Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Занятно – выдуманная мной без особого напряга теория о мире за пределами Райского сада сопровождающим нас духовенством была принята легко и охотно. Много, ох много даже сейчас проблем с увязыванием объективных научных находок, установленных фактов и открытий с доминирующей религиозной «прошивкой», и моя придумка обещает стать грандиозным костылем, который поможет всем «головастикам» планеты не гневить попов.

Первым делом духовенство прошерстило тексты и убедилось в том, что там действительно ничего не сказано о мире за пределами Райского сада. Не сказано ничего и о том, что Адам был создан одновременно с созданием всего мира. Не сказано ничего и о том, что за пределами Райского сада ничего не жило. Ну а тезис о том, что описанные в Библии «шесть дней» нифига не равняются шести отрезкам в двадцать четыре часа и вовсе существует уже многие века.

Я уже неплохо поднаторел в диспутах со всеми подряд, поэтому избежал главного – фразы «вы не правы» в том или ином виде. Сказанешь это – всё, жди беды, потому что за каждым заблуждением в этом мире стоит исполинский массив наработок предков, которые, как известно, умищи были не нам, сирым, чета. Только «возможно, мы попросту неправильно поняли» – и Библию, и ее толкования.

Вторая мощная перекладина «костыля» – «Человек не начало, а ВЕНЕЦ творения». То есть Господь очень долго практиковался на существах попроще, «стирая» неугодные результаты и начиная заново. Третья «перекладинка» – Господь создал мир не ради человека, а ради Своей воли.

Уже без меня духовенство в бурном мыслительном потоке дошло до тезиса о том, что Адам и Ева – не первые «венцы», а самые так сказать удачные, ибо обладают разумом, свободой воли, и, как следствие – вынуждены нести ответственность за проявления первого и второго.

Самой сильной частью новой концепции (среди зимовки уже до этого батюшки «договорились») стало следующее – Райский сад вне тления и счета лет. Пока человек там прохлаждался, мир жил своей жизнью. Для простоты: человек не старел, а мир старел, и процесс сей мог занять сколько угодно «бренного» времени.

Такие большие придумки во главе с практическим ноу-хау «считать дату начала не от сотворения, а от Изгнания» просто не могла спокойно дождаться нашего возвращения, а потому в Москву полноводной рекой уходили письма, чтобы тамошние иерархи тоже себе голову поломали.

А еще мой «костыль» содержал то, что человеческой природе слаще меда: хтоничный ужас от осознания того, в каком чудовищном (в прямом смысле – населенном чудовищами!) мире пришлось жить человечеству после Изгнания. Я-то знаю, что условный палеолит уже плюс-минус похож был, с поправкой на мегафауну, но другие-то нет: в их глазах те же трилобиты, динозавры (мы челюсть чью-то нашли огромную, в нее четыре человека спокойно помещалось) и прочие страшилы жили бок о бок с Адамом, Евой и его потомками. Смешно – жуть, но именно эта, далекая от пасторали, ужасающая картина основным подтверждением моей правоты и послужила: вот это Изгнание так Изгнание!

Глава 24

Второй раз в Москву за три года здесь еду, и второй раз родная природа радует душу зеленью, пением птиц, запахами жизни, а тело – ласковым солнышком и теплым, совсем уже летним, ветерком.

Сейчас, глядя на тот самый ручей, возле которого я так необычно пришел в нового себя, я улыбался и прикидывал разницу между собой тогдашним и той стадией, на которой нынче находится проект «Гелий Далматович Палеолог». Было – напуганный, побитый, окровавленный и в целом нафиг никому особо не нужный «сирота» с будущим, прячущимся в кровавом тумане.

Стало – один из топовых бояр на Руси, любимый родич Государя, землевладелец со вполне себе приличными угодьями (мне и на Кубани, как и всем боярам да помещикам, Царь землицы нехилый такой надел нарезал, из-за дальности тех краев рулить там будет управляющий, которому я оставил генеральный план и посул как можно скорее прислать переселенцев (вторую волну, там немножко людей уже есть), утварь и ревизоров.

