Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Глава 19

Держу РУС, веду его вперед и вниз, ловлю момент, когда ручка начнет подрагивать, предупреждая о мгновении до того, как самолет свалится в штопор. В моменте приходит осознание: а бой все-таки совсем не такой, каким я представлял его на земле.

Гораздо-гораздо тяжелее в плане напряжения и ответственности за ошибку. Даже мое наработанное годами спокойствие, такое чувство, проходится по грани. Но в то же время опасные моменты – это не поток, а волны. Даже без случайностей вроде заклинившей ленты пулемета сражение в воздухе разбивается на эпизоды.

Вот враг подбирает высоту и дистанцию, словно коршун, примеривающийся к добыче. Потом наскок – очередь, и мы расходимся каждый в свою сторону. Он пытается навязать свой рисунок боя, чтобы лишить даже возможности уклониться, пытается, но пока не показывает ничего неожиданного, чтобы я не смог это просчитать.

Уход, разрыв дистанции. А вот и совсем новый прием. Немец ушел на восток, перекрывая путь к отступлению, и начал набирать высоту. Все больше и больше, словно не заботясь, что я воспользуюсь моментом и сбегу. И он прав. У меня не осталось лишнего топлива, чтобы давать крюк через немецкий тыл. А «Фоккер» уже развернулся и только теперь пошел вниз.

Очень хороший рывок: он давал ему скорость, давал возможность за ее счет нивелировать почти любые мои маневры. Очень умно, вот только «почти» не считается… Я сам никогда не видел ничего подобного, но столько слышал, столько читал. Поэтому в нужный момент, почти не думая, тоже начал спускаться. Классическая защита от пикирования: если ты медленнее врага, уходи к земле. Слишком низко и слишком быстро в это время – верная смерть.

Даже «Фоккер» со своим скелетом не из дерева, а из сваренных стальных трубок, не сможет выбраться из такого пике, если оно будет заканчиваться достаточно низко. Выход – замедляться. А как может замедлиться самолет, уже набравший скорость? Даже полностью вырубить двигатель уже точно не поможет, надо резать угол атаки, выравниваться и… Почти пять минут подготовки, десятки литров сожженного топлива, и немец сам ушел в сторону, так и не выпустив ни единой пули.

Возможно, это было красиво. Я улыбнулся, и в этот самый момент меня накрыл винтовочный залп. Проклятье! Да что за невезуха! У снижения, на которое я был вынужден пойти, оказались свои минусы. Слишком близко к земле, слишком близко к людям, почти в зоне точного поражения из обычного оружия. Снова залп, прорвавшийся через гул ветра и рокот двигателя.

И очень неприятный хруст.

Я закрутил головой, оценивая повреждения – одна из пуль зацепила задний лонжерон правого крыла. Оно пока еще держало меня в воздухе, но столь опасно ходило, что было очевидно: пять-десять минут, и все. Стало ужасно обидно. Не столько из-за того, что все может так глупо кончиться, сколько из-за того, что в меня опять попали. Все говорят, что достать самолет с земли практически нереально, а мне вот такие пули достаются уже третий раз. А еще я ведь немного, но надеялся, на правило, в которое я поверил. Пятьдесят на пятьдесят мягких и жестких посадок. И в этот раз мне ведь должно было повезти!

Черт! Черт! Черт!

Тут я увидел и тех, кто по мне стрелял. Около взвода, на первый взгляд, самых обычных солдат, но как же кучно и точно они палили. А рядом с ними группка гражданских… Что эти тут делают? Казалось бы, совершенно неуместный прямо сейчас вопрос, но какая-то чуйка продолжала убеждать, что это важно. Я сделал не очень резкий поворот влево, стараясь не нагружать поврежденное крыло, набрал метров десять высоты и неожиданно увидел его. Полевой аэродром.

Мысли понеслись вскачь. Точно, во время игры в догонялки мы с немцем ушли на запад. Я старался держаться подальше и от Августова, и от Сувалок, где к пулемету «Фоккера» могли бы добавиться и наземные зенитные орудия – в моменте это казалось логичным. А теперь… Теперь я понимаю, что перехвативший нас самолет тоже летел не из одного из этих городов.

