Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 132 (всего у книги 348 страниц)

Глава 23

В кабинете моем было тихо, из открытого окна с теплым ветерком доносились запахи успевшего вырасти, зацвести и начать плодоносить сада, а на столе лежала свежая почта, которую я привычно разбирал под кисленький, с ледника принесенный, квасок из запотевшего кувшинчика.

– «Мы привыкли пользоваться письмами как оружием, и наша с тобой переписка для меня ценна тем, что здесь я могу говорить с умнейшим и достойнейшим человеком откровенно», – так начиналось письмо от Императора Священной Римской империи Фердинанда I.

Второе письмо. Первое было полно намеков и прощупываний на тему моего влияния на Ивана Васильевича. Да, прямой конкурент «за Рим», но в дерьмовой геополитической ситуации тактические союзы возможны с кем угодно. С Царем Фердинанд тоже переписывается, и, полагаю, в их письмах много высокоуровневой ругани о том, кто тут «право имеет» с обильным привлечением источников, но мне до этого дела нет. Так Фердинанду в ответ и написал – для меня, мол, огромная честь общаться с таким великим человеком, но переписываться предложил на общие темы, прямо заявив, что на политику Руси я принципиально отказываюсь влиять.

Тонка грань между «полезным Греком» и «Антихристом», и я как могу избегаю «блудняка». В частности, сам попросил Государя читать письма мне от Фердинанда и мои ему ответы.

– «Много лет я старался примирить и сплотить своих вассалов ради одной лишь цели – мира и процветания нового Рима и всей Европы. Ныне эти полные обид и алчности псы взбесились, и мне не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к своему праву собрать вассалов и направить их вовне».

Бедолага, конечно. Реально «бедолага» – даже не представляю, чего ему стоило не допустить хаоса на своих землях. Впечатляющая работа.

– «Тысячи падших воинов, сожженные города… Денно и нощно я молю Господа простить мне мои чудовищные грехи. Не гордыня и не алчность движут мной, одно лишь стремление спасти свою державу от огненного ада, но, боюсь, эти грехи непростительны».

Тяжело Фердинанду, и я верю, что он ни капельки не соврал и не преувеличил.

– «Я не ищу оправданий. Я слишком долго ношу корону, чтобы ждать от людей прощения и понимания. Я уповаю лишь на Господа».

Понимаю, сочувствую, но не обольщаюсь – это другой формат той же дипломатической игры, просто с заходом через «личное».

– «Порой у меня возникает чувство, что все вокруг – слепцы, которые не видят дальше своего носа! Сейчас, после страшного нашествия Черной смерти, Европе как никогда нужен мир, но получившие твой огонь безумцы отказываются видеть, что их мелкая родовая обида приведет к большой беде для всех. Если бы они видели то же, что видим мы с тобой, мне не пришлось бы сжигать прекрасный Милан и вступать в битву с любимым мною всей душой доблестным герцогом Альбой».

Большая битва была, и она – последний гвоздь в крышку гроба старого миропорядка. Если между собой грызутся Габсбурги, значит точно настали последние времена. Победил Фердинанд. С трудом, с огромными потерями, но победил – Италия теперь принадлежит его Империи, но война с Испанией на этом только начинается.

– «Сия победа и открывшийся ею путь на Неаполь вызывают в моих людях ликование, а у меня – досаду от понимания того, что вскоре мне придется искать новых врагов. Победы пьянят, но дорого обходятся. Благодарю тебя за ту ясность, с которой ты позволил мне воспользоваться услугами твоего денежного дома в Антверпене, не превращая банальное серебро в направленное против меня оружие. Деньги – честная вещь, они не лгут, не клянутся в верности, но порой все эти презренные вещи делают люди, которым повезло оказаться в нужное время в нужный момент».

Много кто уже успел денежек у меня занять, и мне приятно осознавать, что даже если какой-нибудь хмырь помрет, утратив возможность отдать долг, «маржа» с выживших и победивших в хаосе покроет убытки с лихвой. И да, ничего такого у Фердинанда не просил, кроме честной монетарной сделки. И этим я выгодно отличаюсь от европейских воротил, которые дают колоссальные суммы в долг только под очень неприятные для монарха обязательства. Нельзя взять в долг у Венеции так, чтобы отдать всего лишь деньги с процентами, и это – один из залогов успеха моей фирмы.