Назвать такой карьерный рост «неплохим» язык не поворачивается – это натуральный взлет ракеты! Первые шаги всегда самые сложные, но и дают больше всего, поэтому дальше таких прорывов ждать не приходится: буду себе потихоньку жить, работать, да добра наживать, дабы и самому хлеб маслом потолще мазать, и люди мои на ногах крепко стояли, и сама Русь через меня крепла да хорошела.

– Благостно, – признался я сидящему на травке рядом со мной Силуану.

– Ле-е-епо, – согласился со мной впитывающий солнышко заросшим, загорелым и обветренным, но радостным лицом духовник. – Покуда по чужбине бродили, и душа не на месте была, – дополнил ответ. – А ныне покойно-то как, Господи! – умудрился потянуться и перекреститься одновременно. – До дому рукою подать!

– Рукой подать, – с улыбкой кивнул я.

Затянулась прогулочка наша. Даже я от нее устал, притом что путешествовал с максимально доступным комфортом, а, например, рядовой стрелец, который большую часть пути на своих двоих проделал? Брр, даже представлять не хочу.

– Надо бы к батюшке игумену в гости заглянуть, уважить, – подсказал Силуан.

– А все вместе едем, с Государем, – ответил я. – Интересно поглядеть, как там нынче.

– А чего «там»? – пожал плечами Силуан. – Степняки пришли да ушли, а монастырь стоял, стоит и стоять будет.

– Добро, – оценил я пассаж.

Жизнь – штука упрямая, ежели завелась где, покуда землица не оскудеет там сидеть и станет.

– Твоими заботами, Государь, аки сыр в масле катаемся – весь поход жрали от пуза, дрыхли без продыху, да за оное еще и награду Ты в щедрости своей положил, – донесся из стоящего на полянке позади нас Государева шатра.

Иван Васильевич изволит потратить весь день на самое бесполезное для Царя время: личные разговоры с землекопами да сборщика сырья для пороха. Короля играет свита – мы с другими «избранниками» пошептались, и велели инструктировать всех «ходоков»: не надо портить Царю настроение.

Мужики этим не прогадали – помимо стимулирующего доверие к нам рублика в руку каждому обламываются Высочайшие подарки. Порой – вызывающие у меня чисто культурно-исторические порывы принудительно выкупать условный золотой французский медальон двенадцатого века.

Нельзя, и получится чемодан без ручки: в музей не выставишь, на кого-нибудь не наденешь и вообще риск: узнает Иван Васильевич свой подарок да осерчает. Велел мужикам записывать имена и места жительства – пусть владеют, но приглядеть за «фамильной ценностью» надо.

Короче – щедро одаривает Царь социальные низы, и все сборщики заканчивают поход богатыми людьми. Часть уже растворилась в восточной части Руси, вернувшись в родные поместья, деревни и города. Ничем, впрочем, не отличаясь от других «походников» – мельчает на глазах даже дружина Малая, чего уж про ползущую в паре недель от нас армию в целом говорить? Феодализм – кончилась кампания, с ней закончился долг перед сюзереном, и можно с головой погрузиться в личные дела.

Посевную пропустили – многие от этого натурально трясутся, не веря в своих людей. Зря трясутся, полагаю – крестьянин не только на помещика пашет, но и на себе: пословица «что посеешь, то и пожнешь» сейчас исчерпывающе описывает жизнь основной массы людей.

За свой домен я спокоен – Клим и остальные знают, что хозяин вот-вот нагрянет, поэтому совсем уж откровенно втирать очки не станут. Супруга, опять же, у них над душою стоит. Жду не дождусь увидеть «Греческую слободку 2» – она уже сейчас, судя по письмам, представляет собой колоссальную машину, каждый день жадно всасывающую десятки мастеровых людей.

