Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Но каким бы ни был Государь умницей, он – один, а забот и людей вокруг него много, поэтому он не сразу понял о чем его спрашивает дружинный сотник:

– Поп до Гелия Далматовича просится, и с немцем решить нужно, кормить его али нет.

«Попом» оказался успешно просидевший весь кипеш во Владимире Силуан, который плакал от благодарности и целовал нам с батюшкой игуменом руки за то, что сберегли его семью. А мы всех посадских сберегли, и радость батюшки от этого только сильнее. Целовать руку Государю он не дерзнул, да и не за что было.

Ну а «немцем» оказался никто иной как уже почти мною забытый из-за всей этой суеты ворюга Иоганн фон Грахен, которого в районе того же Владимира взяли за задницу тамошние «боевые монахи»: быстро по церковным каналам словесные портреты преступников расходятся, как оказалось. Будем Иоганна судить, а Девлет Гирея пока не станем – его Государь с собой повозить в качестве трофея хочет, поговорить о сущности предательства и вообще «за жизнь». Ну и показать, чем аукнется хану его авантюра – слишком много сил о нас и войско русское сточилось.

– Победа ваша – не конец войны, – с хорошо считываемым удовольствием объяснял нам с Данилой и приехавшим с ним «ближникам» Иван Васильевич. – Не только из-за того, что Девлетка всю Степь с собой привел – за что тебе спасибо, мой старый враг, – отвесил хану издевательский поклон. – Но и потому, что победа ваша стала ключом. Ключом к Волге от моря до моря. Ключом к Каспию. Ключом к новой Руси, друзья!

– Цвет конницы своей Девлетка положил, – продолжал Государь аж лоснясь лицом от предвкушения огромного приза, который скоро почти без усилий свалится к нему в руки. – Крым и степи прикаспийские опустели нынче. Рука, что Астрахань держала, ослабела. Огня твоего добро сварили, еще одним ключиком она послужит, – повернулся ко мне. – Приглашаю тебя разделить с нами славный поход.

Не хочу. Настолько не хочу, что хоть плач – мне бы переехать уже и делами поскорее заняться, чтобы наверстать так бездарно потраченное из-за придурошного хана время, но отказ здесь не подразумевается: не даром же Царь про огонь ввернул – проверка предстоит, и я, как изобретатель, за изделие свое головою ответить должен.

Надеюсь, что хотя бы до осени управимся.

Эпилог

Войско Государево ушло вперед. Медленно оно перемещается, с солидной ленцой, поэтому успеем догнать. Иван Васильевич со мной, Данилою, моими людьми, нашими дружинами и в сопровождении собственной полутысячи едет чисто ради личного удовольствия – ну не хочет со мной расставаться. Заодно он приглядывает за процедурой моей интеграции в его «ближний круг» – не Данилой единым он ограничивается, с Государем всегда не меньше пары десятков виднейших бояр при государственных должностях тусуются.

Все ведут себя в высшей степени дружелюбно, пытаются копировать модель поведения патрона, но я не обольщаюсь: за щербатыми (просто как факт, люди-то средне-пожилых лет, зубы далеки от целостности) улыбками прячутся вполне понятные желания поюзать и монетизировать меня любимого. С середины пути – не только потому, что я Палеолог и у Царя в любимчиках, а еще и потому, что Ивану Васильевичу пришла в голову просто блестящая в его глазах идея: поставить лично лояльного грека рулить кухней. Точнее – особо вкусной, кондитерско-праздничной ее частью.

Напряженно себя чувствую, не могу расслабиться, слежу за словами и движениями так, как даже в первые дни после того как сюда попал не следил. Всё, кончилась вольница моя, теперь каждый сеанс взаимодействия с уважаемыми людьми превращается в своеобразный экзамен. Что ж, вести себя в сложных социальных условиях я в прошлой жизни научился неплохо, и вызванное жизнью на окраинах в реальности этой расслабление быстро пройдет. Жаль – привык я к прежним местам, к людям тамошним прикипел. Особенно жаль с братией монастырской расставаться – многие сотни часов мы с батюшками игуменом да келарем разговаривали обо всем на свете, и я буду по ним скучать. Да уже скучаю, чего уж там.