Дальнейшее письмо было посвящено делам семейным – Фердинанда и моим. Имелся даже очень тонкий намек на возможную брачную партию. Габсбурги не любят смешивать кровь (что уже сейчас выходит им боком), но Габсбургов много, и было бы нелишним интегрировать в род немного чистейших Палеологов. Не думаю, что из этого что-то хорошее выйдет, но сам жест оценил, и он мне приятен – не голытьба подзаборная все же, а один из главных людей в мире почву прощупывает!

Мой ответ был полон вполне искреннего сочувствия лежащему на плечах Императора грузу, согласия с тем, что умение видеть глобальные процессы – это и дар, и проклятие, и теплых семейных разговоров. Про долг – коротко, в формате «я счастлив оказать услугу такому хорошему человеку» и без всяких «уверен, ты отдашь». Лишнее это – короли по своим долгам платят всегда.

Закончив, я допил квасок и велел принести свежий кувшинчик. Хорошо идет в такую теплую, уже почти совсем летнюю, погоду. Снаружи раздался знакомый шум, и через пару секунд на подоконнике обнаружился «трофейный» Цареградский кот. Рыжий. Длинные лапы, высокий сухой корпус. На Руси к таким не привыкли, поэтому котят Аврелиана и пятка его кошечек той же породы я дарю своим друзьям и партнерам.

– Кис-кис-кис, – позвал я Аврелиана.

Котик зевнул, демонстрируя чудовищное пренебрежение моим общественным статусом. За это и люблю – кота можно дрессировать, но он никогда не теряет субъектности.

За зевком котик потянулся, «прицелился» и запрыгнул на мой стол, задницей усевшись на запечатанное письмо от Джироламо Приули, венецианского патриция. Не дож, не системный венецианский игрок, но именно поэтому ему и поручили навести со мной связи.

– Прости, но ты мешаешь, – я аккуратно поднял возмущенно мявкнувшего Аврелиана и положил его в специальную, мягкую и уютную лежанку из красного бархата.

Любит он в моем кабинете дрыхнуть, показывая, насколько большая человеческая возня ему безразлична. Котик для виду поозирался, понюхал лежанку, помял ее лапками, и, поняв, что лучшего места не найти, свернулся милым калачиком и закрыл глаза.

Ну а я взялся за письмо.

– «Венеция привыкла говорить через посредников, цифры и договоры, но я считаю важным личное общение. К счастью, я не обременен высокими должностями, поэтому с радостью пользуюсь своим правом написать тебе как умнейшему и достойнейшему человеку из великого рода Палеологов».

Знаем мы венецианское «личное общение» – это «прощупывание» еще хуже Фердинандовского, потому что Императора интересует исполнение возложенных Господом должностных обязанностей, а Венецию – только деньги.

– «Я с большим беспокойством наблюдаю, как меняется мир. Ты принес в него опасный, веками забытый инструмент, и опьяненные гордыней и алчностью глупцы применяют его без всякой меры. Крепости более не даруют своим владельцам уверенности, и многие достопочтенные люди не смогут пережить шагающего по Европе огненного ада».

«Ты не виноват, Гелий». Спасибо, но это я и сам знаю.

– «Стены стали слишком хрупкими для обид, которые носят в себе люди, а право – слишком медленным и хрупким. Оно сильно в спокойные времена, но огонь сжигает и сами законы нашего мира».

Гордятся европейцы своей правовой системой, и гордятся заслуженно. И прав патриций – когда «реалии на земле» начинают меняться с головокружительной скоростью, тяжелая юридическая машина попросту теряет силу.