Ныне там снова одна большая стройка – нужно куда-то селить моих «трофейных» мастеровых, бараков требуется не меньше трех десятков, и это не отменяя «рабочего» вливания поселенцев и рабочей силы.

А Русь тем временем ликовала – мы шли по деревням, крепостицам и городкам, и всюду нас встречали радостный люд, хлеб-соль от старост и лучших людей округи и благостный, придающий бодрости духа колокольный звон. Многие только сейчас поняли, что все ими слышанное – не слухи, а новости, поэтому радость их была свежа и приятна. Еще бы не радоваться – налоги Царь отменил, пошлины срезал, да еще и лично проехался по улице, через специальных слуг раздавая подарки – в основном золотые монеты. Как бы не прирезали одаренных за это в темном углу…

Из норы в обрывистом, поросшем ивняком береге реки выбралась тощая, не успевшая отожраться после зимы выдра, потерла лапками согретый солнышком живот, нырнула и с деловитым фырканьем поплыла вверх по течению.

– Пусть живет зверушка, – попросил я не стрелять взявшего наизготовку лук Гришку.

Надоела смерть.

* * *

Иван Васильевич смеялся. Даже не так – он ржал. До слез, до икоты, до хватания руками сжимаемого спазмами живота. Обидно – так он за все время нашего знакомства не ржал, несмотря на все мои анекдоты и саму жизнь вокруг нас, которая за время похода не раз и не два подкидывала нам смешные до колик зрелища и курьезы. Причина смеха Государя – полученное им письмо с упреками от самого Императора Священной Римской Империи.

Очень большое внимание к Руси и ее правителю приковано. Такое, что вся Европа уже знает о том, какими беспрецедентными мерами Иван Васильевич дает своим подданным почувствовать вкус великой победы. Я на свои образование и кругозор никогда не жаловался, но что-то не приходит таких же случаев в голову. Разве что совсем в глубине веков, но точно не в эти.

Карл V Габсбург – государственный деятель в целом толковый, а сама Священная Римская Империя является первой в мире трансатлантической империей. Не то чтобы вау достижение, то полушарие по историческим меркам буквально завтра от статуса европейских колоний избавится, но отметить сие нужно – просидевшему на троне много лет и ныне пятидесяти-с-хвостиком-летнему Карлу оно очень приятно. Комплексует поди, что предок его был Карл Великий, а он – обыкновенный Габсбург. Вот, хоть за океан Империю расширил, уже хорошо.

Но это все отступление. Главное – Карл и его ближайшие наследники являются вторым после Сулеймана и заодно последним конкурентом для Ивана Васильевича за сакральное право наследовать самому Риму. Еще тому Риму, а не вот этой полунищей клоаке на Итальянском полуострове с жалким десятком тысяч жителей. Сулейман в глазах Карла конкурентом был покрепче. Да что там «покрепче» – за мощным силуэтом Султана Карл нашего Ваню деревенского и не видел толком. А теперь вон как интересно судьба… Нет, не «судьба», а сам Господь распорядился! Навел Карлуша справки, попытался отделить рассказы о песьеголовцах (много у нас их здесь, зимой да в лесах особенно) от реальных данных, с удивлением обнаружил на троне Руси уже не первого Палеолога (правильно Иван III женился, что бы там кто не говорил), выпал в осадок, навел справки подробнее, уже об актуальных тут делах, и со всей стариковско-монаршей прямотой начал писать нашему молодому и энергичному монарху хвалебно-поучающие письма с моим любимым лейтмотивом «молод ты еще».

– «Смерд, мой правящий друг, существо скотское. Честь ему неведома…», – продолжал радовать Государя чтец в лице Висковатого.

– Слыхал, Иван Семеныч? – сквозь смех спросил Царь у Черемисинова, который будучи как есть «смердом», сиречь человеком простого сословия, сначала дослужился до начальника стрельцов, а теперь и вовсе до воеводы. – Честь тебе неведома, а мы-то и не замечали!