Он летел отсюда! Немцы начали подтягивать аэродромы ближе к линии фронта, чтобы сократить плечо вылетов, чтобы быстрее перехватывать наши разведчики. Рискованная, но очень разумная мера, о которой тоже бы хотелось доложить. Однако для этого нужно было вырваться, найти способ и… Неожиданно в голове начал складываться не самый логичный, очень опасный, но вполне себе план.

Учитывая, что других вариантов все равно не было – надо брать. Я вытянул ноги, подтягивая поближе подготовленный Лукьяновым кофр с английскими подарками, а потом аккуратно надавил на РУС. Кажется, мы идем в атаку!

* * *

Августа Виктория Прусская считала, что родилась из-за грозы. Отец и мать как-то рассказали, что уже не ждали детей после ее старшей сестры Луизы, но в ту ночь над Берлином так громыхали гром и молнии, что были отменены все дела и встречи. А потом после шести братьев и сестры родилась она.

Августа Виктория получила два имени. Одно в честь матери, второе в честь английской бабушки, чтобы подчеркнуть традиционную связь королевских домов. Как это казалось нерушимой традицией в 1894-м, и как же это выглядело наивно сейчас, в 1914-м. Всего двадцать лет, но насколько же изменился мир.

Впрочем, в чем-то Августа была этому даже рада. Ее старшая сестра была желанной и долгожданной дочерью, которой достались последние капли любви стареющих родителей. Ей же полагались только учителя, учебники и бесконечная зубрежка, чтобы дом получил заслуживающую его уровня невесту. Если бы не война, скорее всего, ее бы уже выдали за какого-нибудь графа Мекленбургского или герцога Брауншвейгского, но вот уже второй год гремят пушки, а она свободна.

Настолько, что, узнав, как дочки русского царя Николая, эти зазнайки Ольга и Татьяна, поехали на фронт поддерживать армию, она тоже выбила себе такое же разрешение. Отец просто поддержал ее порыв, старик Гинденбург встретил в Лётцене и попытался отговорить, но… Она настояла. Поехала в прифронтовой госпиталь в Сувалки, где раздала раненым подарки, а потом узнала про новый аэродром совсем рядом.

Русские, по всем донесениям, отступили, так что ни приставленный к ней оберст-лейтенант Кранц, ни командующий полевым авиаотрядом гауптман Хаузер не смогли найти причин ей отказать. И это оказалось одним из лучших решений за последнее время. Единственная неудача: на месте не оказалось Ночной Ведьмы, с которой Августе очень хотелось познакомиться лично. Зато она увидела других немецких пилотов, посидела в новейших самолетах, один из которых для нее даже завели, чтобы она успела ощутить всю ту мощь, что поднимает его в небеса, а еще прямо у нее на глазах начался самый настоящий воздушный бой.

Сначала в небе просто мелькнули черные точки, потом она услышала грохот выстрелов и наконец… Два самолета, один с крестами, другой с красно-сине-белыми кругами на крыльях, оказались совсем рядом. В небе крохотные, словно игрушки брата Вильгельма, но Августа уже знала, какие они на самом деле большие, грозные, опасные.

– Господин оберст-лейтенант фон Кранц… – девушка при общении с сопровождающими старалась следовать примеру отца. Держать дистанцию, быть вежливой, не забывать про то, что звания и титулы – это повод для гордости.

– Принцесса? – а вот Кранц предпочел использовать краткую форму ее титула. Впрочем, его тоже можно было понять: привезти дочь кайзера пусть к сражению в небе, но все равно сражению – за такое может и прилететь.

– Расскажите, почему наш аэроплан стреляет, а русский нет?

– Благодаря изобретению выдающегося германского конструктора Антона Германа Фоккера мы научились ставить пулеметы, которые умеют стрелять прямо сквозь вращающийся винт и не задевать его.

– Ловко.