Тем не менее, жизнь идет, и ежели прогнала меня сама реальность с прежних мест, значит в этом великий Божий замысел на мою сирую и грешную персону состоит. Придется привыкать жить по-новому, на правах полноценного столичного боярина из верхних эшелонов власти.

Хорошо, что батюшка Силуан с семьей со мной согласился отправиться – будет теперь моим личным духовником. Знаю я функционеров РПЦ, приставят ко мне агента влияния, и будет он мне мозги потихонечку промывать, прости-Господи. Не Верою, которой во мне нынче и так с избытком, а на тему конкретных людей – этот вот, мол, хороший, а этот – плохой. Я, конечно, с наивно открытым ртом это воспринимать не стану, но вода камень точит, и рано или поздно «засланец» своего так или иначе добьется. Нет уж, пусть рядом будет тот, кто сам мне в рот с пиететом высочайшим смотрит, а выводами о персоналиях делится только тогда, когда просят – так оно надежнее.

Путь занял почти три дня с остановками на ночлег в Государевых Путевых дворцах (деревянные теремки «эконом-класса», совсем не то, что в свое время отгрохают для Екатерины), и все это время я жадно впитывал само бытие средневековых русичей. Мало за прошедший год видел, окраины малолюдные да монастырь с окрестностями. Здесь – «хартланд», здесь – самая высокая плотность населения. Да, даже до сюда не единожды добирались (и не дай Бог доберутся снова!) враги, но в целом именно эта исполинская территория является наиболее репрезентативной для человека, который хочет наблюдать и делать выводы. А еще мне было с чем сравнивать – в той Москве, которая крупнейший мегаполис Европы, я бывал гораздо чаще и дольше, чем мне бы хотелось.

Сравнивать-то есть с чем, но разница настолько колоссальная, что я даже заниматься этим не пытался: без толку. Совсем-совсем другая Москва при всем очевидном сходстве современных русичей со своими потомками. Обижать Государя и его свиту не хотелось, и в ответ на бесконечные просьбы поделиться наблюдениями я напирал на абстракции, людей, «крепость» хозяйств, красоты природы и умение средневековых русичей оперировать ограниченными ресурсами. Ни капельки вранья – грешно это, а еще многоопытные средневековые «царедворцы» ложь чуть ли не подкоркой чуют. На самом деле не только и не столько из-за нежелания обижать уважаемых исторических персонажей ругать Русь не хочу, а в силу понимания своего почему здесь все вот такое. Будь все эти люди гениями геополитики и экономики, где-то что-то было бы конечно получше да покрасивше, но в пределах погрешности: отдельный человек при всем желании не способен радикально изменить саму реальность.

Когда мы въехали в саму Москву, мне открылось ужаснувшее меня понимание. Понимание истинного уровня нищеты Средневековой Руси. Ох не по крестьянам она мерится, особенно живущим недалече от черты Засечной. Нет, смотреть нужно, как ни странно, на столицу страны, и не на обыкновенных жителей ее, а на жилища «олигархов». Когда народ в массе живет скудно, этот народ физически не получится обобрать, обворовать или хотя бы честно впарить ему свой продукт, заработав солидные капиталы безгрешным способом.

Местная «рублёвка» многое мне рассказала об актуальной форме страны. И это – сейчас, когда Русь уже много лет как разобралась в Игом и находится в фазе так сказать «накопления жирка». Хорошо, прости-Господи, по сравнению с собой же в более тяжелые времена живет. А что будет когда наступят Оскудение и принесенная ею Смута?

А чего гадать – голод будет, и уважаемые люди волей-неволей затянут пояса вместе с народом: если все перемрут, кто работать будет, генерируя и без того скудную добавленную стоимость? Сейчас, когда экономическая ситуация, прости-Господи, относительно благоприятная, особо бессовестные и богатые аристократы могут себе позволить некоторое угнетение, но те же помещики рангом попроще даже сейчас вон как трясутся за каждого работника, чуть ли не пылинки с них сдувают, и сами в свободное от службы время не гнушаясь вкалывать рядом с ними.

