Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 130 (всего у книги 348 страниц)

Глава 19

Корзина под ногами с привычным, мягким качком оторвалась от земли и медленно понесла нас с Уразом и экипажем в небо. Заметив, что впервые взлетающий над земной твердью пасынок цепляется за вплетенные в корзину кожаные ремешки до белых пятен на костяшках, а смотрит совсем не туда, куда надо, я аккуратно положил ему руку на плечо:

– Вниз потом насмотришься. Сначала – в стороны.

Сделав над собой видимое усилие, Ураз глухо ответил:

– Да, отец!

И принялся смотреть куда надо – по сторонам. Да еще и руку одну с ремешка убрал, показать, насколько ему не страшно. Молодец.

«Стороны» опускались гораздо медленнее куска земли прямо под нами, принимая в пути этакую «трехмерность» и позволяя увидеть больше. Леса, речушки, синяя лента Днепра, вражеская армия на холме…

– Ничего себе! – восхищенно выдохнул Ураз, жадно скользя глазами по панораме.

Дав пацану спокойно полюбоваться в пути, я махнул экипажу рукой – «достаточно», и набор высоты плавно прекратился. Крепящая нас к телеге веревка принялась натягиваться – «второй номер» флажком передал мою команду и на землю. Мягкий, привычный мне и непривычный Уразу толчок в момент, когда веревка выбрала слабину, заставил пасынка схватиться за ремешки с новой силой и – правильно! – посмотреть прямо вниз.

Потешный такой – устыдившись своего страха, он полыхнул ушами, отпустил ремешки, опустил руки и продолжил смотреть на такую далекую землю. Молодец.

– Насмотрелся на телегу? – хмыкнул я. – Давай теперь на интересное поглядим.

– Да, отец, – обрадовался Ураз тому, как ловко «скрыл» страх.

– Сперва давай на наших посмотрим, – я подыграл, указав рукой вниз и немного вперед. – Мы сейчас в арьергарде. Сие – центр нашего войска. По плану сюда придется основной конный удар Сигизмунда. Расскажи, что ты видишь.

Ураз пару минут смотрел на центр – не столько разглядывая его целиком, сколько пытаясь понять, что я от него хочу. Я не торопил – моим словам он поддакнет, но примет на веру, а я хочу проверить и развить уровень понимания. Лучшего места, чем здесь, для этого не найти: мы над схваткой, мы готовимся наблюдать процесс целиком, а не конкретную рубку в конкретном месте, и способность к такому очень легко применяется к другим сферам человеческой деятельности.

– Крепок, – решился начать ответ Ураз. – Щиты, рогатины, телеги спереди – это полякам привычно, но непривычно, что это повторяется. Часть первой волны авангарда наши стрельцы постреляют, часть разобьется о преграды, часть – поднимут на копья. Потом, быть может, пробьют передок, да только каждый раз повторять придется.

Кивнув – твердое «хорошо» – я велел:

– Запоминай термин – «эшелонированная оборона».

– Запомню, отец.

И он запомнит – «новоязы» ему нравятся.

– Теперь давай далее, – указал я левее.

– Наш левый фланг выглядит рыхлым скоплением легкой конницы, – заметил Ураз. – Я бы на месте Сигизмунда ударил именно туда, а не в центр. В чем секрет? – посмотрел он на меня.

– Давай подумаем вместе, – предложил я. – Главное ты уже озвучил: левый фланг выглядит самым слабым. Другое главное мы знаем – ни Государь, ни воеводы дураками не являются.

Ураз вновь посмотрел, подумал пару минут и поделился:

– Это – наживка. Легкой коннице не нужно стоять стеной – достаточно с боями отойти по знакомым тропам между пойм и болот. А левый край центра укреплен не хуже переда.

– Молодец, – потрепал я пасынка по волосам. С земли кажется, что пройти там можно, но мы, сверху, видим, что пройти и впрямь можно, но только один раз. Теперь погляди туда, – указал направо.

– Засадный полк даже не видно! – заметил Ураз то, что скрыто от глаз.

– Крадутся наши, и полякам их и подавно не видно, – кивнул я. – Теперь – это, – подвел пасынка к противоположному краю корзины и указал вниз.