– Русским подобное недоступно, более того, они в целом не умеют сами собирать аэропланы, закупая все в Англии и Франции. Впрочем, и те тоже пока отстают от нас.

– Значит, не умеют собирать, но… Летать их пилоты, кажется, умеют.

Августа чуть рот не открыла, когда русский самолет несколько раз ловко ушел из-под пулеметных очередей. При этом он словно издевался. Подпускал германского пилота совсем близко – мол, неужели и отсюда промажешь? А потом все равно уходил.

– Им просто везет, – Кранц был не согласен с девушкой. – Лейтенант Максимилиан Иммельман лишь вчера был переведен с западного фронта и еще явно не до конца пришел в себя после поездки. Тем не менее, он опытный пилот, получил 3-й ранг и уже успел сбить двух французов.

– А зачем его перевели? – у Августы замерло сердце, когда самолеты в небе снова сошлись. – Неужели русские дают нам такой отпор? Мне казалось, генерал Гинденбург легко давит любые попытки сопротивления.

Девушка заметила, что оберст-лейтенант смутился.

– Если русские начнут вскрывать перемещения наших армий с воздуха, это приведет к ненужным потерям. А они стараются это делать. Думаете, они не знают про наши пулеметы? Знают. Но все равно летят навстречу смерти ради призрачного шанса прорваться.

– Но этот пока жив.

– Возможно… – начал было Кранц, но сам себя остановил.

– Вы хотели что-то сказать, господин оберст-лейтенант? Говорите, мне же интересно.

– Возможно, – Кранц вздохнул, – что перед нами тот самый русский пилот, который недавно уже прорывался за линию фронта у Ковно. Тот тоже летал очень ловко и маневрировал как будто за гранью возможного для своего аэроплана. Конечно, я могу и ошибаться, но там тоже была именно «Ньюпор-десятка», а их у русских не так много. Да и держат почти все остальные в первом авиаотряде на севере.

– Значит, это какой-то русский герой. Богатырь? – Августа один раз ездила в гости в Санкт-Петербург к троюродному брату отца. Тогда-то она так невзлюбила дочерей Николая, но и прониклась странным очарованием русской культуры. Цепляющие за душу трагедии Достоевского, сократовские размышления Толстого или же самые простые русские сказки. Выполненный специально для нее перевод Августа перечитала уже раз десять.

– Богатырь или нет, но сегодня ему придет конец, – Кранц указал в небо.

– Почему?

– Видите, Иммельман придумал, как его победить.

– Он улетает?

– Он набирает высоту, чтобы атаковать русского, используя все преимущество набранной скорости. Словно охотничий сокол.

– А почему русский в этот момент просто не сбежит?

– Иммельман умен: да, пока карабкается вверх, он медленнее русского, но он выбрал позицию так, чтобы перекрыть тому дорогу назад. Начав крутить свои хитрые петли, русский пилот сам дал ему такую возможность.

– То есть русский, если сунется туда, то попадет в его руки?

– Именно. Полетит на прорыв – проиграет, будет ждать – еще немного поживет, но все равно его собьют. Вот оно, преимущество германских технологий, германского разума и германской нации.

Августа кивнула. Подобные разговоры становились тем чаще, чем дольше тянулась война. Ей же… Ей было немного жалко храброго пилота, который бился как мог, но в итоге будет уничтожен из-за слабости русского царя, его проворовавшихся приближенных и генералов-неумех. Однако это ничего не значило. Они победят, потому что так и должно быть, а когда храбрый лейтенант Иммельман сядет, она лично поблагодарит его за службу. Это будет правильным решением, и отец точно ее похвалит.

Августа ждала обещанной скорой развязки, но… Русский опять сумел выкрутиться. Она хотела было расспросить Кранца, что именно тот придумал, но оберст-лейтенант неожиданно сорвался с места. Полетели лающие команды, а собранные со всего аэродрома команды охранения и ее гвардейцы бросились вперед. Четкая расстановка, взятое упреждение, и залпы один за другим начали накрывать снизившийся русский самолет.