Я и раньше знал, что Данила вполне искренне хвалил мое жилище, но по-настоящему понял НАСКОЛЬКО он был впечатлен только сейчас, когда мы с боярином приехали к нему на двор – он гостеприимно предложил мне и моим людям разместиться у него, благо размеры поместья позволяют. Крыши над головой хватит не всем, но сейчас лето, а к осени мы успеем построить жилые бараки «первой очереди». Горько осознавать, сколько труда было уничтожено проклятым Девлет-Гиреем, и грустно начинать все с нуля, но я по жизни стараюсь упирать на плюсы. Один из них – исполинский опыт, который мы все наработали за время обжития «дикого поля» в турбо-режиме. Второе поместье отгрохать будет легче – мы теперь в Москве, здесь все материалы и работники имеются, не придется бригады строительные за тридевять земель гонять.

Участочек Государь мне уже нарезал, завтра пойдем туда с Климом, Сергеем Петровичем и другими «умниками», осмотримся, и я оставлю мужиков здесь, планировать генеральный план и рулить первичными работами. А еще у меня теперь есть собственные крестьяне, и я не без удовольствия воображаю себя Гоголевским Собакевичем, участь этак вальяжно-скромно заявлять: «Две с половиною тысчонки душ поди наберется».

Шестьсот с хвостиком дворов на моих землях имеется в трех деревеньках. Всё вместе – там, где в будущем появится город-спутник (или район, тут уж как посмотреть) Мытищи. Точной привязке к карте моих времен сделать не получится, тут во многих местах тупо сам ландшафт другой, поэтому, как обычно, «на выпуклый глаз».

Но это все – потом, а пока нужно скрыть разочарование Данилиным поместьем. Он же не виноват в том, что даже на должности Дворецкого и имея за спиной колоссальные капиталы и влияние древнего боярского рода не смог выстроить себе что-то моего уровня: продукт своего времени, что с него взять, а то, что из казны Государевой ворует в десятки раз меньше, чем мог бы, так и вовсе большой Данилин личностный плюс, за который я его уважаю.

Поместье было окружено частоколом. Выглядит он добротно, видно, что об укреплении заботятся, но лет ему десятка два. Это нормально, я бы тот свой частокол с валом тоже бы шиш с нуля раз в пятилетку перестраивал. А вот массивный сруб из толстенных, почерневших от времени бревен и крошечными, закрытыми по большей части слюдой, окошками-бойницами я бы снес без малейших раздумий. У меня даже складской, нижний этаж усадьбы не настолько печально выглядел.

К усадьбе жались приземистые, тоже потемневшие от времени, постройки. Тоже все добротное и крепкое, без единого гнилого бревнышка и без единой травинки на покрытых свежей соломой и дратвой крышах, но все в тех же продиктованных климатом и необходимостью экономить ресурсы рамках, помноженные на отсутствие у Данилиного отца и деда (при них большая часть поместья строилась) желания отступать от общепринятых архитектурных решений.

– Крепкое хозяйство! – выбрал я для Данилы самый искренний из доступных мне в этой ситуации комплиментов.

Русь в эти времена вообще вся вот такая – «крепкая». Нету у Руси лишних ресурсов – ни людей, ни еды в достаточных для прокорма не связанных с ее производством масс людей. Немножко рабочих, ремесленников, воинов и духовенства позволить себе можно, но не столько, сколько хотелось бы. Нет ресурсов на излишества – немножко каменных стен, немножко красивых храмов, белокаменный Кремль, вот и все, остальные постройки предельно функциональны.

Само бытие здесь такое: те, кто не смог поставить пресловутую «крепость» во главу угла, на Руси не выживают. Не в золоте, серебре да мехах – хотя все это средневековые русичи любят не меньше соседей по планете и своих же потомков! – богатство на Руси меряется, а в способности жить в наших непростых условиях самому, и при этом «давать жить» своим людям. Именно для этого «крепость» и потребна – без нее жизнь земная закончится первой же зимою.

– Не успел покуда усадебку перестроить, токмо печки сменил, – скромно ответил Данила. – Идем, Гелий, с семьей тебя познакомлю – давно уж просили.

Посмотрим, как нынешние министры «изнутри» живут!

