Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 312 (всего у книги 348 страниц)

Данила поднял плоский камешек, отошел к месту, где песок отшлифовал прибой, и с тихим то ли стоном, то ли вздохом облегчения сел. Стефания краем глаза заметила, что собака вернулась и, крадучись, подошла к оставленной ей миске с кашей. Но мелькнувшая на губах улыбка тут же исчезла, стоило рыжему заговорить:

– Плохие новости, девушки. Мы на острове. И находимся лишь в одной его части, отрезанной от остальных.

Он не стал делать театральной паузы, которая обычно следует после сообщения шокирующих новостей и необходима для того, чтобы ошарашенные слушатели выказали реакцию, а начертил камешком на песке кособокий круг. Затем провел через середину горизонтальную линию и нижнюю часть полукруга разделил еще на две части уже вертикальной чертой.

– Вот это наш остров. Здесь, – Данила ткнул камешком в правую нижнюю часть, – находимся мы. А эти две части отделены стенами. Мы шли вдоль вот этой. И если бы прошли чуть дальше, то уткнулись бы в другую стену, которая отрезает половину острова.

– Откуда ты это все узнал? – спросила Стефания, тогда как остальные молча взирали на рисунок.

– Там есть наблюдательные вышки. Вот здесь, здесь и здесь.

Данила поставил три точки в разных частях их территории и повторил:

– Я залез на каждую из них и насколько смог, осмотрелся. Остров небольшой, нашу часть я обошел за полдня. И понадобилось бы гораздо меньше времени, если бы я мог идти быстрее, не заглядывал в каждый уголок и не поднимался на вышки.

– Вышки, – повторила Марина и нервно провела ладонью по взъерошенным волосам. От модной и объемной укладки давно не осталось и следа, намокшие от пота и влаги волосы облепили ее голову, словно шлем. Когда Марина их взъерошила, одна прядь так и осталась торчать, будто перо.

– Зачем тут вышки? – спросила она.

– Возможно, следить за теми, кто находился в госпитале, на случай побега. Вспомни, на окнах решетки. И это неспроста.

– Да тут даже если сбежишь, куда денешься? Там – вода, туман. А там – стена.

– Я просто предположил, – пожал плечами Данила.

– А что, если эти вышки нужны не для того, чтобы следить за беглецами, а затем, чтобы наблюдать, что находится за стенами? – выдвинула свою версию Стефания. Данила наконец-то поднял на нее глаза:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Пока ничего. Ты не сказал, что увидел за стенами.

– Вот тут – ничего особенного, – указал он на большую часть, которая находилась за горизонтальной границей. – Луга, пустоши… Никаких на первый взгляд построек, просто дикая природа. А на соседней с нами части есть башня – прямо сразу за стеной. Еще я там увидел пару похожих вышек – одна за лесом возле дальней стены, другая примерно посередине.

– Но как мы оказались на острове?! – озвучила Марина вопрос, который мучил всех. – Да еще на таком странном? На вертолете нас, что ли, спустили?

– Хорошая версия, – усмехнулся Данила, – не лишена логики. Мы не слишком похожи на жертв кораблекрушения. Впрочем, доставить сюда нас могли и на катере.

– Есть такой тип наркотика, его подсыпают в питье, после чего жертва становится управляемой, как под гипнозом, – припомнила Стефания. – Используют его для ограблений и для изнасилований. И, главное, потом человек не может ничего вспомнить. Не исключаю, что такой гадостью нас и опоили.

– Это могло случиться на экскурсии, – включилась в обсуждение Анфиса. Ее голос звенел, будто она с трудом сдерживала слезы. Марина снова молча обняла ее, и Анфиса благодарно прижалась к ней.

– Может, нас действительно ограбили – судя по тому, что у нас нет с собой вещей. А затем бросили тут, – закончила Стефания.

– Возможно. Но вопрос насущный – не как мы тут оказались, а как нам отсюда выбраться, – сказал Данила и со стоном поднялся. – Только думать над этим будем завтра. Уже темнеет. И я, уж простите, с места сегодня не сдвинусь.

Он, сильно хромая, ушел от воды и тяжело сел рядом с костром. Марина со Стефанией молча переглянулись. Анфиса громко шмыгнула носом и вытерла мокрые глаза.

– Ну что ж, – вздохнула Марина, – Данила прав. Что делать – будем решать завтра. Сейчас лучше отдохнуть и подкрепиться, потому что силы нам еще понадобятся. Каша готова.

– Да как вы можете думать о еде! – закричала Анфиса и, всплеснув руками, торопливым шагом направилась к костру.