Еще немного порассуждав о «новых темных временах», Джироламо перешел на общечеловеческие темы – семья, погода, вот это вот все – и вернулся к большим делам:

– «Венеция, хвала Господу, построена не на камне, а на движении. Наши дворцы стоят на воде, наше могущество – в море, и мы, позволю себе заметить, раньше других поняли, что лежащие без дела деньги обречены на утрату. До меня дошли слухи, что в Антверпене ныне действует твой денежный дом, который кредитует всех желающих честным серебром в ответ на честные проценты. В наше время это почти дерзость, и именно поэтому я питаю к тебе огромное уважение. Фамилия „Палеолог“ впервые за многие годы вновь зазвучала по всему свету. Там, где твои предки делали долги, ты сам даешь в долг. Я вижу в этом желание вернуть твоему роду былое величие».

Символично получилось, ага. На род мне, понятное дело, плевать, но раз уж угодил в Палеологи, нужно работать над статусом личного бренда.

– «Позволю себе поделиться одной осторожной мыслью. Ты – умен не по своим юным годам, но мой опыт требует быть высказанным: деньги, которые слишком долго остаются без разговоров с другими деньгами, порой оказываются в крайне неудобном положении. Не из злого умысла – просто потому, что мир вокруг продолжает двигаться. Венеция никогда не стремилась мешать тем, кто идет собственным путем. Мы хотим лишь ясности в понимании возможных пересечений наших путей. Часто достаточно всего лишь вовремя поговорить, чтобы сии пересечения не стали удручающей обе стороны проблемой».

Ожидаемо! Новый игрок замечен, сочтен потенциально большим и важным, значит пора расчехлять старые добрые кнуты и пряники, собирая из них рамку будущего «корпоративного сговора». Я не против и даже «за» – без того или иного разделения сфер влияния и обсуждения иных вопросов мою конторку рано или поздно тупо сожгут, а потом сожгут новые, ежели я попытаюсь снова. Мой банк не в Интернете – он на бренной земле.

Рассуждения о новых темных временах и о месте в них денег стали основой моего ответа. Блок семейный его украсил, а ни к чему не обязывающее «здорово, что ты мне написал, давай переписываться дальше» – сутью. Будем общаться. Полагаю, скоро мне напишут другие финансовые воротили типа рода Медичи. Жду с нетерпением – мне до дрожи интересно «заглянуть в головы» тех, кто рулит миром так, что пафосные мужики с коронами на гордо поднятом челе этого даже не замечают.

* * *

– Может рвануть, – честно признал Сергей Петрович.

– Может, – подтвердил Владимир Андреевич.

– Ежели Бог даст, не рванет, – перекрестился Юсуф ибн Карим.

Сергей у этого проекта куратор, а Владимир с Юсуфом – главные руководители, ибо более подходящих для выстраивания моста между эпохами не нашлось. Они – лучшие специалисты по средневековой металлургии. Владимир – из Новгорода, а Юсуф Каримов (в русифицированной версии) из «трофеев» Цареградских. Сын котельщика, что для проекта очень ценно. Православие принял во время зимовки в Крыму, а русский успел за прошедшие годы работы у нас в совершенстве.

Без живых трофеев Мытищи работали прекрасно, но на износ – мало людей, много дел – а с ними вышел на новый уровень, потому что казавшийся вечным кадровый голод исчез. Особо полезных людей мы замечаем и «заземляем» хорошими женами с приданным за мой счет. Для тех, кто не готовой ячейкой общества в «трофеи» не угодил, потому что семей мы не рушили, а забирали целиком, не забывая приглядывать за малышами и помогать в случае нужды. Семья, дети, дом, хорошо оплачиваемая работа – все это медленно, но надежно вымывает тоску по далекой и утратившей величие родине.

– Поджигаем и отходим, стало быть, – выработал я решение.

– Отец говорил: ежели нагреть воду, у ней появляется норов, – заметил Юсуф.

– Не поспоришь, – признал я. – Запускай, – наказал за попытку подтвердить мое решение.

Умен Юсуф, но не по рангу сие.

