Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Из бойниц ударили ружья. Не часто, не залпом, а по мере готовности. Хлопки были глухие, задавленные железом и деревом. Следом за черепахой поднялась пехота. Два отделения рванули вперед и легли за ее левым боком. Еще одно – за правым. Четвертое задержалось, развернуло маленькую станковую пищаль и начало поливать условную амбразуру частыми выстрелами.

Вторая черепаха тем временем вломилась во «вражеские» укрепления. Бойцы встали рядом, задний люк машины открылся, и оттуда посыпались стрельцы в шапках с толстенными «ушами». Посыпались по двое, пригибаясь, сразу занимая позиции. За ними выскочили саперы с упакованными в «петарды» бомбами. Один рухнул – «убит» согласно условиям маневров. Второй, не останавливаясь, дернул его за ворот, сдвинул с прохода, и третий перепрыгнул через обоих, неся заряд дальше.

Саперы добрались до условного завала перед укреплением, сунули петарды, отползли. Бахнуло. Земля подпрыгнула, над полем взметнуло грязь, щепки и дым. Черепаха снова ожила, рыкнула и поползла в открывшийся проход. А вокруг, не давая «врагу» прийти в себя, продолжали кружить рейтары. Они неслись не по кругу, а ломаными дугами: налет, залп, отход, перезарядка за спинами своих, новый налет.

На рожах интуристов смешенные чувства – «чуйка», глаза, опыт и логика говорят о невероятной эффективности увиденного, но «прошивка» средневекового аристократа не позволяет принять это. Очень интересно посмотреть, что они в отчетах напишут.

Глава 24

Война и время года ходят рука об руку. В мои времена с сезонностью в некоторой степени научились бороться и даже использовать, но в эти выходить из дома по осени будет только самоубийца – зима догонит, ударит в спину, заставит голодать и замерзать контингент, и по весне домой вернется не доблестное войско, а жалкая кучка неудачников-голодранцев.

Плохо выходить и весной – ранне-средней, потому что и у нас, и у врага основа войска – феодальная, а значит нужно сначала закончить посевную. Нам-то попроще, регулярных войск куча, и мы в целом могли бы кампанию начать еще в прошлом году, но во-первых Иван Васильевич у нас джентльмен, и дает «заблудшим варварским правителям» выбирать длительность подготовки и год начала кампании. Отчасти – для того, чтобы их поражение выглядело как можно ярче, а простора для оправданий оставалось как можно меньше – как прививка от дальнейшей агрессии.

Вот так и получилось, что война будет в нынешнем, 1575-м, году. Мы готовы как никогда, а врагу пришлось готовиться в весьма неприятной атмосфере экономического кризиса, сдобренной легким флером гражданских войн по всему континенту – во время выстраивания единого экономического контура, уважаемым людям пришлось задавить многих менее уважаемых. Сейчас в Европе как будто спокойно, потому что весь накопленный системой пар нынче собирается пролиться на Русь, но иллюзий, полагаю, никто не питает: если кампания пойдет не по плану, Европа снова с огромной охотой вспыхнет.

Сакральность грядущего противостояния и ментальность правителей привели к неизбежному формату: одно большое генеральное сражение на границах СРИ и бывшей Речи Посполитой. Видит Бог – я такому рад настолько, что хоть пляши. Не придется отстраивать «стратегическую глубину», по которой с огнем и мечом пройдется противник. Не придется ползать по карте мира от ключевой точки до следующей.

– Месячишко туда, недельку в худшем случае на сражение, а домой я приеду раньше, вперед обоза, – делился я мыслями с Софией вечером перед торжественным выходом армии из Москвы.

– К урожаю, даст Бог, вернешься, – перекрестилась она и попросила. – Привези Ураза домой, любимый.

Ближе к месту действия встретимся, ему Черниговский контингент туда вести.

– Попробую, – честно ответил я. – Мне бы тут его голова ох как пригодилась. Но подумай – мальчик вырос, мальчик правит большим, богатым, интересным городом. Там он – воевода, а здесь?