– Если честно, мне тоже хочется заорать. Или зареветь, – призналась Марина, и Стефания слабо улыбнулась:

– А кто тогда будет поднимать всем боевой дух? Если и ты раскиснешь, то что нам останется?

Марина улыбнулась в ответ и, меняя тему, кивнула в сторону очага:

– Вон, рыжий уже шурудит в кастрюле! И правильно делает. Пойдем, подруга по несчастью, пока он не умял в одиночку всю кашу. Похоже, ночь у нас будет длинной.

* * *

Остров! Он находится на острове! Макс мог ожидать чего угодно, но не этого. Впрочем, после умершего и внезапно исчезнувшего Гоши, инфернальных голосов в недействующей радиорубке и скелетов в туннеле мог быть готов к любым «подставам».

Он не стал задерживаться в башне. Хотя, превозмогая желание сбежать как можно быстрее, какое-то время выдержал, вопрошая у стучавшего в дверь, не Гоша ли он. Вдруг очнувшийся в его отсутствие Григорий смог открыть дверь, сунулся в нее из любопытства и оказался заперт? Но из-за двери не доносилось голосов, только настойчивый и дробный стук. Три стука и пауза. Затем – еще два и опять пауза. И по новой.

Его куртка с провизией так и осталась возле рубки. Хотя Максу очень не хотелось туда возвращаться, он сделал крюк и подобрал узел. Пригодится! В рубку заглядывать не стал, отправился вновь до стены, углубился в лес, но на этот раз прошел дальше лаза в туннель. Ему больше ничего не оставалось, как исследовать эту территорию. Иногда он делал перерывы, чтобы отдохнуть и пожевать отдающих плесенью картонных галет. Нещадно хотелось пить, галеты царапали горло и с трудом проглатывались. Не выдержав, Макс вернулся к водоему и напился прямо из него. До чего он докатился, раз отважился сыграть в подобие русской рулетки! То ли загнется от кишечной палочки, то ли выживет. А что еще остается, если без воды – верная смерть?

Он исходил вдоль и поперек «пластиковый» лес, пока не вышел из него к стене и не наткнулся на странную вышку. Сделана та была из металла и напоминала огромную треногу, увенчанную огороженной по периметру перилами площадкой. Не колеблясь, Макс поднялся по ступеням.

С высоты открывался вид на бесконечную стену и луга с зеленой травой за ней. Макс пожалел, что у него нет с собой бинокля, потому что как ни всматривался в даль в надежде различить населенный пункт, ничего похожего не обнаружил. Зато по правую руку увидел, что в длинную стену перпендикулярно ей упирается другая такая же. Возле нее торчала уже знакомая ему башня. Лагунов повертелся на месте, осматривая местность со всех сторон, и убедился, что береговая линия между стенами не прямая, а полукруглая, как внешний край каравая. Все это время он метался на одном участке-«ломте» меж двух стен. С высоты Макс разглядел и другие вышки: одну на своей территории, и еще несколько – на чужой.

Он поднялся и на вторую вышку и уже тогда, рассмотрев территорию с другого ракурса, понял, что находится на острове. Обитаемом ли? Вроде бы нет, людей нигде не видно, но таинственные голоса, стук и увиденная тень говорили обратное. Макс решил не сдаваться. Сдаваться – это последнее дело! Поэтому спустился и двинулся в направлении похожей на длинный барак постройки, которую разглядел с высоты.

Приземистое здание одними окнами выходило на длинную стену, другими – на лес. Макс поднялся по деревянным ступеням на крыльцо и толкнул поскрипывающую, будто жалующуюся на судьбу, дверь. Внутри было пыльно, пахло сыростью и въевшимся в позеленевшие стены сигаретным дымом. Отчего-то именно табачная вонь и успокоила его. Макс заглянул в первую комнату и обнаружил приставленный к окну стол, разложенные на нем гроссбухи, стаканчик с затупившимися простыми карандашами и ручками. На подоконнике обнаружились самые обычные предметы: мутный граненый стакан с опущенным в него кипятильником, чашка с засохшими темными разводами, открытая банка с давно выветрившимся кофе и цветочный горшок с окаменелым комом земли. Макс заглянул в ящик стола и нашел записную книжку в красной клеенчатой обложке. Блокнот и пару карандашей он сунул в карман, затем пролистал один из гроссбухов, но увидел в нем лишь цифры. Гораздо интересней показалась дата: двадцать восьмое июля тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Кто-то двадцать лет назад сделал в журнале последнюю запись. Значит ли это, что в барак с тех пор никто не заходил? Макс обогнул неаккуратно, словно в стремительном движении, сдвинутый стул и подошел к похожему на сейф металлическому шкафу. То ли замок оказался сломан, то ли сейф не закрыли, но дверца открылась легко и явила пустое нутро.

