огнем, Быдгощ выразил готовность к переговорам. Согласно договору, половину полученного серебра и умелых в ремесле людей отправлю на Святую Русь по Балтике после того, как мы дойдем до Гданьска.

– И Империя у него «святая», и Русь, – умилился Государь.

– Работа такая, грешная, – перекрестился я за души наемников.

– Грешная, но нам, прости-Господи, на руку, – перекрестился Висковатый. – Выбора у шляхты не больно-то много, но Фердинанду придется приложить немало сил, чтобы убедить ее, будто настоящий враг – не тот, кто через владения Габсбурга разорению шляхетские земли придавать пришел, а Русь.

– Расстарается как следует, тут уж будь уверен, Иван Михайлович, – фыркнул Царь. – Если шляхту с запада в масле варить станут, а мы, с востока, милостями осыпать, все равно зуб точить на нас станут, а сапог лизать – Габсбургу. Кто там у тебя сбёг, Гелий?

– Казимеж Вержбицкий, – поморщился я. – Как Иоганн говорить любит – «герба Ястр…Ястжр…Ястржембец», тьфу ты! Послал-то Бог язык.

Поржали, и я добавил для ясности:

– Только не «сбёг», а хуже – деньги взял, работу не сделал.

– Говорил я Гелию, что все шляхтичи, кто под руку нашу перейти хотел, уже на Руси, – похвалился Иван Васильевич. – А иные наобещают с три короба, да только воевать за Жигмонда станут, али попросту дальше на запад сбегут. Казимеж сей тому пример – не шибко далеко от Жигмонда на пирах сидит, должен был стать Гелиевыми ушами, да передумал.

– Дорого заплатит за сие, – пообещал я. – Настолько падшую крысу я и у Фердинанда выторгую быстро – даже его любовь к предателям небезгранична.

И он все еще должен мне очень много денег. Настолько, что хоть самого Жигмонда мне продаст. Даже не обижаюсь, если честно – предатель априори тварь скользкая, и ждать от него верности попросту глупо. Но наказать за вероломство нужно обязательно.

– Я бы вообще шляхту перевешал да домой ушел, – выразил я свое личное мнение. – Коридор до Балтики догрыз, еще кусочек Киевского наследия прирезал – и хватит. Проблемные земли здесь, с дурачками родовитыми да крестьянами их, которые добро за повод к бунтам считают. Работы столько, что лучше бы Польша куском промеж тобой, Государь, да Фердинандом лежала.

– Просто ты любишь грабить, Гелий, – фыркнул Царь. – А своих будущих подданных грабить я не даю.

– Чем больше карликовых государств лежит между большими, тем больше пространства для игры, – парировал я.

Висковатый – по лицу вижу – со мной согласен, но озвучивать не станет.

– Я помню, насколько прав ты оказался во время Цареградского похода и киевской кампании, – кивнул Государь. – Но ежели раз в десяток лет отгрызать от поляков мелкие кусочки да грабить, в какой-то момент они могут разочароваться в своей шляхетской вольнице и попробовать сбиться в крепкое государство с большой армией. Как ты говоришь – «тенденция» уже очевидна.

– Очевидна, Государь, – вынужден был признать я.

Не хочется «доедать» слабых врагов, но история знает очень много примеров, когда слабость буквально за поколение-другое оборачивалась силой. И наоборот.

* * *

Первая половина перехода от Люблина до Жешува прошла настолько гладко, что, когда за полста километров до Жешува наш авангард отчитался о первых стычках с разъездами противника, мы вздохнули с облегчением. Враг невидимый и непонятно что замышляющий гораздо опаснее врага видимого и «читаемого»: теперь достаточно чуть уплотнить авангард и «подтянуть» обоз, заодно усилив его охрану. Успели вовремя – когда костяк армии миновал потенциально опасную рощицу, из нее на наш обоз попытались напрыгнуть шляхтичи, но были встречены разрозненным, но плотным огнем пищалей.

Столько, сколько за последние десятилетия намотала километров русская армия, пожалуй, не прошла ни одна другая – опыт наш почти беспрецедентен, и застать нас на марше врасплох из-за этого почти невозможно. А еще мы единственные, кто использует воздушные шары в качестве неотъемлемого элемента разведки. Один плывет над авангардом, другой – в центре армии, а третий тащит за собой по небу обоз. Высоко авиаторы сидят, далеко глядят!

Жешув с окрестностями оказались совершенно безлюдными. Высшее проявление нежелания шляхтичей и их податного населения (которое не спрашивают) не жить под русской рукой. Скот, вещи, частично ремесла – все это переправили ближе к столице. Согласно донесениям, шляхта во главе с Жигмондом дошла до ручки, загоняя всех мужчин от мала до велика «под ружье». Почти небывалое для средних веков явление стало возможным благодаря экзистенциальному характеру противостояния. Сам Жигмонд-то в «коренные» свои владения уйти может спокойно, а вот у шляхты такой возможности нет. Долгие годы тянула она из подданных последние соки, а теперь и саму жизнь в бою за свой гонор и положение положить требует. Как будто на пару веков вперед прыгнули, но не устелили путь под собой соответствующей идеологической обработкой. Но все равно неприятно – сколько-то пуль, ударов и внимания на себя «ополчение» оттянет. Да и бить его не хочется, если совсем честно – это же будущие налогоплательщики.

Выбор места генерального сражения в который уже раз за противником, и поэтому никого не смущает. По донесением дальних разъездов и наблюдателей с «авангардного» шара Жигмонд с войсками и ополчением встал на равнине к северу от Кракова, между Вислой и холмами.

Третье августа. С темно-синего неба ярко светит жаркое солнце. Ветра нет – хорошо для снарядов и «дирижаблей», но плохо для видимости: после первых залпов многим придется сражаться вслепую. Как обычно, русская армия подошла к позициям ночью, чтобы успеть встать и укрепиться. Поле боя не позволяет отправить к врагам засадный полк, поэтому придется обойтись без этой многократно воспетой классики.

Обе армии встали частично на наполовину убранных полях. Земля сухая, но по ней все равно неудобно ходить, и к потным от жары людям великолепно прилипает пыль. Русичи, как обычно, оживлены и скалятся в сторону противника, будучи полностью уверенны в своих силах. Во-первых, бивали и не таких, а во-вторых – бивали именно этих, и не раз! Нормальных войск у Жигмонда и десяти тысяч комбатантами не наберется, и даже их качество сомнительно – шляхта храбра, но хронически недисциплинированна.

Пока воинственные русичи раздували ноздри от уверенности в победе, я хандрил. В очередной раз: что я здесь делаю? Без меня разве не справятся? Эх, ладно – даст Бог, последний это поход на Речь Посполитую, а значит можно и потерпеть.

– Пойдем, сын, – махнул я рукой Уразу. – С шара посмотрим.

– Нет, отец, – покачал он головой. – Я с нашими в строй встану.

Вырос малыш.

– Ступай с Богом, – перекрестил я его и направился к шару один, отчаянно молясь за здоровье пасынка.

София меня с потрохами сожрет.