Теперь его били и сверху, и снизу. Казалось бы, у того совсем не осталось шансов. Как у загнанного зверя. Но даже зайцы пытаются прорваться через загонщиков, что уж говорить про кабанов или медведей. Русский самолет дал разворот через левое крыло, делая вид, что уходит в сторону, а потом рванул прямо на них.

Сердце Августы забилось, ускоряясь с каждым мигом.

Солдаты стреляли, самолет, петляя, все быстрее и быстрее приближался к ним. Девушка уже видела дрожащие от бьющего в них воздуха крылья, видела пилота… Того самого русского богатыря, который шел в свою последнюю атаку, сжимая что-то в правой кисти.

«Почему он не держит штурвал двумя руками?» – мелькнуло у Августы в голове.

– Граната! У него граната! – заорал гауптман Хаузер, и время еще сильнее замедлилось.

Августа видела, как начали разбегаться еще недавно такие бравые солдаты. Не все, но не меньше десятка бросились в стороны. Она видела, как сжались зубы гвардейцев. Эти не струсили, они словно тонкая линия в легендах о далекой Крымской войне, что рассказывали ей в детстве, встали между ней и смертью в лице несущихся вперед русских орд.

В этот момент она смогла разглядеть лицо русского пилота. И неожиданно оказалось, что то ли из-за своей улыбки, то ли из-за блеска глаз за стеклами очков он напоминал старую римскую статую. Такой же идеальный, такой же таинственный. А потом их взгляды встретились. Всего на долю мгновения, но Августа была готова поклясться, что за этот миг они узнали друг о друге что-то важное.

И русский переложил гранату из левой руки в правую. Он точно сделал это ради нее. Сердце билось уже с такой силой, что, казалось, выскочит из груди. Неужели даже на войне возможно самое настоящее чудо? А русский аэроплан тем временем пролетел прямо над ними, заставив солдат покачнуться, а потом чуть ли не рухнул на взлетную полосу их, германского, аэродрома. Нет, не рухнул – прокатился, потом резко развернулся и замер прямо рядом с тем самым самолетом, который еще не убрали в ангар после того, как его показывали ей, Августе.

– Остановите его! – орал Кранц.

– Стреляйте! Стреляйте! – вторил ему гаптуман Хаузер.

А русский пилот просто выскочил из своего поврежденного самолета, прыгнул в германский и, не теряя ни мгновения, рванул вперед. И никто не смог ему помешать. Августа неожиданно поняла, что сорванные со своих мест Кранцем солдаты сейчас не стоят на постах, а все тут, рядом… А русский тем временем набрал скорость и снова прыгнул в небо, забирая с собой свою жизнь, новейший «Фоккер» и, возможно, крошечный кусочек ее души.

– Вот же черт! – рядом Кранц вырвал у ближайшего солдата винтовку, выпустил все пули и бросил ее на землю.

– Его не догнать? – уточнила Августа, стараясь, чтобы ничто не выдало ее волнение.

– Не сейчас! – ответил Хаузер. – У Иммельмана уже мало топлива, а у русского, наоборот, с запасом, чтобы дать круг хоть через наши тылы. И самое обидное: с крестами на крыльях никто ведь даже не будет в него стрелять! Проклятье!

– А другие самолеты не могут его перехватить? Есть же еще.

– Он бросил в них гранату. Да и если там найдется один целый – пока заправим, пока прогреем, уйдет.

Только сейчас Августа осознала, что русский все-таки использовал гранаты. Одна зацепила убегавших солдат, другая прилетела в ближайший ангар. Русский несмотря ни на что был воином, однако… На нее у него рука не поднялась, и от этого было приятно и тепло на душе. А еще Августа осознала, что она оказалась единственной, кто сейчас не паниковал, думая о расплате за случившийся провал.

– Возможно, все не так плохо… – заметила девушка.

Оба офицера, кажется, только чудом не нагрубили ей в ответ.