Павел Смолин
Кондитер Ивана Грозного 3

Глава 1

Случайность в истории человечества не раз и не два меняла расклады так, что никакому планированию не под силу. Влияют случайности и на сущности поменьше – например, на меня. И в прошлой жизни случайности подбрасывали проблем и возможностей (как повезет), и в этой ничего в этом смысле не изменилось.

Воспетые советской киноклассикой «царские палаты», положа руку на сердце, я бы с радостью обменял на хрущевочку о трех-четырех комнатах. Только «апартаментную» часть, разумеется – в Палатах квартирует немало обслуживающих Царя и его государство должностных лиц, которые в хрущевочку не влезут.

Иван Васильевич оказал мне величайшую милость, лично решив провести для меня экскурсию. В том числе – по моему будущему рабочему месту. Я справедлив – узкие, темноватые коридоры, крохотные окна, низенькие дверные проемы (даже мне наклоняться приходилось, чего уж про здоровенного во всех смыслах Государя говорить?) попросту не могли выглядеть иначе: чем больше помещение, тем сложнее его обогреть в нашем трижды неблагополучном климате. Тем не менее…

– Печи твои чудо как хороши, – хвалил меня Иван Васильевич. – Все в копоти было, гарь удушливая стояла, а теперь – гляди как светло да чисто стало!

Побелки на палаты не пожалели.

– И жару столько, что Государыня окошко запирать не велела, – продолжил он. – Сейчас с Астраханью разберемся, вернемся, и возьмусь за перестройку – с этакими печками и попросторнее палаты обогреть можно! Андрей Михайлович себе усадебку перестроил уж, зело лепо. Самым первым перестроил, – улыбка, сопровождавшая последнюю фразу, для меня была совершенно непонятна, да и адресована Иваном Васильевичем себе же самому – какой-то важный вывод сделал.

Андрей Михайлович – князь Курбский. Воевода, один из виднейших бояр на Руси. Входит в «Избранную раду» – узкий круг государевых людей, с которыми Иван Васильевич регулярно совещается. Де-юре такого органа не существует, но де-факто именно он помогает Царю править Русью.

– Здесь – мое сокровище паче злата казанского! Афенарий мой, храм натурной философии. Ключник тайн сих и старший зелейник – мастер Мирон, князь Острожский, – остановившись у двери, Иван Васильевич дождался, пока стоящий здесь дружинник ее откроет и повел меня внутрь. – Данила рассказывал, ты в алхимии подкован?

– Очень слабо подкован, Государь, – честно ответил я, осматриваясь. – Вот Иван мой, в Коломне рожденный, в Италии учился – он да, в алхимии разбирается.

Убери «ал», и получишь суть этого помещения – актуальная времени химическая лаборатория. У меня в поместье по-иному она обустроена была, с прицелом на безопасность работников – то есть с большими окнами, великолепной вентиляцией и спрятанными за стеклами (ух и дорого!) огнями светильников. Ну а здесь…

С потолка свисали пучки трав, они же висели на части стен, десятки полок хранили на себе подписанные в основном на латыни кувшинчики, чашки, горшочки и редкие стеклянные бутылочки. Очаг здесь на печку не заменили – Иван с немцем в свое время немало спорить пытались по поводу «силы огня живого» и печкам противились, но потом смогли принять реальность и признать, что «огнем усмиренным» температуру контролировать легче.

Густой, тяжелый воздух пах горьковатым дымом трав, имел в себе сладкую нотку меда и воска, кислый привкус уксуса и брожения. И что-то еще – тревожащее, металлическое, вызывающее у меня желание сбежать отсюда как можно быстрее. Я помню этот едва уловимый запах, и помню дневной длительности ругать, которая стояла за ним. Свинец и ртуть – одни из самых часто применяемых в классической алхимии материалов. Ох, что ж я раньше об этом не подумал⁈ Спасибо тебе, случайность – теперь у меня есть возможность сохранить Ивану Васильевичу, его домочадцам и ближникам немного драгоценного здоровья. Если они, конечно, послушают.

Центральный очаг стандартный для алхимических лабораторий. Несколько топок, над одной, на цепях, висит алхимический атанор, этакая печка для медленной варки, над другой – перегонный куб из мутного, закопченного стекла и меди. Рядом, на кованных треножниках, стояли горшки из толстой глины и медные тазики для выпаривания.