Поржали, и Иван Семенович подыграл:

– Истина, Государь! Но то ранее было, а едва милостью твоей в люди служивые выбился, сразу честь и отросла – до сих пор чешется!

Поржали снова, и глава Посольского приказа продолжил чтение:

– «…Смерд токмо силу уважает – покуда с него дерут три шкуры, смерд будет по правилам для него написанным жить. Всякое послабление смерд считает проявлением слабости своего хозяина, и начинает от этого слабость к порокам питать да крамолу наводить…».

И это – монарх относительно просвещенной по меркам позднего Средневековья державы! Это же чистый классовый фашист, для которого простолюдины вообще не люди. Вот она, традиция, вышедшая из веков самого репрезентативного феодализма Западной Европы – того самого, где «право первой ночи» и прочие прелести.

– «…Освобождение от податей, что даровал ты смердам своим, всем нам поперек горла встало. Ропщут смерды, особенно в тех краях, владыки которых славны военными победами…».

Понимаю тамошний люд – хозяин воюет, вроде как побеждает, с трофеями богатыми возвращается, а жить становится не то чтобы легче: трофеи-то кончатся, а содержать войска и толпу дармоедов-чиновников с инфраструктурой нужно. Не хватит на сие кармана сюзерена, по любому налоги собирать приходится, но «смерду»-то до этого что? Он слышит новости с Руси и отчаянно завидует тому, насколько у русичей хороший Государь.

– Вот оно что, трон под Карлушей закачался! – с удовлетворением заметил Иван Васильевич. – И под иными тож. Так воевать надо уметь так, чтобы с добычей богатою вертаться!

Легко быть умным, когда на тебя свалилась вот такая удача. Правильно, Царь: они там, в Европе, просто неумехи, лентяи и неудачники, а вот ты все сделал правильно, получив заслуженные плоды. Скромно промолчу, пёс с ним. Забавный эффект от вроде бы чисто внутренних экономических реформ, направленных на формирование платежеспособного внутреннего рынка, и, как следствие, ускорение развития капитализма на Руси. Если пролетарий или крестьянин львиную долю доходов в казну отгружать не вынужден, денежки у него копятся, а значит он может приобретать на них промышленно-ремесленные продукты. Без рынка сбыта производство естественным путем не развивается, для этого нужен СССР с недостижимым в этот исторический момент репрессивным аппаратом, колоссальной мощью пропагандой и командно-административным взглядом на строительство экономики.

К монастырю батюшки Алексея мы приближались с гоготом, распугивая окрестную фауну и вызывая у встречного люда опасливые улыбки – кто его знает, отчего Государю так весело, вдруг чисто ради продления смеха чего-нибудь очень плохое велит с обыкновенным прохожим сделать? Ну его от греха.

Каменные, тяжелые, совсем не изменившиеся стены показались из-за лесочка так, как я и помнил: неожиданно. Сердце мое наполнилось благодарностью: если бы не устояли тогда стены сии, если бы подвели нас, не было бы всего последующего, прямо на пользу великую Руси идущего.

Пушки на стенах блестели на солнце. Над ними – навесы, коих я не помнил, но понял, для чего сие сделано: врага монастырь более не ждет, но ПОМНИТ.

Сегмент стен в левой части поля зрения не отличался от навсегда запечатленных в памяти, а правый стал шире – свежесложенный камень оберегал чуть ли не вдвое увеличившуюся территорию монастыря. Теперь вся та местность, что некогда звалась «Греческой слободкой» является частью монастыря. Много, очень много «дотаций» и переселенцев духовного и рабочего толка сюда после памятного «стояния» сюда потекло, и расширение – самый очевидный итог этого. Купола храма старенького и храма нового, выстроенного в «новой» части монастыря, сияли золотом, стены храмов под ними слепили белизной. Кресты на куполах стали больше, но вычурности не прибавили – стоят столь же крепко, как и раньше, всем видом показывая, что они здесь на века.