Поклонившись, он пошел к огороженному кирпичными стенками в человеческий рост закутку за глухой задней стеной каменной «литейки». Отсюда из-за стенок не видно, но прототип представляет собой лишенный изящества низкий цилиндрический котел из сваренных кузнецами встык листов. Сверху – тяжелая крышка на болтах с прокладкой из промасленного льна. Венчает конструкцию стальной хомут. Сбоку – короткий патрубок из толстого железа с клапаном и прикрепленным к нему рабочим цилиндром – толщиной с бревно и полутораметровой длины. Внутри цилиндра – хорошо смазанный поршень, который по плану должен толкать железный шток.

Юсуф через тяжелую, из дубовых досок, калитку вошел в закуток, чтобы подкинуть дров и раздуть тлеющие под котлом угли. Пока он возился, мы с мужиками уселись на принесенные слугами стулья и угостились холодным кваском из березового сока. Настроение – отличное! Июнь настал, дети, слава Богу, здоровы, с женой гармония и понимание, денек погожий, посевная давно позади, Иван свет Васильевич меня за тридевять земель тащиться не заставляет – чего еще желать?

– Присаживайся да угощайся, Юсуф Каримович, – снял я «опалу» с иностранного специалиста.

– Благодарю, Гелий Далматович, – он с поклоном сел за Владимиром Андреевичем.

Это по левую руку от меня. Справа – Сергей Петрович, а я уже давно не заморачиваюсь местничеством: люди вокруг меня сами занимают положенные места, и у меня просто не остается выбора. Так, теперь важное:

– Помолимся за прототип наш, братцы.

После молитвы мы вернулись к созерцанию кирпичной стены.

– Ежели рванет, то шов, – предположил Владимир Андреевич. – Листы мы добро пригнали, но железо разное.

Нет приборов, нет металлургической школы в пару-тройку веков. Работа – буквально на ощупь, держится лишь на возможности портить сколько угодно сырья ради одного нужного изделия. Разное железо, прав Владимир, но «разность» здесь ощущается только на уровне вдумчивых ударов костяшками пальцев и молотком.

– Верх рванет, – поспорил Юсуф. – Крышка тяжелая, болты тянут по кругу, а лист под нею играет. Чуть перекосит – нагрузка не по оси пойдет.

– На то и хомут! – возразил Владимир Андреевич.

– Когда в Царьграде котлы под краску делали – обруч спасал, – кивнул Юсуф. – Но там давление другое.

– Пар ударами идет, – кивнул Владимир. – Но однова не крышка, а шов.

– Клапан, – не выдержав, вступил в спор Сергей Петрович. – Ежели заклинит, быть беде.

– Тогда мне остается цилиндр, – не выдержал и я. – Длинный больно, поршень тяжелый, шток длинный. Пар пойдет – в первую голову в торец ударит, – добавил обоснование.

– Или поршень перекосится и преградой пару станет, – поддержал начальство Владимир.

Здесь уже не попытка подтверждения моих слов, а технический момент. В работе у нас в Мытищах о рангах принято временно забывать, посему одергивать смысла нет. Котел за стенками тем временем начал тихонько, низко «петь».

– Отец говорил – если новая вещь не пыталась тебя убить, значит она не новая, – заметил Юсуф.

Хохотнув, Владимир кивнул:

– У меня батя похожее говорил, когда колокола церковные отливал – вернулся без ожогов, значит Бог в этот день был с ним.

Неоценима роль Церкви Православной в русской истории, и даже здесь слышно ее эхо: огромная литейная школа, наработанная благодаря потребности в колоколах, позволила относительно быстро освоить литье пушек.

– А мой батя ничего такого не говорил, но к тому, что рвануть может, не прикасался, – поделился Сергей Петрович.

Мы рассмеялись, и в этот момент раздался глухой металлический скрежет – словно великан провернул исполинский ключ в проржавевшей замочной скважине.

– Пошло! – завороженно наклонился вперед Владимир.

Мы повторили за ним, силясь разглядеть происходящее сквозь кирпичную стену.

– Как будто держит, – заметил Юсуф.

Резкий, сухой удар был ему ответом, а следом раздался свист, и в небо над закутком взмыло облако пара.

– Клапан, – вздохнул Владимир.

– Клапан, – согласился Юсуф.

– Первый блин комом, – ловко сделал вид, что не радуется победе Сергей Петрович.