– Огневые войска, – кивнул пасынок. – Добьют?

– Должны, – кивнул я и повел Ураза обратно. – Теперь давай обратим взор на врагов.

– Их баллисты стоят в авангарде, – озвучил увиденное пасынок. – А наши дирижабли потихоньку плывут прямо к ним!

– Шансы сжечь их есть, но только с Божьей помощью, – кивнул я. – Дирижабли – наш… – блин, а в карты-то на Руси не играют. – Наше преимущество, – исправился. – Но преимущество не гарантированное и капризное. Получится – отлично, нет… – пожал плечами. – Их в генеральном плане сражения воеводы и не учитывали. Воздух – большое, важное, но капризное пространство. Владеть им – лучше, чем не владеть, но по-настоящему все решится на земле. Смотри дальше.

– Тяжелая конница, легкая конница, спешенная шляхта… – перечислил рода войск Ураз. – Красиво стоят. Ровно. И высота за ними, но высота земная, – отказался изымать дирижабли из общего уравнения.

Понимаю – обидно пацану, что такая классная штука, вышедшая из-под рук его отчима, даже не учтена в генеральном плане.

С земли раздался звук рожка. Громко – нашего. Следом – едва слышно – звук рожка вражеского. Наше войско осталось неподвижным за исключением арьергарда, где маленькие с такой высоты люди принялись суетиться у маленьких баллист. Параллельно часть нашего «легкого» левого фланга выпустила в поле пару протуберанцев – немногочисленных отрядов «застрельщиков».

– Начинается! – оживился Ураз.

Сигизмунд начал правильно – с пушек и баллист, думая, что высота обеспечивает ему преимущество. Огненные горшки и ядра полетели в нашу сторону, но первые разбились на безопасном расстоянии, а вторые успели растерять силу пока перепахивали поле и катились по нему тяжеленными мячиками.

– О, попали! – хохотнул я, увидев бессильно упершееся в павезу ядро.

Остальные даже до сюда не добрались.

Пока Сигизмунд перезаряжался, в небо взмыли наши горшки, а легкая конница продолжила свой путь по полю.

– Долетают! – обрадовался Ураз, увидев как полыхнуло среди «спешенной шляхты», а та бросилась врассыпную, не желая стоять рядом с превращенными в факелы сослуживцами.

Я не стал обламывать пацана тем, что попадание – единичное, а остальные горшки большей частью таки не долетели, а парочка – перелетела, угодив в полюшко позади Сигизмундова арьергарда. Да и прав в своей радости Ураз – наши баллисты сильнее польско-литовских, и теперь с каждым залпом горшки будут наращивать меткость и наносимый урон.

А дирижабли-то плывут. Медленно, но неотвратимо, и я полагаю, что многие шляхтичи нервничают, глядя на большие темные пятна в небе, от которых непонятно чего ждать.

Второй залп поляков был лучше – горшки пролетели дальше и кучнее, но лишь задымили большой кусок пустого поля в доброй сотне метров перед нашим центром. Ядра – без изменений. Правильно мы предельную дальность «высокотехнологичного» оружия Сигизмунда рассчитали. Ну а наши горшки…

– Если они так и будут стоять, ты их просто сожжешь! – заметил критически важный момент Ураз.

– Верно, – ответил я. – Но не я, а люди наши. Я дал Руси инструмент, но пользоваться им она научилась сама. Сейчас – самый интересный момент, Ураз. Момент, когда у нас есть редкая возможность влезть в головы наших врагов.

– Я не понимаю, – виновато признался пасынок.

– Объясню, – улыбнулся я. – Гляди: третий залп наших баллист частью пришелся в ряды тяжелой конницы. Там – самые богатые и важные шляхтичи. Они привыкли сметать врагов мощным таранным ударом. Привыкли, что арматура на них и лошадях их защищает. А теперь они вынуждены стоять и смотреть, как сгорают заживо их друзья. Их охватывает гнев и жажда мести.

– И страх?