Помимо куполов, за стенами виднелись крыши двух-трехэтажных жилых и производственных зданий. Каменные, еще один маркер резко увеличившегося «уровня благодати» монастыря. Мы проехали еще немного, повернули, и нашим глазам открылся возрожденный посад. Место то же, «дизайн» жилищ аналогичный, но впечатление производит совсем иное. «Дикая», как Бог на душу положит да община разрешит, застройка сменилась единым генеральным планом – не без моего влияния, разумеется, еще до прихода степняков в одной из бесед с Игуменом свои взгляды на строительство городов и деревенек излагал. Широкие, ровные улицы, связанные собой переулочками. Прорытые вдоль улиц канавки до речки. На перекрестках – большие общественные колодцы, а еще в посаде завелась собственная центральная площадь перед добротной каменной церковью, пришедшей на смену сожженной степняками деревянной.

– Красота! – оценил Силуан, глядя на церквушку с очевидной завистью: ему в бытность свою простым попом о такой приходилось лишь скромно молиться.

– Благостно, – согласился я с ним.

– Надо бы Москву перестроить, – задумался о большом Государь.

И правильно. В копеечку и человеко-часы большая перестройка влетит, но сейчас Русь может себе это позволить. Та рыхлая, раскинувшаяся на десятки верст во все стороны, с хрен пойми как налепленными домиками «большая деревня» на титул столицы оплота Истинной Веры ну никак не тянет. Кроме того, не только в красоте и статусе дело – на долгой дистанции широкие прямые улицы, «санитарные каналы», большие колодцы и прочее не один и не два раза помогут минимизировать последствия эпидемий и пожаров. И это я еще молчу о тех секундах, которые ныне тратят хозяева телег чтобы просто разъехаться в узком переулке. Умножаем их на миллионы телег, которые после перестройки будут ехать быстрее, и получаем умопомрачительную выгоду. И так – везде и всегда: крохотная, поначалу как будто и не шибко нужная мелочь за десятки и сотни лет превращается в грандиозный прирост производительности. Нужна, ох нужна Москве реновация!

– Ежели будет на то воля Твоя, генеральный план для Москвы с людьми толковыми составлю и пред очи Твои явлю, – подсуетился я, чтобы Царь не отдал такое важное дело в руки пусть хоть трижды талантливого, но являющегося продуктом своего времени архитектора.

Нет уж, мы здесь в будущее метим – так, чтобы на века!

Есть у Москвы сейчас огромная проблема, которую придется учитывать в генеральном плане. Реки тамошние неспокойны, рельеф «плавающий» от холма до низин, и от этого Москву регулярно подтапливает. Прямо сейчас и в течение минимум десятилетия ничего с этим сделать не получится: в свое время Советской власти пришлось напрячь огромные интеллектуальные и технические ресурсы, изменив течение рек, накопав водохранилищ и отгрохав по сути еще один город – под землей, упаковав лишние воды в трубы. А еще набережные укрепить надо… Все это, увы, для нас недоступная роскошь – для начала нужно вырастить пару поколение геологов, геодезистов и прочих людей, способных менять сам ландшафт так, как нужно людям.

Монастырские храмы наполняли воздух радостным колокольным звоном. Им вторила посадская церквушка. Перед воротами выстроилась встречающая делегация во главе с батюшкой Алексеем. Совсем старик не изменился, но глядя на него, я понял, насколько сильно успел соскучиться. Не только по нему – даже вредина-Никодим, идейный противник чистки зубов, вызывал у меня желание его обнять.

Келарь-Николай, Благочинный-Юрий, знакомые монахи – Андрей, Павел, Сафроний и прочие. Знакомые послушники, часть которых благополучно эволюционировала в полноценных монахов. Трудники, с которыми мы переделали так много интересных дел… Рядышком – посадские. Здесь наибольшее внимание с моей стороны привлекает бортник Анастас, который за прошедшее время успел протестировать новенькие ульи – их татарва не пожгла, они же не в огороде у Анастаса стояли, а в лесу.