– Сглазил, – повернулся к Юсуфу Владимир.

– Не существует в мире сглазов, Владимир Андреевич, – пресек я суеверие. – Поговори о сем с батюшками, – выдал «домашнее задание». – Ступай, братец, залей огонь, – отправил слугу «заглушить» прототип.

Геннадий с опаской направился к закутку, который к этому моменту пускал в небо тоненькую, бессильную струйку пара. Не рванет более, ушел «норов».

– Клапан рванул, какие будут предварительные выводы и предложения? – повернулся я к Юсуфу.

Всегда нужно начинать «выводы и предложения» с младших по рангу.

– Клапан должен быть дать пару путь в цилиндр, но выбрал свободу, – развел он руками.

Для «предварительного» достаточно. Переводим взгляд на Владимира.

– Поршня не слыхали, – поделился он.

Радостный от того, что выжил Геннадий вышел из закутка, протирая руки тряпочкой. Почти сразу после этого струйка пара начала быстро слабеть.

– Давление было, движение – нет, – подытожил Сергей Петрович.

Пар над закутком иссяк, и я повел туда своих мудрецов. Жаль, что прототип не сработал, но чудес не бывает: я совсем не разбираюсь в металлургии и тем более паровых двигателях, поэтому мы движемся вперед методом долгих проб и ошибок. Сам этот прототип – уже прорывная для Средних веков технология, и я горжусь своими инженерами и помогающим им мастеровыми. Очень большая премия мужиков ждет по завершении проекта, но стараются они не ради нее, а реально ради науки.

Прототип попыхивал остатками жара, в воздухе висела влага, в левой стене красовалась выбоина – туда влетел «выбравший свободу» клапан. Прежде всего мы слили кипяток, а после начали осматривать изделие. Котел – полный порядок. Клапан – понятно. Цилиндр…

– Перекосило поршень, – признал Владимир. – Прав ты был, Гелий Далматович.

– Не радует сия правота, – ответил я. – Но да, ежели бы клапан выдержал, рвануло бы здесь, – пнул торец цилиндра. – Выводы и предложения?

– Поршень облегчить, укоротить, постараться улучшить направляющую, – отрапортовал Юсуф.

– Клапан другой нужен, – озвучил Владимир. – Коий защитит основной.

– Лишний пар стравливать, – кивнул Сергей Петрович. – Пущай пар свистит, чем норов копит.

В этот момент задний ум меня догнал и отвесил подзатыльник. Словосочетание «предохранительный клапан» есть в голове каждого человека, но вот знания о том, как оный применить…

– Работа, несмотря на инцидент, впечатляющая, – похвалил я сотрудников. – Ошибки зафиксированы, выводы озвучены. Работаем дальше.

– Работаем, Гелий Далматович, – поклонился Сергей за всех на правах куратора проекта.

Негативный опыт – тоже опыт.

Глава 24

Ноги в укрепленных железом поршнях крепко стояли на натопанной до бетонной крепости земле ристалища. Пот пропитал «учебные» доспехи насквозь, но мое дыхание было ровным. Мышцы отлично справлялись с нагрузкой – многолетние тренировки не прошли даром. Деревянный меч уже давно стал пресловутым продолжением руки, но чисто механически я был слабее Ураза, который мечом работать учился чуть ли не с рождения.

Крепок мой семнадцатилетний пасынок, уже совсем взрослый мужчина. Борода у нас почти одинаковая – жиденьким клинышком. Семьянин – два года назад мы отгуляли эпичнейшую свадьбу с четырнадцатилетней (уже почти старая дева по этим трудным временам) княжной Воротынской. Живут в Мытищах, в отдельном тереме, который с нашим связывает галерейка. Софии удобно ходить к ним в гости, и это отлично – под ее присмотром молодая ячейка общества сумела освоить гармонию без избыточного патриархального угнетения. Ураз не затыкает жену кулаком, он с ней разговаривает и учитывает ее мнение – прямо как я! Не зря много времени с пасынком проводил, вымывая хтоничное степное воспитание и прививая вызывающий в эти времена оторопь тезис «женщина – тоже человек».