– И очень большой страх, – с улыбкой кивнул я. – Причем страх не самой смерти, а смерти вот такой: когда ты даже в бой не успел вступить. Это – важнейшая для Сигизмунда часть войска. Король и его воеводы понимают всю пагубность пустого стояния не хуже нас. А теперь еще и наши «застрельщики» добрались до врага – смотри, дразнят.

Ураз немного посмотрел как пара неплотных, мелких «пачек» конных лучников бегает перед польским авангардом, постреливая из луков. Урона физически почти не наносят, сами гибнут от выстрелов польских пищалей, луков и пушек, но, прости-Господи, «разводят» врага на трату картечи и ядер без особой пользы: наши намеренно держатся как можно дальше друг от дружки. «Разводят» на боеприпасы и очень сильно треплют шляхетские нервы.

– Сверху летит, спереди летит, – продемонстрировал понимание Ураз. – Легкая конница для тяжелой не враг, а добыча, и скоро даже без приказа кто-нибудь выйдет в поле

– Армия, которая действует сама, не дожидаясь приказов – плохая армия, – кивнул я. – А командир, который не отдает приказов вовремя – плохой командир.

Еще один «обмен» горшками – почти все наши угодили в скопления людей, пристрелялись мужики – вызвал в польском стане обильные звуки рожков и выдвижение вперед тяжелой конницы. Сначала – медленное, разрозненное, но неизбежно набирающее скорость и плотность.

– Они метят в центр! – взволнованно заметил Ураз. – Они догадались, что слева – ловушка!

– Шляхта воюет много веков, – кивнул я. – И их воеводы настолько хороши, что наша примитивная ловушка сработала даже лучше, чем если бы конница попробовала атаковать левый фланг.

Наши мужики у баллист не стали пытаться обстрелять блестящую металлом польско-литовскую волну, несущуюся через поле и правильно не отвлекающуюся на наших «застрельщиков». Приказ такой – пытаться наносить максимальный урон врагу, а не играть в меткость.

– «Ба-бах!!!» – расцвел в правой части польского «баллистического» авангарда исполинский огненный цветок, поглотивший половину баллист и несколько сотен людей.

– Что это⁈ – аж подпрыгнул от возбуждения Ураз, немного тряхнув наш шар. – Туда же не попадали!

Иронично улыбнувшись, я объяснил:

– Это – последствие чьей-то мелкой ошибки, обернувшейся большой бедой. Мы огонек давно варим, храним да пользуем, и поэтому знаем, где может случиться ошибка. Знаем, и оттого не допускаем. Польский огонь – молодой да ранний, и обращаться с ним Сигизмундовы люди покуда не научились. Запоминай термин – «техника безопасности».

Ожили наши пушки, с ладной, растянутой на пару секунд канонадой отправивших во вражескую волну россыпь ядер. Как и всегда, большая часть мимо, но, тоже как всегда, попавшие ядра проделали огромные кровавые просеки. Ну а пушкари после первого залпа сразу же бросились заряжать картечь. Благодаря картузам и выучке, артиллерия успела дать еще три залпа, а четвертый зазвучал одновременно с треском стрелецких пищалей. Как ни странно, главный враг тяжелой конницы – она сама: первые ряды мрут, падают, а копыта несущихся следом лошадей спотыкаются, увеличивая «кучу-малу».

– Совсем не как в «Песне о Роланде», – тихо заметил Ураз, со сложным выражением на лице наблюдая мясорубку перед первым эшелоном обороны. – Там конница идет стеной и заканчивает битву одним ударом.

Первая волна конницы к этому моменту успела полечь полностью, вторая – «разрядить» собой рогатины и поспотыкаться о сослуживцев. Третья смогла «вгрызться» в наш центр, уперевшись во второй эшелон обороны и завязнув там. Мы далеко и высоко, но даже отсюда видно, как красивый таранный удар в точке соприкосновения с грамотно выстроенной обороной превращается в классику войны: кроваво-грязный хаос, в котором что-то красивое способен разглядеть только больной.

Повернувшись ко мне, впервые увидевший битву во всей ее неприглядности Ураз заметил:

– Это – не рыцарский бой.