– Вы же говорили, – продолжила Августа, – что русский самолет летал за гранью возможного для обычного «Ньюпора». Так, может, русские что-то такое придумали? И их изобретение теперь в наших руках. Как думаете, такая добыча не сможет немного скрасить остальные неудачи?

Кранц и Хаузер переглянулись, теперь в их взглядах мелькнула надежда. Обычно Августа бы порадовалась тому, что смогла помочь столь опытным военным, но сейчас в ее мыслях жило только одно. Она прикрывала глаза, и снова на нее летел самолет, а простой русский пилот встречался с ней взглядом, и чувство, рожденное в морской пене древней Греции, отводило его руку. Ведь что еще это могло быть, как не любовь?

* * *

Я выжил только чудом.

Счет шел даже не на секунды – на их доли. Вот я хочу кинуть гранату в стреляющих в меня немецких солдат, а вот взгляд выцепил пулеметную позицию. Хорошо, что бросившиеся к ней немцы ее выдали. Первая граната ушла туда, вторая в ангар с еще двумя «Фоккерами».

Потом шаг к винту, но я еще в движении почувствовал жар от всего лишь недавно работавшего мотора и прыгнул сразу в кабину. Магнето, пуск – винт провернулся, выдох, и я не зря выбил из-под колес колодки… Набирать обороты на взлетной полосе нежелательно, но тут длины должно было хватить с запасом. Спасибо немцам за орднунг и предусмотрительность.

Разгон, взлет. Мелькнула мысль, что можно было бы развернуться и пройтись по аэродрому еще раз из пулемета, но… Палец лег на гашетку, и ничего. «Шпандау» стоял на месте, но вот ленту в него никто не поставил. И ладно! Главное, что бензин с маслом залили, а мне и того хватит. Я прикинул свое местоположение и повернул прямо на запад.

Быстрее было бы развернуться через Августов или Сувалки, но… Я не испытывал иллюзий. Первая причина: вражеский пилот. Он не смог меня подловить, но чем дальше, тем быстрее, тем хитрее он действовал. И если оставить такому упертому гению шанс дотянуть до какого-то еще аэродрома, то он ведь до последнего станет меня загонять. Другое дело – лететь, как сейчас, в пустоту, когда немцу придется считать топливо не только для погони, но и для возвращения.

Ну, и вторая причина еще проще: телеграф, радио и прочие средства связи. Это сейчас немцы еще не соображают, но пройдет пара минут, и они точно про них вспомнят. Тогда новые перехватчики поднимутся с новых аэродромов, и чем дальше я от них буду – тем лучше…

Я продолжал лететь прямо еще полчаса. Еще шестьдесят, а то и все семьдесят километров от фронта, когда преследователь все же сдался. Он отвернул назад, забирая в сторону своего аэродрома. Упорный, храбрый, умный. Даже думать не хочу, во что он сумеет вырасти уже скоро. Я выждал еще минут десять и дал крюк на север.

Проще опять же было бы рвануть домой напрямую, однако проще не значит лучше… Там бы на месте врага я себя и встречал, и недооценивать немцев я не стану. А севернее – там Ковно, там еще самая активная линия фронта, там даже у педантичных немцев неистребимый военный хаос, и один «свой» самолет точно сможет затеряться. Другое дело, как я с такими рисунками на крыльях буду домой возвращаться. Повторять посадку под градом пуль, как с 6-м эскадроном, мне бы не хотелось.

Ну да подумаю над этим через пару часов.

Глава 20

Все еще лечу, мерзну… Если буду писать мемуары, обязательно добавлю, что пилотам в 1915-м нужны не только двигатели помощнее, не только кабины с остеклением, но и… Нормальные сиденья. А то рук-то у меня две, даже мозга два, головной и спинной, а задница вот – одна-одинешенька, и ее тоже нужно беречь.