Род Воротынских «пограничный», влияние его распространено на все верховья Оки. Впрочем, ныне их «пограничность» условная: отодвинулись границы, мертвая тишина нависла над ранее беспокойной степью. Княжна из их рода – компромисс, потому что отпрысков «избранников» Государевых на своих детях женить как-то чревато обидами.

Хорошая жена, хороший род – природные Рюриковичи, а я получил через это немалое снижение «трений» на тамошних торговых путях и рычаг влияния на верховья Оки. Невелик по моим масштабам актив, но бесспорно полезен. Ребенок недавно родился. Девочка, Ольга Уразовна. Моя приемная внучка воспринимается вполне родной, и я получаю большое удовольствие от ее «тетешканья». Растет семья, и не я один над этим стараюсь.

Ураз работал из высокой стойки, опираясь на выставленную вперед левую ногу. Работал великолепно, демонстрируя впитанную чуть ли не с молоком школу. Я на его фоне крепкий дилетант.

Выпад – резкий, с переносом центра тяжести, прямо-таки образцовый. Я парировал, ответил контрвыпадом, но Ураз легко ушел и сразу же вернулся с двойным финтом и уходом в сторону, направленным на атаку моей левой стороны. Наращивает темп, и делает это технически безупречно. И в этом – залог моих над ним регулярных побед.

Отступив на полшага, я изобразил растерянность, и уверившийся в правильном ритме и своей атаке Ураз попытался воспользоваться моей «ошибкой». Дождавшись, когда он начнет движение, я резко шагнул вперед, ломая его ритм, сорвав готовящийся удар и ткнув своим деревянным мечом в его корпус.

– Касание! – озвучил «судья»-Тимофей.

Мы разошлись, Ураз раздраженно взмахнул деревяшкой и попросил:

– Еще.

– Давай еще, – согласился я, встав в стойку.

В этот раунд пасынок был осторожнее, работал на дистанции и «целился» в укол. Академически пофехтовав пару минут, я снова сделал не технически правильное, а нужное прямо сейчас действие, вновь поразив корпус.

– Касание!

Ураз отступил на шаг, и, прежде чем упрямство на его лице вылилось в очередное «еще», я заявил:

– Подустал. На сегодня все.

Поморщившись, пасынок с поклоном поблагодарил «за науку воинскую», и мы пошли переодеваться при помощи слуг.

– Я недоволен тобой, сын, – начал я воспитание. – Ты работаешь мечом очень хорошо, но твой отличный для дел и жизни характер мешает тебе в бою. Бой – это не кто лучше овладел навыками. Бой – это умение применить их в нужный момент. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Я бьюсь слишком правильно, – буркнул Ураз.

Обида есть, но обида конструктивная, провоцирующая работу над собой.

– Верно. Понимание – это главное в любом деле. Оно у тебя есть, осталось лишь передать его телу, которое выбирает лучшее из того, что оно наработало за долгие годы.

– Я побеждаю всех, кто не был в настоящем бою, – заметил он важное.

– Потому что в настоящем бою тех, кто сражается правильно, быстро поднимают на копья, – улыбнулся я. – Там нужно уворачиваться, смотреть во все стороны сразу и сражаться не по науке, а так, как нужно. Это уже не тело с мечом, это – принятие сотен решений за долю секунды.

– Я хочу на войну, – тем же тоном, которым дети из будущего просили купить игрушку, заявил он.

– Так были же, – развел я руками, и, заметив, что пасынок надувается от «непонимания», вздохнул. – Понимаю твои чувства, Ураз. Мы – аристократия, а аристократия в эти времена, по общему мнению, должна махать железками на врагов. Прямо скажу: ежели захочешь в первые ряды войска в какой-нибудь битве угодить, я противиться не стану. Ты – взрослый, и своей судьбой распоряжаешься сам.

Ураз приободрился.

– Но прошу тебя услышать и подумать об ином, – продолжил я. – Ты знаешь латынь, русский, свое природное наречие и греческий. Ты обучен арифметике и много лет помогал мне и Климу с нашими делами. Твоя голова стоит очень дорого. Тех, кто умеет махать мечом или стрелять из пищали, всегда очень много, а тех, кто знает науки и понимает, как работает большое производство – крохи.