До чего же приятно встретить после долгой разлуки тех, с кем делил кров, пищу, молитвы и заботы! Особенно мне, ибо полагал, что более в эти места я еще очень долго не попаду. Чем ближе мы подъезжали к «делегации», тем шире становилась улыбка на моем лице от накатывающих воспоминаний. Казалось бы – что там этот год? Плюнул, дунул, почесался, а он уж и пролетел. Но год-то для меня в этом мире оказался первым, и я от всей души благодарен Господу за свои монастырские «ясли», которые дали мне так много. Дали, а я взял и вернул с прибытком, как оно и должно быть.

Глава 25

– Великая радость ныне по всей Руси Святой! – оглашал тост батюшка игумен.

Рассадка такая же, как когда нас спасал от степняков Государь. Великолепно он тогда ситуацией воспользовался, я бы так не смог. Не потому что тупой, а потому что у меня во-первых голова совсем на другие вещи «заточена», а во-вторых ко мне не стекается вся информация о положении дел вокруг Руси. Я банально не знал, что Девлет Гирей «оголил» ради грешного меня все южное окончание Волги. Со своим характером я бы не пошел дальше Астрахани – кусочек съеден, кусочек нужно переваривать. Всегда стараюсь закрепиться получше на уже занятых позициях. Когда помоложе был, иногда в игры-«стратегии» на компьютере играл, и всегда сидел в обороне до последнего, отстраивая базу и развиваясь. Государь же… Государь же по праву занимает свое место, и действует так, как должно природному Рюриковичу – в чисто варяжском стиле идет до конца по принципу «пал или пропал». Я учту это на будущее, и буду стараться делать все для того, чтобы выпадал «пан».

Рассадка такая же, но столовая иная – благодаря техническим прорывам в виде нормальных печек и оставленной мной монастырю, до того трудившейся в «греческой слободке» стеклодувной мастерской, все новые здания монастыря обладают большими окнами, просторны, с высокими потолками и нормальными дверными проемами. Отопление больше не проблема – по крайней мере там, где нет недостатка в дровах.

Длинные столы полны людей, на лицах знакомых и не очень – чистая, незамутненная радость от воссоединения со мной и лицезрения Ивана Васильевича – Православного Государя, который за прошедший год доказал свое право таковым считаться единолично и полноправно.

– Утратившие Чистоту Веры, – продолжал Алексей. – Да видят ныне, что сила – не в обилии, не в красоте дворцов и не в ложном магометанском учении, – не удержался от пинка по Исламу. – А в правде и крепости Веры Истинной! Государь! – повернулся к скромно сидящему по правую руку от хозяина монастыря (юродствует немножко) Царю. – Сегодня мы, верные холопы твои, встречаем тебя не как победителя, силою оружия многие города и степи взявшего. Мы встречаем тебя как того, кто принес на Русь великие святыни.

Игумен сделал паузу и продолжил, «выкрутив» набранную мощь голоса обратно на минимум:

– Враг пал – сие бывает. Города взяты – это бывало и прежде. Но сделанного тобою мир Земной ранее не видывал. Ты привез святыни туда, где им молятся не по привычке, а по Вере. Ты не просто победил – ты исправил.

Алексей обвел взглядом людей за столами:

– И пусть знают все: если стоит Русь, то не только на мечах, но на разуме и Вере, – затем он повернулся ко мне. – И на тех, кто не ушел, когда можно было уйти.

Сильный комплимент, заслуженный еще тогда, на стенах, перед Ордой.

Игумен перев взгляд на Государя и поднял чашу выше:

– За Государя! За Русь! За тех, кто не вернулся, и за тех, кого Бог уберег!

Выпили, игумен уселся, и с позволения Царя принялся расспрашивать у того подробности похода. Слушая краем уха и чисто из интереса отмеривая степень разбавления правды приукрашиванием – почти нету, справедливости ради, Иван Васильевич врать не любит, как и положено верующему человеку – я с куда большим интересом отслеживал реакцию людей на представленные блюда.