За время полета я успел немного успокоиться и осмотреться. «Фоккер Айндеккер» – самолет, на полгода поставивший весь мир на колени – оказался совсем не таким, как я ожидал. Прежде всего, одно крыло вместо полутора, как на моем «Ньюпоре». В мое время такая конструкция казалась очевидной, но сейчас… Каким же дерганным он получился! Постоянно кренился то на одно крыло, то на другое, не давая ни секунды выдохнуть и заставляя постоянно работать ногами и задними рулями. Казалось бы, из-за этой резкости он и маневрировать должен был так же быстро, однако…

«Фоккер» заходил в повороты не с помощью элеронов, а с помощью скручивания крыльев. РУС через систему тросов в прямом смысле слова скручивал крыло: опускал заднюю кромку с одной стороны и выравнивал с другой, полностью меняя всю геометрию подъемной силы. На большинстве самолетов к 1915 году от этого уже отказались, но творения Энтони Фоккера благодаря каркасу из стальных трубок были достаточно крепки и могли себе это позволить. Примерно до 130–140 километров в час – потом даже у них крылья переставали держать поток воздуха, запуская вибрации и мешая управлению.

Я попробовал поиграть креном влево-вправо: сначала на небольшой скорости, потом увеличив ее. И должен признать, что после этого начал еще больше уважать своего недавнего противника. Да, пулемет, стреляющий прямо по курсу, делал «Фоккер» очень грозным оружием, но во всем остальном он проигрывал своему французскому собрату. Неудивительно, что немцы в итоге выбрали для себя тактику «налетел и ударил», стараясь при этом не ввязываться в долгие схватки на короткой дистанции.

Что самое интересное, я знал это и раньше. Однако знать в теории и прочувствовать то же самое на собственной шкуре, почему все именно так – это совершенно другой уровень понимания. Уверен, когда остальные наши пилоты тоже попробуют полетать на «Фоккере» и сами увидят его сильные и слабые стороны, это очень поможет в их будущих сражениях. Поможет пережить эту войну.

Я невольно улыбнулся, продолжил свои исследования, и теперь пришла очередь кабины. Забавно: в современных самолетах перед пилотом всегда куча самых разных приборов, в «Ньюпоре» – голая деревяшка, а в «Фоккере» – ящик для патронов. Пустой, к сожалению. Справа-снизу от него уже привычный РУС, с помощью которого можно управлять крыльями и рулями высоты, а также кнопка прерывателя.

К ней я тоже уже привык, однако… Если подумать, странная это все-таки штука. В местных самолетах ведь нет газа, двигатель, набрав обороты, всегда работает на полную мощность. А если нужно замедлиться, то ты просто зажимаешь прерыватель, и тот с характерным «блип» отключает искру, и какое-то время цилиндры крутятся уже только по инерции. Нужно снова ускориться – отпускаешь, и если ничего не сломается, то снова вперед.

– А вот это кое-что новенькое, – я постучал по паре выведенных чуть в сторону от РУСа приборов.

Первый – это стеклянная трубка, в которой невооруженным взглядом было видно, как пульсирует масло. Туда-сюда, туда-сюда. Учитывая, что в «Фоккере» не нашлось места тахометру, думаю, это его аналог. Так как масло пульсирует в такт двигателю, то можно примерно представлять его обороты, и пусть это не так понятно, как конкретные цифры, с другой стороны, в чем-то это даже нагляднее. Пока мотор работает, эта трубка, как сердце, тоже будет держать ритм.

– И настоящее сокровище, – по следующему датчику я даже не удержался и провел рукой.

И да, это оказался самый настоящий альтиметр, прибор для измерения высоты. А у меня ведь уже не раз крутились мысли, насколько полезной могла бы оказаться такая простенькая штука. В нем ведь нет ничего сложного: делается коробочка-гармошка, из нее откачивается воздух и подводится стрелка. Когда самолет поднимается, давление воздуха становится ниже, коробка разжимается, стрелка ползет вверх. Элементарно. Если бы не одно «но».