– А здесь – любимый сын, – буркнула Софья.

– Хуже зубной боли, – признался я. – Таких мозгов на Руси раз-два и обчелся, а он настолько простой ерундой занимается. Растеряет на такой работе все, что нами вложено.

– Лишь бы саму голову не утерял, прости, Господи.

Перекрестились.

* * *

Государь покидал Москву с высоко поднятой головой, уверенный в успехе, а я вспоминал польскую кампанию. Тогда за нашими спинами оставалось бесконечное море строек, а теперь – остается город, в котором жить и в XX веке было бы нестыдно. Ну, в начале XX века, но разве прыгнуть через четыре столетия – плохой результат?

Мы ехали по Благовещенскому проспекту. Победу над «природной», радиальной застройкой я считаю одним из главных своих достижений. Нормальные, стремящиеся к квадратной форме кварталы. Застройка двух-, максимум – трехэтажная. Зеленые дворы и немножко земли вокруг дома – типа полисадник – представляют собой огороды. Куры с гусями пасутся – Москва «большой деревней» твердо намерена оставаться еще минимум на век. Это в «городских», фабричных кварталах, а про частный сектор говорить нечего: он вне времени и пространства, и дворик с избой, огородиком, баней и сараями никуда не денется еще очень-очень долго.

Мы миновали широкий, капитальный железобетонный мост через Москву-реку. Реки – это большая проблема, потому что от наводнений некоторые части столицы и окружающих территорий терпят регулярно. Нынче терпят меньше.

Много лет работали. Сначала спрямляли, расчищали и углубляли русло (мой археологический музей в процессе мощно обогатился находками), одновременно выкапывая водохранилища выше по течению. Дальше – дамбы со шлюзами для регулировки уровня воды. Процесс не закончен, но результат уже очень даже неплох. Вторая большая проблема – Неглинка, которую нынче загнали и продолжают загонять в большой, с запасом построенный, коллектор.

Москву-реку с Неглинкой укрощало государство, а за Яузу отвечал я – раз мимо Мытищ течет, значит моя проблема. Я не спорил и платил за те же в целом меры: углубление, спрямление, расширение, очистка. С очисткой плохо – мои Мытищи немало всякого нехорошего в реку сливали, сливают и будут сливать – очистные сооружения пока в стадии разработки, потому что технология сложная, а концентрировать на ней силы я не могу: к долбаной войне готовиться нужно.

Как обычно, вперед нас уже вышла основная часть войска и обоз. Последний местами получился удивительным: «черепаха» до границы с Европой не доедет, приходится везти их на колоссальных телегах-платформах, запрягая в нее десяток лошадей. Обоз таким образом замедляется еще сильнее обычного, и «черепашья» часть сильно зависит от дорог. До смешного местами доходит – лошадки медленно и печально тянут за собой высокотехнологичное чудо, а перед ними мужики застилают дорогу деревянными щитами.

А где-то там, на Западе, меня больно бьют по карману хреновы партнеры. Идя ва-банк и клеймя меня «Антихристом», монархи могут себе позволить не стесняться, опускаясь до откровенного грабежа. Физически – везет мой корабль или караван серебро, а его раз – и забирают как «нечистое». Дальше идет отмывка – не юридическая, а религиозная: католический поп над сундуками молитвы читает. Все, можно распихивать по карманам. Работает не только на деньги, а на всю номенклатуру товаров и даже собственность. Нету конторки в Антверпене у меня теперь, нету ряда логистических компаний и нету всего того, что должники отписали ради покрытия долгов. Грандиознейшее ограбление частного лица в истории человечества!

Ниче, накажем.

* * *

В Смоленске мы остановились отдохнуть и подождать обоз с «черепахами» и артиллерией. Теплый летний вечер щекотал ноздри запахами теплых деревьев, камня, земли и выпечки, которая щедрым потоком с лотков уходила в желудки жителей города и окрестностей. Прибытие Государя – автоматический праздник и хорошая касса для предприимчивых людей.