– Это – не рыцарский бой, – кивнул я. – Это – уже почти война Нового времени. Война, в которой доблесть, храбрость и честь впервые со времен Рима проигрывают дисциплине и инженерии. Это – зона ответственности воевод и наша. А там, внизу, решает упорство обычных воинов. Сейчас там, в центре, среди десятка русичей стоит один наемник с Запада, и от этого все русичи как один думают «уж если немец стоит, мне и подавно стоять нужно». Храбрость, доблесть, честь, таранный удар – это красиво в рассказах и книгах, и это работало многие века. Но сейчас война – это тяжелый, кровавый, изнуряющий труд, и таковой она останется очень надолго. Гляди! – указал Уразу на польский стан.

Там, среди дымов и пламени, началось движение: «спешенная шляхта» и конница полегче со звуками рожков двинулись в атаку, причем разделившись так, чтобы не пройти под успешно преодолевшими половину расстояния до цели дирижаблями. Армия разошлась, баллисты отодвинули, но шатер свой Сигизмунд перенести с траектории не захотел – демонстрирует, насколько ему не страшны какие-то там грековы летучие поделки.

Правый и левый дирижабли в соответствии с инструкциями принялись смещаться, оказывая на врага моральное давление и надеясь сбросить на скопления людей свой огромный боезапас, а центральный продолжил «целить» в Сигизмундову ставку.

Вот теперь наши баллисты сменили угол – пехота гораздо медленнее конницы, поэтому немного ее «обработать» сам Бог велел.

– Это – агония! – заявил я. – Поляки идут в атаку не потому что хотят, а потому что нельзя стоять. Таранный удар провален, центр наш стоит и перемалывает врагов, а к моменту, когда до нас дойдут спешенные и легкие поляки, тяжелой конницы уже не останется, а центр – все так же крепок. Сейчас они идут и подбадривают себя, мол, лишь бы до врага добраться, но это – конец. Не только потому, что враги кончаются физически, а потому что контроль битвы целиком за нами. Послушай рожки.

В трескотне пищалей, пушечных выстрелов, криков и звоне металла рожки были хорошо различимы. И наши, редкие, управляющие ротацией в центре, и польские – по всему полю, частые, разрозненные, вызывающие лишние перестроения и движения бредущей через поле пехоты.

– Командуют не воеводы, а сотники! – догадался Ураз. – Кто во что горазд!

– Запоминай термин – «потеря управляемости», – обогатил я его словарь. – Все поле в дыму, огне и трупах, над ухом жужжит смерть, врагов еще даже не видать. Стратегически, как единое целое, армия Сигизмунда уже не существует, а разрозненная тактическая возня отдельными частями редко приводит к успеху.

Ураз слушал, но глаза его смотрели не на меня, а на самый левый дирижабль, который успешно пересекся траекторией с «пачкой» сотни в три пехотинцев. Последние, само собой, на угрозу отреагировали направленным в небо треском огнестрела, стрелами и арбалетными болтами. Гондола крепкая, перед битвой мы дополнительно укрепили ее дно, и с такого расстояния, даже если кто-то попадет, урона экипажу не будет. Мелкие дырки в баллоне – это проблема, но вылезет она не сразу: даже сотня мелких дырочек не заставит дирижабль рухнуть на землю, а их поляки наделали сильно меньше.

Огрызнулся летучий корабль знатно. Руками горшки нынче экипаж не сбрасывает, а тупо дергает рычаги бомболюков – один на носу, другой на корме. Горшки «малого объема» аки горох посыпались на головы пехоты, причем не в одно место, а в движении, узкой, но длинной полосой.

Увидев, как пара сотен людей в мгновение ока превращается в мечущееся от боли, объятое пламенем существо, Ураз побледнел и зажмурился. Пока горели поляки вдалеке – это было как в «морской бой» играть, на счет и попадания. Возня в центре пасынка проняла, но рукопашная стенка на стенку – штука при всем отличии от рыцарских романов понятная. А вот здесь, в зоне хорошей, не дающей отдельным людям сливаться в «реки», видимости…

– Запомни это, сын, – тихо попросил я. – Запомни не как страх, не как чужую боль, а как истинное лицо войны. Мы, хозяева Мытищей, служим русскому Государю. Войну мы терпим как неизбежное зло, и делаем так, чтобы Русь несла меньше потерь. А это возможно только вот так, сжигая и разрывая в клочья сотни и тысячи наших врагов. Если бы ты сейчас не ужаснулся, я бы считал тебя дурным человеком. То, что ты видишь – жестоко и страшно, но важно помнить, что это – тяжелая, грязная, неприятная, горькая, но необходимая работа.