Сейчас этот самый альтиметр показывал, что я лечу ниже трехсот метров от земли. При том что по факту я забрался в два раза выше. Ничего себе погрешность: плюс-минус несколько сотен метров. С другой стороны, это явный минус подобных погодных альтиметров. Взлетишь в спешке, как я, не выставив давление на земле, и вот у тебя уже не прибор, а просто бесполезная стрелка. Или выставишь все, но погода резко изменится, давление скакнет и… Уровень земли опять окажется совсем не там, где ты его ждешь. В общем, как подсказка – неплохо, но вот летать в темноте или облаках по таким приборам лично я бы не рискнул. По крайней мере, если будет выбор этого не делать.

Отвлекся, и «Фоккер» тут же взбрыкнул, попробовав завалиться на левое крыло. Ноги, постоянно работавшие с этими рывками, уже давно перестали болеть и нажимали педали, словно сами подвешенные к каким-то блокам и тросам. Пожалуй, идея сделать круг побольше, чтобы точно обойти места, где меня могли бы встретить, была не так уж и хороша.

– Наверно, можно попробовать, – я выдохнул и медленно потянул РУС вправо, уходя в сторону линии фронта.

Поворот немного наугад, учитывая, что я мог лишь прикидывать, где сейчас находился, однако… Так или иначе впереди меня будет ждать либо идущая на Ровно железная дорога, либо, если даже промахнусь мимо нее, Неман. Учитывая их протяженность, чтобы пересечь хоть что-то из них, мне было достаточно и одного компаса.

Еще час полета.

Все чаще и чаще мелькали мысли, что люди вот в небольшом лесу умудряются ходить кругами. А чего я возомнил себя гением и решил, что точно так же не заблужусь в небе? Нет, линию фронта я все-таки уже пересек, но вот других ориентиров все не было, а солнце медленно, но верно уходило к краю горизонта… Неужели опять придется садиться где-то в полях на ночевку?

Если так, то, наверно, можно уже начинать искать место. Заодно хоть немного приду в себя… Если честно, я бы уже и раньше подумал о передышке, если бы не правило мягких и жестких посадок. Чушь ведь, не бывает такого, но, если бы была такая возможность, я бы предпочел садиться все-таки рядом со своими. И тут впереди показался дым… Черный, тяжелый, я словно даже на расстоянии ощутил его вонь! Но для меня в этот миг не было ничего приятнее.

Такой дым бывает только от поездов. И точно, впереди мелькнула блестящая нитка железной дороги. Я выдохнул и уже хотел было поворачивать на восток, чтобы теперь уже точно выйти к Волковыску, но тут разглядел, что медленно ползущий впереди состав выглядит как-то странно.

– И ведь мгновение назад даже садиться собирался, так устал! – выругался я про себя, но руки уже возвращали РУС в положение прямо.

Пусть краем, но я решил зацепить курс этого поезда, чтобы рассмотреть его получше. На «Ньюпоре» это могло бы стоить мне жизни – любые серьезные грузы сейчас уже не забывали прикрывать с неба. Но на «Фоккере» – вряд ли немцы будут палить по своим. Мелькнуло даже легкое сожаление, что рановато я потратил все свои гранаты. Еще парочка, а лучше побольше, мне бы не помешали.

И это чувство стало только сильнее, когда я рассмотрел, что мне на самом деле попалось. Состав действительно был необычным: вытянутые и очень низкие вагоны-платформы, словно придавленные к земле неподъемной тяжестью. И грузы были им под стать. На первой же платформе лежала какая-то длинная, метров пять, не меньше, труба. Невольно возникала мысль, а сколько же она весит, если рядом не положили больше ничего другого?

Потом взгляд скользнул к следующему вагону и замер, наткнувшись на огромный пушечный лафет с кучей торчащих во все стороны железок. В этот момент стало очевидно, что труба чуть раньше – это на самом деле ствол. Стол чудовищно огромной пушки! На третьей и четвертой платформах ехали ее основание и рампы, на пятой – всякая мелочь вроде щита и упоров. Потом несколько тракторов, огромный кран, видимо, для разгрузки или даже сразу сборки.