Я в сферу культуры лез ограниченно, через систему образования и книгопечатанье, но это не могло не принести общего живительного пинка культуре в целом. Сейчас мы находимся в театре, построенном купцом Ефремовым, подвижником и владельцем местной типографии. Большой умница, и вокруг своего театра смог выстроить небольшую, но толковую экосистему. Актеры в основном из бывших скоморохов, отношение к ним традиционно то еще, декорации примитивны, актерская игра специфическая – совсем не то, что показывают в московском Большом Театре, где профессионалы (в основном зарубежные) исполняют античные трагедии и комедии в аутентичных масках.

Тем не менее, детище купца Ефремова мне нравится больше, потому что там, в Москве – атрибут Рима, а здесь – энтузиазм и душа. Спектакль самый что ни на есть уместный – «Ледовое побоище. Сказание о благоверном князе Александре Невском». Сочинил местный дьяк Федор Пустосвятов.

Пьеса началась с того, что на сцену вышел седобородый гусляр. Борода пришита к шапке, волосы хорошенько посыпали мелом, имитируя седину. Руки дрожат – в зале Государь и «управленческий пакет» Руси в виде партии элитариев. Волнение не помешало гусляру провести по струнам, заиграть мелодию и густым басом протяжно возвестить:

– Слушайте, люди добрые, сказание о земле Русской, о вере Православной, о князе благоверном Александре Ярославиче, и о псах-рыцарях, что пришли на Русь с мечом, крестом чужим да гордынею лютой! Но прежде – помолимся за Государя Всея Руси!

Зал под руководством сидевшего в первом ряду смоленского протопопа затянул молитву. Я охотно подхватил. Молился и Иван Васильевич – полагаю, не за себя, а в ответ.

Молитва закончилась, начался спектакль. Три больших, расписных деревянных щита изображали городские стены. На среднем плане – дощатая будка, которая изображала княжеский дом. Иконка с правом дальнем углу сцены – не декорация, а чтобы Господь тоже на такую занятную самодеятельность посмотрел.

– Новгород! – представил декорации гусляр.

На середину сцены вышел высокий, красивый и плечистый молодой актер – собственно князь Александр. Недостаток школы чувствовался – он широко расставлял ноги, часть реплик произносил в ползала или вообще выговаривал их заднему плану, а руку при обращении к народу поднимал так, будто собирался смахнуть пыль с потолка. Но! Силищей и харизмой от «князя» разило мощно, и недостатки исполнения перекрывали с лихвой.

– Не в силе Бог, а в правде! – выдал он.

Зал одобрительно зарокотал, Государь немного улыбнулся.

На сцене появились немцы, вызвавшие усмешки у наших иностранных гостей. Псы-рыцари явились в белых плащах с кривыми черными крестами, в картонных квадратных шлемах с рогами и деревянными мечами.

Главный немец говорил на чудовищной смеси русского с «немецким» акцентом и актерским представлением о латыни.

– Мы есмь рыцарен! Мы принесен вам вера правилен! Земля вашен будет нашен, мужик вашен будет битен, а баба вашен будет плакен!

Зал сперва замер, а потом взорвался хохотом. Я не отставал. Государь что-то шепнул синьору Спиноле и рассмеялся так, как смеется хорошему подколу.

Немцы на сцене тем временем принялись творить злодейства. Отняли у «бедной вдовицы» мешок с мукой. Толкнули «старца». Попытались утащить за руку «девицу», которую играл лопоухий парень лет семнадцати, но зал все равно возмущенно загудел. Потом главный немец, широко расставив ноги, обратился к зрителям:

– Не будет вам князь помощен! Не будет вам Бог спасен!

И громко так, зловеще рассмеялся, пока за его спиной «рыцарь» доставал из-под лавки спрятанную «старухой» курицу.

На сцену вернулся Александр. Не один – с дружиной, новгородцами, простым людом. Тут Пустосвятов, надо отдать ему должное, сработал грамотно: князь не сам всех спасал, а поднимал народ на битву с католиками.