– Я знаю, отец, – поморщившись, соврал Ураз.

Но это полезное вранье, ибо направлено внутрь себя. Дирижабль правый тем временем понял, что его траектории не суждено пересечься с пехотой, и вернулся на старый курс – к остаткам баллист, медленно и неуклюже пытающейся расползтись по местности артиллерии и Сигизмундовой ставке. Одновременно первые пехотные и легко-конные «пачки» врагов достигли наших укреплений, и, сильно поредев от картечи, пуль и стрел, вступили в заведомо проигранную рукопашную. Наш левый «легкий» фланг по звуку рожка двинулся вперед, чтобы обстреливать врагов с боку, помогая центру стачивать врага и вносить хаос в их ряды. Ну а вдалеке, из лесочка, появились первые всадники «засадного крыла». Поляки это заметили, начали перестраиваться, их рожки орали без умолку, но критически опаздывали – накопившийся перед лесом «засадный полк» успел выстроиться и ладной волной ударил в не успевший приготовиться фланг польских резервов, стараясь достигнуть ставки Сигизмунда.

Совсем вдалеке появились стремительно удаляющиеся ручейки и пятна: Король Речи Посполитой покинул свое войско. Почти сразу после бегства короля поляки по всему полю затрубили отход, и часть войска, надо отдать должное, принялась отступать вполне организованно. Центр наш тем временем закончил перемалывать польское «ядро» и организовал проходы, по которым на поле хлынули наши конные резервы, чтобы помочь «левофланговым» добить и повязать проигравших битву врагов.

– Победа, – озвучил очевидное Ураз, и в этот момент благополучно добравшийся до Ставки центральный дирижабль без всякой надобности сбросил на лишенный хозяина шатер весь свой боезапас.

Армия – это когда приказ выполняется даже тогда, когда в нем пропал смысл.

Глава 20

Сидя напротив Государя в выстроенном еще при ранних Рюриковичах Киевском детинце, в мыслильне, я ссылался на исторические прецеденты.

– Александр Македонский завоевал огромные земли, но его империя развалилась. Чингиз-хан завоевал огромные земли, но и его империя развалилась! Оба они думали так же, как ты сейчас, Государь – враг разбит, значит нужно идти дальше. Идти, идти, идти, и конца у этой истории может быть всего два: либо мы упремся в военную машину настоящей Европы, либо Русь надорвется, пытаясь удержать территории вдвое больше себя! Оба исхода приведут тебя и вверенный тебе Господом народ к катастрофе!

Благодушно меня выслушав, пребывающий в великолепном настроении Государь отпил медового кваску, крякнул, вытер бороду и ответил:

– Ни у Македонского, ни у Чингиз-хана не было тебя, Гелий.

– В том и дело! – улыбнулся я. – Ни у того, ни у другого не было рядом человека, который осмелится озвучить истину!

Царь моей контратаке улыбнулся и заметил:

– Истина, говоришь… Истина, Гелий, в том, что самой Руси бы не было, если бы Игорь, Олег при Игоре, Ярослав и иные мои предки да их учителя не «ходили дальше». Шли, сколько было можно.

– Величия предков твоих, Государь, не умоляю – сам видел, книжки про них тискаю, чтоб видел люд, откуда земля твоя произошла, – подстраховался я.

Иван Васильевич хрупнул медовым пряничком и кивнул – знает.

– Да только напрасно ты в единый ряд троих сих поставил. Об Олеге давай подумаем сперва. Он знал, куда и когда ходить можно, оттого и Вещий. Его аккуратность, его варяжское чутье на возможности и опасности – все эти качества Игорю из уст его, а тебе с кровью передались, и сам Господь сие подтвердил так, что весь мир изумился.