Этим высоконаучным и высокотехнологичным (никакой иронии – в эти времена таковым оно и является!) царством заведовал пяток бородатых, богато одетых, но испачканных всяким и частично опаленных бородами, волосами и одеждой мужиков глубоко за тридцать. Старший над ними одет побогаче, и возраст его близится к пятидесяти. При нашем появлении они побросали ступки, поварешки и ложки и поприветствовали Государя земными поклонами.

– Государь, я знаю – мужи сии мудры и опытны в алхимическом ремесле, но даже в лучших университетах Италии, Франции и других просвещенных стран не ведают о том, что свинец и ртуть – страшные для человека яды, – заявил я с чуть менее глубоким поклоном.

Алхимики меня не знали, но кого попало Царь бы к ним не привел, поэтому, справедливо убоявшись обвинений в умышленной потраве самых уважаемых людей страны, перепугались и бросились лицами в грязненький пол. Кроме старшего – у него в силу должности, опыта и уверенности в знаниях нервы оказались покрепче, и его глаза цвета темного янтаря смотрели на нас с Государем уважительно, внимательно, и без малейшей робости:

– Здравствуй, Государь, – поздоровался с начальником. – Светлейший гость из рода древних кесарей, – смог меня идентифицировать. – Добро пожаловать в нашу святыню Природы. В твоих глазах я вижу великий ум, присущий потомкам древнего могущественного рода, но твои слова о ядах… – он сделал паузу и укоризненно покачал головой. – Многие тысячи мудрейших мужей веками постигали тайны алхимии, и никто из них не счел ртуть и свинец ядами.

– Мастер Мирон учился у самых хитрых философов в латинских землях, – пугающе-мягко заметил Иван Васильевич, глядя мне в глаза.

Ничего, у меня есть козыри.

– Самые хитрые философы латинских земель и уважаемый мастер Мирон не смогли дать тебе Греческого огня, бумаги и прочего, Государь.

– Не смогли, – так же мягко подтвердил Царь, посмотрев в этот раз на алхимика.

Спины валяющихся на полу «лаборантов» задрожали, на виске Мирона дернулась жилка, но более ничем он не выказал своего волнения.

– Тайна Греческого огня открывается лишь потомкам кесарей, – быстренько нашел он удобное и логичное с точки зрения феодализма объяснение. – А тайна бумаги, да простит меня светлейший гость, открыта всем, кому предначертано связать с нею жизнь.

На «госте» алхимик сделал едва заметный акцент, как бы показав, что здесь – его хозяйство, а я – чужак. Закончив говорить о бумаге, Мирон решил направить размышления Государя куда ему надо, приблизившись к полке и сняв с нее кувшинчик. Открыв крушечку, он показал нам хранимую в кувшине ртуть:

– Ядом али лекарством станет то или иное определяется дозой и приготовлением, – вежливо, но с отчетливым самодовольством принялся читать лекцию. – Solvens et coagulans! – ввернул латынь для солидности. – Растворяющее и сгущающее! Ртуть – душа металлов, начало жидкое, летучее, мужское. В алхимическом браке с серой, началом горючим, женским, она рождает киноварь. А в искусных руках, через возгонку и очистку, она теряет грубую ядовитость, открывая свою целительную суть. То, что убивает в одном обличье, в другом – животворит. Разве вино, потребленное без меры, не яд? А в меру – не лекарство для духа и крови?

Он поставил кувшин на полку, сделал пару шагов и взял с другой кусок свинца:

– Доктрина подобия, – многозначительно начал вторую часть. – Saturnus, свинец, металл холодный, свойством впитывания обладающий. Он притягивает к себе болезнь и заключает ее в твою тяжелую природу, не давая расползтись. Это – страж, стена каменная супротив хворей телесных.