Пост никуда не денешь, приходится соблюдать, и вчера я с удовольствием окунулся в кухонную атмосферу, напрягая мозги: расслабился я за этот год, посты соблюдал вяло и только в присутствии Государя, тайком потом подкрепляясь мяском и рыбкой там, где он не видел, а после каялся Силуану в грехе чревоугодия и старательно отрабатывал наложенные им епитимьи.

Народ за столами поделился на две категории по ожидаемому признаку – «старожилы», которые имели дело с моими кулинарными шедеврами, сидели с видом «как и ожидалось», снисходительно посмеиваясь над удивляющимися и не верящими собственным вкусовым сосочкам «новичками»: «думали, что врем мы тебе про Грека нашего?».

Королева сего обеда – уха. Рыбу нормальную класть в нее было нельзя, но сушеную каспийскую воблу оказалось можно: для этого рыбку долго вымачивали, потом томили в печке с луком, кореньями и привезенными из Царьграда лаврушкой и приправами. Бульон получился почти лишенным жира и прозрачным, но очень ароматным. Чудно́ сие людям Божьим – пост, а ушица на столе есть!

На второе – пшённая каша на новинке: миндальном молоке. Миндаля «трофейного» и купленного за время зимовки у нас как грязи. Молоко из него батюшка игумен лично выделил как самую «благостную» новинку: постное со всех сторон, ибо коровка к нему никаким боком не относится, а вкус у него непривычный, но приятный. А еще сытно. Кашка на нем получилась нежная, с легкой сладостью.

В качестве закусок и «шлифануть» основные блюда: привычные пирожки с непривычными иноземными начинками. С нутом и луком, с инжиром и орехами да с сухофруктами Цареградскими. Чистый восторг от них едоки неизбалованные испытывают, и на лицах многих читается сожаление от мысли о том, что более им такого отведать едва ли доведется. Я бы на их месте не был столь категоричен: когда закончится эпидемия, торговые пути Причерноморья оживут в новом качестве, стремясь туда, где много денег, но дерьмовый для выращивания экзотики климат: на Русь.

Главная моя гордость в сегодняшней трапезе – запеченные в печи со специями баклажаны с репой, луком и морковкой. Изюминка – гранатовый сок, коим полито блюдо. Кисло, сладко, густо – некоторые едоки попробовали и от непривычности отказались продолжать, но Бог им, зашоренным, судья.

Маленькая полуложь, прости-Господи: «пюре из гороха заморского с чесноком, маслом и кунжутом». Хумус то бишь, но слова такого произносить здесь я не рискнул: попахивает от него евреями, коих на Руси ох как не любят. Да нигде их не любят, что неудивительно в отношении групп людей, любящих селиться компактно, тащить своих по социальной лестнице, а главное – жить своим собственным укладом. Диаспора как она есть, но я считаю такое положение дел нормальным, испытывая к евреям уважение: пронесли свою идентичность евреи через века гонений и попыток ассимилировать, и в итоге дали нашему миру очень, очень много полезных и приятных штук – хумус одна из них, отличная «намазка». Но и культа не делаю: в любом этносе присутствуют как умницы, так и подонки. Да я вообще к расизмам и обобщениям не склонен, и претензии мои к степнякам основаны не на религии, этносе и так далее, а на самом бытии, которое автоматически превращает их в моих кровных врагов.

Когда трапеза закончилась, я обратился к батюшке Игумену:

– Подарок я хочу монастырю сему сделать. За добро, к сироте чужеземному проявленное. За крепость стен. За отвагу и жертвы тех, кто на стенах сих со мною плечом к плечу стоял, голову свою вместо моей сложил. За Веру, что здесь всей душою чувствуется.

Иван Васильевич тихонько вздохнул – я с ним о подарке заранее поговорил, потому что очень он не простой – но влезать не стал.