– Некогда миру изумляться было – он чумой болел, – поскромничал Иван Васильевич.

– Вижу в тебе и Ярослава Мудрого черты: добротные законы, добротные государственные институции, умение концентрировать невеликие, прости уж, в сравнении с соседями дальними, силы для могучих ударов. Сложно было Казань взять, но справился же?

– Шишек набили изрядно, – согласился Государь. – Не столько с ханом бодался, сколько с псами своими шелудивыми.

– И забодал, – улыбнулся я. – Как когда-то Ярослав. Вспомни – он с мечом ходил не много, ибо ведал пределы сил своих, а пошел вглубь, с Русской правдой и могучими скобами единой воли, сшивая рыхлую тогда Русь и вдыхая в тело ее новую силу.

– Сладко поешь, Гелий, – вздохнув, он устроился в кресле поудобней. – А я и подпою! – иронично улыбнулся. – Игорь у нас далее. Игорь ходил много и удачно, и далее бы ходить мог, ежели бы не алчность его. Давай, пой далее, как не токмо качества передались, но и пороки навроде Игоревой алчности.

Я развел руками – не признав поражение, а с видом: «сам же все понимаешь»:

– Кровь – не водица. Палеологи под конец своего могущества долги делать ох любили! Рассказывали тебе, как я в самом начале кузнецу задолжал?

Иван Васильевич смеялся долго и сочно, и я порадовался тому, что разговор идет легче, чем я ожидал.

– Да уж, истинный Палеолог! – вытерев слезинку, фыркнул он. – Только на Русь приехал и сразу же штаны мелкому воришке задолжал!

– Смех и грех, – на этот раз я развел руками с видом «сам не понимаю, как так вышло» и тихо попросил. – Ну ее, Государь, эту Литву. Торговлишку тебе Сигизмунд какую хошь теперь обеспечит, денег в казне прорва, люди устали, Русь собрана – поехали домой? Обещаю: через десять-пятнадцать лет хоть до самой Англии сходим, да так, что только клочки от нехристей полетят.

– Огонь ты мне за три года обещал, а сделал менее чем за половинку, – заметил Царь.

– Так то просто смесь отыскать нужно было, – пожал я плечами. – Смешивать – это всегда быстро. А теперь нужно много лет вгрызаться в камни, плавить и ковать металл, мастеровой да ученый люд взращивать, пар водный в трубы загонять да приручать то единственное, что меня страшит.

– Молнию, – задумчиво кивнул Иван Васильевич, и у меня начала зарождаться надежда на то, что меня услышали. – Молния, Гелий, это хорошо, – поднял на меня взгляд. – Сейчас Сигизмунда додавим, а дальше видно будет. Да и до весны времени полно, успеешь с Андрюшкой наиграться. Я тож по своим знаешь как скучаю? – протянул мне утешительный пряничек.

Но так и не родившаяся надежда сменилась таким же чувством бессилия, как тогда, в последний день жизни рода Шуйских. Все решил заранее Иван свет Васильевич, и послушать меня согласился чисто показать: насквозь тебя вижу, Гелий.

– Послал же Бог Государя, – вздохнул я.

– Иных не видно, – парировал Царь. – А посему не забывайся! – бросил в меня пряником.

Я поймал и поклонился:

– Благодарю за милость и угощение, Государь. Дозволь на Литву не ходить.

– Служишь – стало быть ходить куда скажу обязан, – Иван Васильевич начал раздражаться. – И теперь, Гелий, ступай к себе.

– Слово и дело Государево? – попросил я еще попытку.

– Слово и дело Государево – у Государя, – откинувшись в кресле, он придавил меня взглядом. – Иного бы палками велел гнать, а тебе добром велю.

– В ногах могу поползать, но не поможет же, – вздохнул я.

– Не поможет, – подтвердил Государь с начавшими раздуваться ноздрями и проявляющимся на щеках румянцем. – В третий раз волю Государеву попирать будешь?

– Может и к лучшему оно, – хлопнув ладонями по коленям, я поднялся из кресла. – Чем скорее дитятко из яселек со своими солдатиками выйдет, тем быстрее взрослые дядьки с терциями ему объяснят, кто главный на карте мира.