Он вернул свинец на место и перебрался к шкафу с книгами:

– Мне неведомы глубины тех тайн, что открыты потомку великих кесарей, – вежливо кивнул мне. – Но в трудах Авиценны… – повел пальцами по корешкам книг. – Разеса, великого Парацельса и многих иных, предписываются сии металлы. Они – орудия Господа, данные нам, грешным, для врачевания. Отрицать их – значит отрицать вековую мудрость, скрепленную опытом поколений. Могу ли я дерзнуть и попросить светлейшего гостя открыть имена тех мудрецов, чьи труды были сочтены достойными для обучения потомка великих Палеологов?

Ивана Васильевича – да и меня, чего уж там – перформанс Мирона впечатлил. Реально качественный, владеющий искусством риторики, артистизмом и нешуточными знаниями специалист. Средневековый специалист. А еще в его голосе не было и капельки пренебрежения или желания меня оскорбить, лишь уверенность охраняющего свои святыни жреца.

Государь не спешил с выводами и смотрел на меня в ожидании дальнейших аргументов.

– Немец Альфред Шток пожертвовал собственной жизнью ради того, чтобы открыть людям вред ртути, – ответил я. – Отравившись ею, сей мудрец описал последствия отравления, но, к сожалению, слишком много уважаемых ученых мужей десятилетиями практиковали лечение ртутью, и посему сделали всё, чтобы жертва Альфреда Штока осталась безвестной, – посмотрел в глаза Ивану Васильевичу. – В словах мастера Мирона – мудрость алхимиков и великих целителей прошлого и настоящего, но постичь все установленные Господом нашим законы бытия способен только сам Господь. При всем величии Авиценны, Парацельса и прочих, они всего лишь люди, а значит могли ошибаться.

– Как и упомянутый тобой немец Альфред Шток, – заметил алхимик.

– Ты прав, мастер, – с улыбкой кивнул я в ответ. – Альфред Шток – человек, но плоды его изысканий легко проверить. В отличие от книжных мудростей, сама природа, повинуясь определенным для нее Господам законам, способна указать на людские ошибки. Словами истину установить здесь мы не сможем, Государь, – склонил я голову перед Иваном. – Прошу у тебя дозволения провести опыт.

– Какой же? – мелькнул любопытством в глазах Царь.

– Возьмем двух щенков из одной своры, равных по силе и бодрости братьев. Одного будем мазать мазью со ртутью по рецептам уважаемого мастера Мирона, другого – мазью той же, но безо ртути. И будем наблюдать, какой из щенков останется бодр, ясен оком, жрать будет с аппетитом, а какой зачахнет, будет дрожать и страдать желудочными хворями. Так же и со свинцом: возьмем двух иных равных по бодрости щенков, и одного будем кормить и поить из мисок свинцовых, да из емкостей же свинцовых воду для него и черпать, а второго кормить да поить тем же, но с дерева, глины, серебра либо иной посуды, главное – не свинцовой.

– Как грубо! – возмутился Мирон. – Как… как… Просто! – от возмущения не сразу подобрал нужное слово. – Щенки, мазь… – всплеснул руками. – Алхимия – тончайшее искусство приращений, символизма и веры в конечное очищение вещества! Душа металла…

Вся суть горе-ученых: авторитет затмевает глаза, ошибку признать сильно не хочется, и так по всему миру – очень много карьер какое-нибудь даже небольшое, но идущее вразрез с предыдущими наработками открытие рушит. Хорошо, что таких случаев к моим временам осталось не шибко много – колоссальные научные комплексы во всех заинтересованных в них странах позволили худо-бедно минимизировать слепое следование доктрине, тупо создав большую конкуренцию среди научных кадров.

Терпеливо дослушав полный экспрессии монолог Мирона, я пожал плечами:

– Не по книгам, а по делам. В простоте правда, в очевидности – истина. Мастер Мирон – мудрый человек, но мудрость его книжная, многими книжными философами выработанная без желания посмотреть на бренную реальность.

– Не будет вреда от опыта сего, ежели щенку мазь ртутная на пользу пойдет, – вынес вердикт Государь, придавив алхимика взглядом. – Готовься гостей принимать, Мирон, приглядят, дабы мазь свою ртутную коей колени мои мажешь, ты сварил ту же, что и всегда.

Уверенный в своих знаниях и книгах алхимик полыхнул оскорбленной гордостью на лице и склонил голову:

– Буди по воле твоей, Государь!