Я замолчал, и Ураз со смешанными эмоциями на лице склонил голову:

– Я запомню твои слова, отец. И подумаю над ними.

Мы переоделись и направились к дому. Ристалище – перед казармой дружины, и поэтому наши поединки смотрят многие. Это накладывает на меня ответственность, а Уразу – нервов и моральной дилеммы «стоит ли побеждать вожака стаи на глазах у ее членов». Это превращает наши тренировки почти в ритуал.

Каменная дорожка стелилась под ногами, крыши теремов приближались, а если посмотреть направо, можно увидеть золотые купола храма. Все дорожки, по которым я хожу, вылизаны до метафорического блеска: ни соринки, ни лишней травинки, все красиво и опрятно. Давненько приметив такую особенность, я начал регулярно менять маршруты, расширяя «Потемкинскую деревню» и не стесняясь с удрученным цоканьем языка наклониться за брошенной кем-то деревяшкой или другим мусором. Народ впечатляется и от этого старается. Это – наш общий дом, а в доме должно быть чисто. Сегодня сворачивать в стороны не стали, благополучно миновав терем Ураза и свернув в мой. Сегодня – семейный день.

Удивительно, но даже после пары спокойных, проведенных дома лет я переступаю свой порог с внутренним трепетом. Долго в этой жизни пришлось метафорически бомжевать да мыкаться, и пусть разум крепкий и опытный, тело со своими гормонами все равно реагирует на долгий стресс предельно оседлого человека, который даже туризм не шибко любил, и по миру катался по большей части из-за жены. Полезно кругозор расширил, но я мог это и на любимом диване через Интернет сделать.

Стол в горенке был уже накрыт. София и княжна Мария встретили нас с символическими поклонами и взяли на себя обязанность подать нам полотенца после мытья рук в умывальнике. Спасибо за заботу.

Маленький Андрюшка тоже был здесь – помыв руки, я поднял трехлетнего малыша к самому потолку, и он радостно рассмеялся, изобразив полет.

– Руки-то устали поди, – забеспокоилась София.

– Устали, – признал я и покружился, дав сыну полетать, а после поставил на ножки.

«Не уроню».

Ураз тем временем о чем-то тихонько говорил с Марией и закончил как раз когда я закончил веселить Андрюшку.

– А у Плошки щенки скоро будут! – заявил сын.

Сначала, как положено, «дудонил», потом начал говорить короткими словами, а теперь – во, предложениями шпарит, пусть и запинаясь, неправильно артикулируя часть звуков и порой неправильно подбирая слова. Хорошо и правильно развивается малыш, без гениальности и отставания – прости-Господи, но мне привычнее работать со стабильным, «крепко-средним», материалом – живым и не живым.

Я Плошки не помнил, у нас тут собак много.

– Это которая под сараем живет? – спросил, заодно ведя свою семью к столу.

– Да нет же! – всплеснул ручками Андрюшка. – Та – Ватрушка, а Плошка у произв… прозв… про-из-во-сенного крастела, где будка дружинная!

Со словом малыш не справился, но попытка хорошая и умилительная, а потому засчитывается.

– А, эта Плошка! – притворился я, усевшись за стол. – Как думаешь, сколько щенков будет?

Малыш потешно надулся от накала мыслей и принялся перебирать свои пальчики. Застольная молитва и еда никуда не денутся, поэтому торопить Андрюшку никто не стал, а, как и положено в такой ситуации, с улыбками смотрели на маленького математика.

– Столько! – решив схалтурить, он показал мне все пальчики.

– Отсель не видать, – заметил я.

Подумав, малыш неуверенно предположил:

– Восемь?

– А показал-то десять, – со смехом в голосе поправила София.

– Восемь или десять! – сориентировался Андрюшка.

Дети плохо удерживают концентрацию в этом возрасте, поэтому пока хватит.

– Молодец. Помолимся.