– Я тебе покажу «терция»!!! – взревел он, вскочив на ноги. – К католикам бежать вздумал?!! – вскрыл свою параноидальную сущность и потянулся к посоху.

– К волхвам в дубравы древние! – попытался я «выехать» на откровенном абсурде.

– Да ты язы-ы-ычни-и-ик! – нараспев, словно обрадовавшись, расписался в неадекватности Государь. – На-ка тебе Перуна! – отработанным годами движением попытался приголубить меня посохом.

Я увернулся.

– Тварь скользкая! – обрадовался еще сильнее Царь. – А на-ка тебе Макоши! – ударил по горизонтали.

Опыт.

Не желая терпеть «поколачивание», я перехватил навершие. Тяжелое дерево больно ударило по рукам, но еще тяжелее был крик Ивана Васильевича:

– Ах ты, лукавый, презлым заплатить за предобрейшее посмел⁈

Мощь культурного кода была столь велика, что я не выдержал и заявил:

– Ах я, бродяга, смертный прыщ!

Хватка от смеха разжалась, Иван Васильевич вырвал посох, отбросил его в сторону и пошел на меня, огибая стол и закатывая рукава:

– Ох и поучу я тебя сейчас, шута горохового!

А я вот возьму и отвечу!

– Шапку сыми, назовись князем Ивашкой, и посмотрим, кто кого с Божьей помощью научит, – закатал рукава и я. – Не бить же Государя Всея Руси.

Пренебрежительно фыркнув, Иван повелся на простенькое «слабо», снял бархатную шапочку и двинулся на меня:

– Ужо угостит тебя князь Ивашка, данайское семя!

Я вместо ответа сильно ударил временно десакрализированного Государя в печень. Много ли попыток себя ударить встречает за жизнь Августейшая персона? Не розгами али ладошкой отцовской по заднице, а вот так, по-простому и от души? Неудивительно, что он даже не успел среагировать.

– Кххх… – растерявшее силу и ярость монаршее тело согнулось пополам, ладонь его метнулась к боку, но до цели не добралась: боль успела расползтись по всему организму обжигающей волной.

Изо всех сил пытаясь сделать вдох, Царь на подкашивающихся коленях сделал шажок, еще один, и я подхватил его, бережно усадив на лавку у стены. Пара мгновений, и Иван Васильевич со свистом втянул воздух, выдохнул и задышал как выброшенная на берег рыба. Взяв себя в руки, он посмотрел на меня налитыми кровью, но растерявшими гнев глазами. Посмотрел так, словно видит впервые.

Может зря я вот так? Ценен Грек, да вон чего себе позволил. Палеолог, конечно, не шибко-то и обидно, но может его на всякий случай того?

– На всякую силу сила поболее найдется, княже, – решил я доиграть партию до конца. – Не я тебя ударил, сам понимаешь, а Он! – перекрестился на Красный угол, поднял с пола Иванову шапочку, опустился на колени и склонил голову. – Прости мне дерзость мою, Государь! Не корысти ради, не из властолюбия и не из обиды сие – из одной лишь правды!

Иван молча взял шапку, помолчал – у меня немножко зачесалась беззащитная шея – и вынес вердикт:

– Ступай. Молиться буду.

* * *

Софийский собор нес в себе следы долгого пребывания древнего города под католической рукой: потемневшие фрески, старенькая побелка, и только купола сияли как положено – вот в них все небогатое финансирование и уходит. В них и в спрятанные под рясами сумы: Вера-то не материальная, а служители Церкви – вполне.

Запах ладана, приглушенные краски, играющие на золоте лучи света, привычные слова и интонации служителей – только здесь, под сводами Софии, я по-настоящему прочувствовал, насколько это все родное и в одночасье перестал считать Киев завоеванным. Это – воссоединение веками скрепленных единой верой земель, и Русь ныне стала такой, какой она должна быть. Что там Царьград? Всего его золото не хватит, чтобы купить главное – правильность.