– Несть числа дарам твоим, Гелий, – улыбнулся Алексей. – И не за голову твою золотую воины наши свои сложили, а за Веру Православную. Но ежели от души подарок, отвергать его грешно.

– От души, батюшка, – подтвердил я. – Позволь его в храм внести, ибо в ином месте такую святыню взорам нашим грешным являть кощунственно.

Игумен оживился лицом, блеснул глазами, правильно поняв, что дело пахнет Цареградскими трофеями, и добро дал. Отдав приказы, я немного подождал, продолжая слушать беседу Царя с игуменом, а когда получил сигнал о готовности, попросил всех переместиться в храм. По пути батюшка игумен хвастался обновлениями вверенного ему хозяйства:

– Великое множество паломников, калик перехожих, послушников да братьев ныне к нам приходит. Те, кто совсем в нашем монастыре остаться хочет, Господу служить с нами, строгий отбор проходят, чистоту Веры постами испытывая. Многие братья не справляются, слабость телесную не могут превозмочь. Восвояси уходят с печалью великой на душе. Слаб человек, несовершенен, посему таким дозволяется через два года вновь прийти и попытаться на службу в наш монастырь поступить. Каждый брат такой, слабость явивший, печалит нас с братией, но те, кто со строгим отбором справился и крепость Веры явивший, радость великую нам дарит, и таких братьев мы принимаем ласково, как и подобает добрым Православным людям. А с трудников, понятное дело, спрос не такой строгий – мирскими они делами заняты, и слабость им простительна. Трудников много у нас ныне. Штамп у нас свой, Гелий подсказал, все, что изготавливаем, им помечаем, дабы люд, штамп сей видя, сразу понимал: не за хлам он деньги честным трудом нажитые отдает, а за добротный, с молитвою на устах и Верою в сердце изготовленный товар. Сие, – указал на валеночную мануфактуру в виде каноничного длинного одноэтажного деревянного здания. – Валеничная наша. Коли братия мёрзнет да нужду терпит, то и молитва иной раз тяжела. А когда валеночки имеются – и телу тепло, и душе.

Дальше мы прошлись вдоль нового жилого здания – двухэтажного, каменного, с новомодными большими окнами. Стекла далеки от совершенства, но пропускают свет и не пропускают холод:

– Не хватает жилищ на всех, приходится братии да трудникам тесниться. Но в тесноте, да не в обиде – все мы тут Верой одной связаны, службу единую служим, и неудобства телесные Веру лишь укрепляют. А окна новые диво как хороши! Днем теперича, ежели не зимою, конечно, свечей да лучин с лампадками жечь не надо, солнышка одного братии хватает кельи да места иные освещать. Особо переписчики да иконописцы наши рады. Казалось бы – где печка, а где книги переписываемые с иконами, а оказывается – рядышком совсем.

– Велик Божий промысел, – покивал Царь. – Все ему одному подчинено, все со всем в клубок единый увязано.

– Так, Государь, – согласился игумен. – За ночь топим – до вечера тепло, даже зимою, – продолжил радоваться печкам. – И дыму нет. Темные плесени, Гелий глаголил – вредны они – от света да тепла сбегают, братия через это хворями дыхательными меньше страдает, сил на молитву поболее у нее теперича.

– Свет Божий – он тоже лекарство, – подтвердил я.

Не зря же санитарные нормы там, где это вообще возможно, всегда подразумевают определенный процент инсоляции или аналогов оной – кварцевые лампы там и иные приспособления.

– А сие у нас стеклодувная, – указал батюшка на другой, тоже каменный, но одноэтажный, приземистый и широко-длинный дом. – Поболее валенок да прочего пользы обители нашей приносит. Храм сей, – указал на новый храм, ныне находящийся от нас на другом конце монастырского комплекса. – Целиком на доходы от продажи стекла выстроен. Хорошо, когда такое – свое, нет нужды купцов заморских ждать да втрое переплачивать. Дивно – чуть более года прошло со стеклодувкой своею, а уже оторопь берет: как раньше без нее жили?