– Кто за землю Русскую? – спросил Александр.

– Мы! – ответили актеры.

– Кто за веру Православную?

– Мы!

– Кто супротив гордыни латинской?

Изданному актерами «мы» вторил зал.

Битва была эпичной – лед изображали белые полотнища, которые мальчишки из-за кулис дергали веревками, создавая волны. Получалось так себе, народ движущимися декорациями впечатлился. Русские бежали по «льду», немцы топали им навстречу. Два барабана пытались изобразить грозный бой, дудка периодически срывалась в визг. Мечи стучали о щиты. Один немец, увлекшись, споткнулся о край полотнища и с грохотом рухнул, чем вызвал новый взрыв хохота.

В кульминации Александр с главным немцем сошлись один на один. Немец орал про дикую Русь, меч, власть и «истинную веру». Александр отвечал короче и сильно лучше:

– Вера не в железе твоем, пес. Вера в сердце.

Потом лед «треснул». Треск изображали листами железа за сценой. Получилось неожиданно хорошо. Белые полотнища резко разошлись, немцы с воплями попадали в образовавшуюся щель, где их, судя по звукам, принялись быстро и деловито уносить за кулисы. Главный немец тонул дольше всех, трагически хватаясь за край сцены и крича:

– Мой Бог меня спасаен!!!

Под злорадный смех зала он «утонул», как бы показав бессилие собственного Бога. На сцене остались Александр, гусляр и народ. Гусляр снова ударил по струнам и запел:

– Не всякий крест ко спасению ведет, не всякое слово о Боге от Бога исходит. Где гордыня, там погибель. Где правда, там Русь стоит.

Простенько, лубочно, но в самое сердце – зал встал на ноги и разразился овациями.

Глава 25

Европа привела всё, что у нее было: католические хоругви, папские легаты, имперские контингенты, польско-литовские остатки, немецкие наемники, венгерская тяжелая конница, итальянские инженеры, монахи с проповедями, листовки про Антихриста – последние зачем-то сбрасывали на нас большими тюками из катапульт. Мужики уворачивались и брезгливо плевались на этакую ересь.

Стоя в корзине шара, я смотрел в бинокль на бесконечное море из плоти и стали и осознавал, насколько серьезно Европа отнеслась к экзистенциальной битве за наследие, которому уже сейчас больше тысячи лет.

Место участники финальной битвы выбрали как пристало монархам – сильно заранее, учтя мнение друг дружки и забив честную стрелку. Да, «Антихрист» рядом с Иваном Васильевичем, но древняя аристократия в эти времена старается держать лицо даже с «заносчивыми варварами».

Широкая долина Варты, западный берег занят врагом от дымящихся крыш деревни Каменец на севере до чернеющего лесного массива на юге. Над противником висят воздушные шары и десяток дирижаблей. Войско не было статичным – суетились артиллеристы, людей активно перестраивали, вражеские корректировщики на шарах бешено махали флажками.

Не толпа и не шляхта – армия. Разноязыкая, движимая волей многих важных людей, вольно и не очень питаемая разными кошельками, но – армия. Армия, которая пришла на последнюю битву против самого Антихриста. Для верующего человека – а других в этом мире и нет – ставка очень приятная: либо победишь и еще при жизни станешь чуть ли не карающей дланью Господней, либо погибнешь за Веру.

Ужасно.

Недобитые поляки и литовцы держали правый фланг, опираясь на старую дорогу к Познани и низкую гряду холмов. Имперцы с немецкими ландскнехтами стояли в центре: плотные квадраты пехоты, лес пик, знамёна, барабаны, между ними батареи полевых пушек, укрытые свеженасыпанными валами. Слева, ближе к лесу и удобной для обхода сухой дороге, собрали венгерскую и немецкую тяжелую конницу. Там блестело так, будто кто-то высыпал на поле сундук с железом.

Позади центра, у большого шатра с папскими знаменами, кучковались люди духовного звания. Проводят молебен и отчаянно крестятся в мою сторону. Я помахал им рукой. Никто не помахал в ответ.