И шесть вагонов-теплушек с солдатами. Не знаю, сколько людей помещается в каждый, но выходило не меньше нескольких сотен человек. Серьезная сила, которую не взять с наскоку и которая могла доставить очень и очень серьезные неприятности. Вот, значит, как перевозят «Большие Берты»! Я поднялся немного выше, ожидая увидеть еще эскадрон-другой для разведки и прикрытия флангов, но… Их уже не оказалось.

Конечно, я слышал, что в отличие от России в реалиях Великой войны другие страны не спешили набирать и даже сокращали свои кавалерийские части, однако стоило ли так спешить? Те же драгуны и казаки могли ведь не только в лоб на пулеметы бросаться… В памяти мелькнуло смутное воспоминание, что вроде бы немцы использовали кавалерию во время будущего Свенцянского прорыва, но… Нет, ничего конкретного. Я снова сосредоточился на железной дороге и на мысли о том, что без мобильного прикрытия, без возможности отследить ситуацию за пределами видимости, без шанса быстро перебросить силы с одного края состава к другому – поезд с «Большой Бертой» начинал выглядеть не только опасной, но и лакомой добычей.

Невольно вспомнил и рассказы деда про Великую Отечественную о работе партизан в германском тылу. Тут подобные методы тоже прямо-таки напрашивались. Они же непуганые! И если бы в нужное время на пути такого состава тем или иным образом оказался бы даже небольшой отряд со взрывчаткой и пониманием, что с ней делать, то кто бы смог их остановить?

– Тем или иным образом, – я оглядел свой «Фоккер» и хмыкнул.

Тут было место только для одного пилота, и для задуманного он не годился. Но у нас ведь имелись и двухместные «Мораны» да «Ньюпоры» – как же жалко мою разбитую «Десятку»! Так почему бы на место наблюдателя не взять того самого заранее подготовленного диверсанта? Посадить самолет хоть на лесную дорогу – тоже несложно, а дальше… Определенно в этой идее еще много чего нужно было доводить до ума, но одно точно. Как вернусь, обязательно этим займусь. И не один. Опыт того же Рокоссовского мне без сомнений пригодится. Да и остальные раненые ведь успели немало чего повидать, тоже наверняка что-то полезное смогут посоветовать.

Настроение скакнуло вверх, и я даже на какое-то время забыл об усталости… И лучше бы я этого не делал. Слишком резко пошевелил ногами, и их сразу свело. Сначала одну, потом почти сразу другую. Пришлось удерживать штурвал одной рукой, скрипеть зубами от боли и разминать их, надеясь, что «Фоккер» за это время завалится не слишком сильно. А то итог ведь будет как почти с любым другим нестандартным маневром в это время. Потеряешь воздушный поток, сорвешься в штопор и…

Я постарался даже не думать о смерти, но та, кажется, уже начала ко мне приглядываться. В следующий раз ноги свело всего через полчаса, потом через десять минут, в последний – прямо когда я уже начал заходить на посадку. Естественно, я помнил, как тут встречают самолеты с крестами на крыльях, поэтому целил не на наш аэродром и не в сам Волковыск. Просто увидел их издалека, выдержал высоту, чтобы меня точно заметили и выслали кого-то навстречу, а потом пошел на снижение в сторону самой обычной дороги.

Благо их в округе было достаточно. По части, с запада на восток, шли бесконечные потоки беженцев, но вот южные и северные оставались совершенно пусты – самое то.

– Просто сбросить скорость, просто выдержать крен, просто не мешать самолету сесть, – я повторял это словно заклинание, вбивая слова в голову то ли самому себе, то ли сразу всему мирозданию.

– «Фоккер» просто чуть быстрее, но в остальном все то же самое, – одно заклинание сменилось другим, а мимо уже проносились верхушки соседних деревьев.

Быстро. На «Ньюпоре» с его полутора крыльями, а особенно с предкрылками я мог садиться, замедлившись до шестидесяти километров в час, почти шагом. Тут же… Стоило опуститься где-то ниже восьмидесяти, и «Фоккер» начинало трясти.

– Всего двадцать километров в час, разве это разница для настоящего пилота? – я выдохнул, успокаиваясь и беря себя в руки.