Гроб с телом Ионы Протасевича стоял перед солеей. Лицо его казалось спокойным и одухотворенно-снисходительным, словно он знал и понимал больше оставшихся среди мирской суеты нас.

Рядом, в полном архиерейском облачении – старший игумен Софии Гавриил. Возможно мне показалось, но на лице этого благообразного, не тощего и не толстого, не высокого и не низкого, с идеально «средней» по всем параметрам седой бородой батюшки помимо приличествующей ситуации торжественной скорби читалось облегчение.

Не потому что Иона помер, прости-Господи, а потому что сидящему на своем очень почетном месте Гавриилу не нужно заниматься большими кадровыми вопросами: на второй день нашего пребывания в Киеве (с цветами и песнями «освободителей» встречали, а как иначе?) начальство вызвало на ковер киевского Митрополита, и теперь городу нужен новый.

Ох и собачья должность это теперь! Головной боли и рисков столько, что Митрополитов наряд и прилагающееся к нему положение растеряли привлекательность. На данный момент Киевское духовенство подчинено Цареграду. Государь собственным патриархатом озаботиться успел, а киевлянам придется очень долго, с кровью (не удивлюсь если буквальной), спорами, интригами и высокой риторикой «переключаться» на новый центр силы. Уже одно это превращает будущего Митрополита в человека, которому судьбой предначертано стать политическим самоубийцей – да, Москва уберечь попытается, и открыто вякать на ее ставленника никто не отважется, но большая, столетиями формировавшаяся структура – это такое болото…

– Помилуй, Господи, собаку польскую, – тихонько шепнул стоящий слева от меня Государь и перекрестился.

Честно за Иону молится, от всей души, просто Богу врать себе не позволяет.

Вторая большая боль будущего Митрополита – банальный передел собственности и влияния. Не одно поколение местного духовенства было Православным только «по работе», в быту совершенно «ополячиваясь» в прикладном смысле: наводили с католиками связи, женили детей, проворачивали совместные «темки»… Новый начальник просто не сможет себе позволить совсем не вмешиваться, а местные мощной «ревизии» совсем не хотят.

– … упокой душу усопшаго раба Твоего, идеже призираеши на смерть, и даруеши покой… – делал свою почетную работу Гавриил.

Хорошо ему: храм стоит, свечи горят, службы служатся, а дальше не его проблема. Мы с Государем, конечно, на «поновление фресок» в масштабе всего Киева скинулись, а Гавриилу подарком сакральным поклонились отдельно: из Цареградской Софии иконка теперь в «истинной Софии». От такой сопроводительной фразы игумен даже прослезился и понял, что креститься ныне нужно двумя перстами.

Ох уж эти персты! Тоже же проблема, и колоссальная: ежели Москва в лице Государя от трех перстов плевалась, почему киевляне не должны плеваться от двух? Здесь на много десятилетий работа, и тоже, прости-Господи, кровавая. Не будь за спиной Ивана и Московского Патриарха разбитых Сулеймана, Сигизмунда и колоссальной горы вырванных из магометанских лап Православных святынь, было бы совсем трудно, а так есть надежда не мытьем, так катаньем лет за полста разобраться. В целом это верно для всех проблем, но потенциальным Митрополитам от этого нисколько не спокойнее.

– Вовремя помер, прости-Господи… – снова высказал то, что было на сердце Иван Васильевич.

Я им недоволен. Не потому, что он в яму сослать за удар по печени при первом удобном случае возжелал – напротив, он от него только в пользе и лояльности моей укрепился – а потому что я бы на его месте «новые территории» от податей не освобождал. «Коренную» да незаселенную части Руси – дело одно, ибо заслужил народ, а этим за что? За то что с цветами встретили? Так они и Сигизмунда ими встречали, совсем ничем не отличаясь от любого другого часто переходящего из рук в руки города.

Может я просто параноик, но Иван рискует угодить в классическую ловушку: платить завоеванным народам за то, что им приходится «терпеть оккупацию». Именно так, потому что после «горе побежденным» боятся рыпаться, а когда завоеватель осыпает тебя привилегиями, плечи сами собой норовят расправиться пошире – ежели платит, значит ощущает собственную неправоту.