Ну ладно.

Дальше, за первой линией, виднелась вторая: резервы, обозы, табуны, запасные батареи, инженерные парки, какие-то огромные телеги с брусьями, фашинами и лодками.

Все вместе с высоты выглядело горько-красиво: вот эти десятки, а то и сотни тысяч людей свято верят в то, что я – зло во плоти. Я перевел взгляд ниже, на наше войско. На мужиков, которые свято верят в то, что я – дар Божий последнему оплоту истинной Веры.

Я закрыл глаза, сжал зубы. Долбаный исторический процесс. Иначе, будь оно неладно, и быть не могло – я сделал слишком много всего. Стал слишком заметным. Перевернул своими диковинами баланс сил, и неизбежно напугал этим тех, кому старый баланс сил нравился больше. Я, лично я, Гелий Далматович Палеолог, князь Мытищинский, уже ничего не решаю – крови прольется много, и я могу лишь надеяться, что нашей прольется меньше.

Наш правый фланг, ближе к северным холмам, держали рейтары нового строя и две регулярные стрелецкие бригады. Позади них, в складках местности, прятались легкие батареи и конный резерв. Не для красивой атаки, а чтобы затыкать дыры, стрелять во фланг и убивать чужую инициативу до того, как она успеет нанести урон.

Центр занимала пехота. Полки. Батальоны. Роты. Зеленовато-серые мундиры, темные шапки, штыки, казнозарядные ружья, ранцы, лопатки, фляги, патронные сумки. За первой линией – вторая. За ней – третья, ближе к госпитальным палаткам, обозным дорогам и запасу боеприпасов. Не слишком густо, чтобы европейские ядра не собрали богатый урожай.

Земля перед центром была перепахана инженерами. Рвы, неглубокие канавы, замаскированные ямы, колья, участки рыхлой земли, на которых тяжелая конница обязана потерять темп. Между этим безобразием оставлены проходы. Наши проходы. Размеченные, измеренные, пристрелянные, занесенные в карты и ведомости.

Вот она, настоящая магия Антихриста – колышки с номерами.

Левее центра, в низине за длинной полосой серо-бурой ткани, стояли черепахи. С воздуха их было видно прекрасно, но с земли – почти нет. Пять машин первой линии, три позади, две в резерве у дороги, под навесами и с механиками вокруг.

Дальше, левее, где Варта делала широкий изгиб и оставляла перед нашим берегом заболоченную низинку, стояли саперные части, понтонный парк и два батальона прикрытия. Европейцы, я уверен, считали это слабым местом. Болото, река, обозная возня, не самый удобный участок для боя.

Пусть считают, а мы с удовольствием поймаем их на ошибке.

За всей нашей линией, на возвышенности, стоял Государев шатер. Не слишком далеко, чтобы Иван Васильевич видел поле, и не слишком близко, чтобы шальное ядро не долетело. Вокруг шатра – штаб, сигнальная мачта, запасные лошади, охрана, дьяки, гонцы, барабанщики, флажковые команды. Чуть ниже – полевые кухни, лазареты, кузни, бочки с водой, склады перевязочного материала, переносные печи для стерилизации инструментов и ругающиеся лекари.

Нас меньше. Не знаю на сколько, но сверху, на глазок, где-то на треть.

– Давай вниз, – велел я.

Шар опустился, я сел на белую кобылку и поехал к Государеву шатру.

– Ну и день, Гелий! – встретил он меня широкой улыбкой. – День, когда предавшие истинную Веру еретики получат свое! – вспомнив о важном, он перекрестился. – Прости их заблудшие души, Господи.

Я перекрестился следом, и мы с малой дружиной и тройкой епископов поехали по людскому коридору. Мужики крестились, кланялись, на лицах сияли улыбки – идеологически-религиозная заряженность максимальна не только у европейцев и Ивана Васильевича.

Впереди, в низине между двумя войсками, стоял небольшой шатер. Общий, поставленный по договоренности. Белое полотнище, два входа, над одним наш двуглавый орел, над другим имперский орел черный. Посередине, чтобы всем было обидно поровну, маленький деревянный крест.