Помолились – Андрюшка путался, отставал, но старался – и я первый взялся за ложку. Зачерпнув щедро сдобренной маслом гречки, я подул – долго остывает, собака такая – и положил кашку в рот. Вкуснятина!

Следом за ложку взялся Ураз, потом – дамы и Андрюшка. Каша шла хорошо, а прилагающиеся к ней котлеты из «мясокрутки греческой» – еще лучше.

Обладающая ничем непримечательной внешностью, зеленоглазая Мария тихонько проявляла заботу о муже – подлила Уразу кваса и положила в его тарелку дополнительную котлетку, шепнув:

– Ты бился, и ты – мужчина, тебе нужно побольше мяса.

Когда первый голод был утолен, София пресекла попытку Андрюшки схватиться за пряник, когда котлета еще не съедена, и начала «разговор-приправу»:

– Дорогу у третьего ткацкого двора опять размыло. Гуляла там сегодня, мужики телегу выталкивали.

Хозяюшка моя.

– На Руси две беды – дураки и дороги, – ответил я классикой. – Василий знает?

Клим нынче «вручную» махину Мытищей контролировать не может физически, поэтому за дороги, как и за другие важные для нашей общей жизни частности, отвечает специальный человек.

– Отправила человека, – кивнула София. – Что за люди? Телегу толкают, в грязи возюкаются, а кому надо о сем не говорят.

Ключевой вопрос бытия!

– Долго люд переучивается по-новому жить – так, чтоб все просто работало как надо, норовят терпеть и замалчивать проблему, – объяснил я как смог. – Дай им время. И спасибо, что пригляд держишь.

– За своим смотрю, не чужим, – отвергла благодарность София.

– Я съел одну котлету и восемь ложек каши! – похвастался Андрюшка. – А теперь хочу три пряника!

– Ложек каши было семь, – поправила Мария, когда мы просмеялись. – Значит и пряников тебе будет меньше.

Малыш запыхтел, нагоняя силу воли, и принялся доедать кашку. Посмеявшись снова, мы вернулись к остаткам еды и разговору.

– Как у вас дома дела? – повернулся я к Уразу.

Без приглашения в их терем не ходим, а когда ходим, по углам не лазим – их это дом, не наш.

– Тишь да благодать, и слава Богу, – ответил он ожидаемым. – Вчера до кузни шестой ходил, там Петрович о чем-то трепался с чужаком. Меня увидели – кланялись не как всегда, а будто с испугом.

Петрович – главный кузнец шестой кузни. Секретов там нет, пластины для тегиляев штампуют, но все равно нехорошо. Да, Ураз мог ошибиться, и мужики просто испугались неожиданно вынырнувшего из-за угла «барчука», но проявлять недоверие к пасынку и тем более забивать на потенциальные «мутки» в обход моей казны я не хочу. Подняв взгляд на стоящего у двери Николая, я велел:

– Сбегай до Дмитрия, скажи, пусть за кузней номер шесть приглядят незаметно.

Продолжающий мне служить верой и правдой, успешно выросший в крепко сложенного подростка и успешно сосватанный за купеческую дочку (приданное даже без моих надбавок солидное!) сын Силуана поклонился и пошел передавать приказ.

Дружина мне и войско, и ЧОП, и служба безопасности, и «особисты». Плохо, когда нет конкурирующих между собой силовых структур, но личной лояльности ко мне и отличного снабжения с зарплатами пока хватает для доверия. Я бы попытался какую-нибудь «охранку» себе слепить, но феодализм в две стороны работает: сильно обидятся старослужащие на недоверие к ним, поэтому я решил дождаться большого их косяка. Дай Бог, чтобы и не случалось его – не хочу лишней возни.

– Всё! – привлек Андрюшка внимание к опустевшей тарелке.

Здесь счет ложек уже уходит за «десятку», и требовать от малыша невозможного мы не станем.

– Молодец! – похвалил я.

София выдала сыну три пряничка, но прежде, чем он накинулся на лакомство, она спросила:

– А у Рыжухи, что при кузнеце первой живет, сколько щенков было, помнишь?

Андрюшка опять потешно задумался, перебирая пальчики и воюя не только с арифметикой, но и с памятью.