Я думал о цивилизации. В мои, «цивилизованные» времена, такого и быть не могло – на расстоянии пушечного выстрела друг от друга стояли колоссальные толпы и спокойно ждали, пока две правящие персоны договорятся. Эта битва – событие беспрецедентное, и в летописях напишут о страшном побоище. Цивилизация. Нынешняя цивилизация не позволяет согнать больше людей, а в будущем – запросто.

Стоматология в эти времена ужасна, но почему-то здесь мне нравится больше. Здесь – честнее.

С той стороны подъехали император Максимилиан и папский легат кардинал Вителли, несколько князей Империи и здоровенный венгерский магнат с таким лицом, будто его вырубили топором из дубового пня. Рожи у всех каменные, кардинал крестится.

Максимиллиан оказался высокий, сухой, с аккуратно подстриженной бородой и умными глазами. Одежда черная, строгая, о статусе напоминает лишь цепь на груди. Ну что, латынь.

– Здравствуй, друг по переписке, – улыбнулся я императору.

– Здравствуй, Палеолог, – поприветствовал он в ответ и перешел к регламенту. – Здравствуй, государь Московии.

– Вечно ты, Гелий, поперек лезешь, – погрозил мне пальцем Государь и ответил Максимиллиану. – Здравствуй, наш заблудший брат во Христе.

Кардинал молился и крестился, пялясь прямо на меня – убоюсь ли? Мока император думал над ответом, я улыбнулся кардиналу:

– Нет благодати в молитвах твоих, дурак.

Вителли дернулся, Максимиллиан осадил его жестом и заявил:

– Я позвал тебя, Государь Московии…

– Всея Руси, – поправил я. – Соблюдай протокол, твое величество.

У Максимиллиана набухла жилка на лбу:

– Когда к протоколу взывает тот, кто сам его нарушил, его слова не имеют веса, – он повернулся к Ивану. – Зачем ты привел шута?

– Люблю Гелия, – признался Государь. – Как такого с собою не взять? О деле говори, император фальшивого Рима.

– Ха! – усмехнулся Максимиллиан и красиво сложил руки на груди, высоко задрав подбородок. – Варвар огнем и великими злодеяниями ограбил старую крепость и думает, что он – Рим! Рим – это дороги! Право! Сенат и короны, признанные веками! Рим – это язык, на котором молится ученый мир. Рим – это память Цезарей, законы Юстиниана, кафедра Петра, благословение понтифика и преемство, не рвущееся от прихоти одного восточного государя!

Кардинал Вителли оживился и подхватил:

– Рим там, где Вселенская Церковь. Там, где пастырь единый ведет стадо Христово, а не каждый князек, вооружившись пушками и ложной мудростью, объявляет себя…

– Заткнись, содомит, – перебил я.

Государь хохотнул, кардинал дернулся, император посмотрел на него подозрительным взглядом.

– Ты сказал, брат мой, – привлек внимание Иван Васильевич. – Теперь слушай меня. Рим – не камни, ибо камни молчат. Рим – не язык, ибо лживыми устами погань и ереси сказать можно. Рим – не право, ежели право твое толстосумам алчным служит, а слабого под сапог кладет. Рим – не кафедра, коли с кафедры сей торгуют милостью Божией и благословляют убийц.

Государь расправил плечи и впечатал посох в ковер:

– Рим – это катехон! Удерживающий! Тот, кто стоит промеж порядком и хаосом. Тот, кто не дает злу разлиться по земле. Тот, кто держит порядок, когда другие торгуются. Тот, кто защищает Веру, когда другие ее продают. Тот, кто кормит людей, когда другие сдирают с них последнее ради безумной войны. Тот, кто строит, лечит, учит, судит и карает не ради прихоти, а ради того, чтобы мир не сожрала ересь.

– Господь решит, – перекрестился Максимиллиан.

– Господь решит, – перекрестился Государь.