Макс еще раз осмотрел комнату, обыскал ящики стола и нашел калькулятор с разрядившимися батарейками, пустую смятую гильзу, моток синей изоленты и пару мужских журналов девяностых годов. Судя по загнутым и замусоленным уголкам страниц, журналы пролистывали не один раз. Поняв, что ничего интересного он больше тут не увидит, Макс отправился дальше по длинному темному коридору, в который выходили двенадцать комнат. Он заглянул в каждую и отметил про себя, что они совершенно идентичны, а размерами и спартанской обстановкой напоминают кельи или тюремные камеры. В каждой стоит кровать с металлическим каркасом и разобранной постелью, рядом – тумбочка, а в углу – узкий, как пенал, шкаф и умывальник.

В первой комнате Макс отвернул один из кранов и, конечно, не увидел ни капли воды. Он поскреб ногтем известковый налет на краю раковины, посмотрел в мутное зеркало над умывальником и горько усмехнулся, не узнав в отражении привычного ему Лагунова. И дело было не в пробивающейся на щеках щетине, не в кругах под глазами и не в усталости, а во взгляде. Это был взгляд человека, видевшего и пережившего многое, а не Макса Лагунова, привыкшего к однообразной, но комфортной жизни в полном достатке.

Он поспешно отвернулся, присел у тумбочки и пошарил рукой по полке. Находка его не удивила, что-то подобное Макс и ожидал найти: затвердевший растрескавшийся кусок мыла, безопасную бритву с ржавым лезвием и помазок. Когда-то здесь проживал мужчина. В шкафу обнаружилась его одежда – затхлая, сырая и изъеденная молью. Похожий гардероб и набор личных вещей нашел Макс и в остальных «кельях»: бритвенные принадлежности, закаменевшие куски мыла и одежду – штаны болотного цвета из грубой ткани, трикотажные футболки и ветровки. Под одними кроватями стояли кирзовые сапоги, под другими валялись тапочки. Кто здесь раньше жил? Этот барак казался похожим на казарму. Может, здесь проходили срочную службу солдаты? Огороженная территория и вышки уверяли в этом. А в длинном сейфе-пенале могло храниться оружие. Макс сунул кусок мыла в узел к продуктам и накинул на плечи стянутое с кровати жесткое одеяло. Эта военная часть вполне могла пустовать двадцать лет. Судя по тому, что постели оказались не заправлены, стул в первой комнате – неаккуратно сдвинут, а сейф – не заперт, казарму покидали в спешке, не по военной тревоге, а в панике. Кто-то успел переобуться из тапочек в сапоги, а кто-то так и выбежал в домашней обуви.

Что здесь случилось? Ответ могли бы дать гроссбухи. Макс вернулся к ним и пролистал все, но никаких записей, кроме цифр, дат и времени, не обнаружил. Смену сдал, смену принял! В армии Лагунов не служил. В университете была военная кафедра, но полученных там знаний оказалось недостаточно, чтобы полностью составить представление о срочной службе. Однако Макс почти утвердился в мысли, что когда-то на острове находилась военная база: башня, запас еды, ограждение, вышки, радиорубка, похожее на казарму помещение. И, черт возьми, скелеты в туннеле.

От внезапной догадки перехватило дыхание. На этой территории мог храниться радиоактивный объект! И двадцать лет назад случиться авария, о которой умолчали в СМИ. Тогда это означает, что и остров, и вода, и воздух, и предметы, к которым он прикасался, – радиоактивны! Макс почувствовал, как кожа внезапно зазудела, а в кишках что-то бурно и больно заворочалось. Кровь отхлынула от лица, ноги ослабли. Лагунов опустился на стул, но тут же испуганно вскочил. Вот объяснение лесному безмолвию: здесь не выжили ни звери, ни птицы, ни даже насекомые. Вот и объяснение той странности, которую он не сразу уловил: возле водоема не было комаров! Вот объяснение скелетам в туннеле: возможно, кто-то пытался спастись, да только был уже обречен. Это мертвый остров. И остров мертвых. Воплотившийся в жизнь кошмар.

Макс закрыл руками лицо и то ли застонал, то ли зашелся нездоровым смехом – он и сам не понял. Привел его в чувство шорох, будто кто-то тихо прокрался в помещение и остановился за его спиной. Макс отнял от лица ладони, быстро обернулся и удивленно воскликнул:

– Ты?!

Он был готов даже к тому, что за его спиной окажутся призраки, или к тому, что позади него выстроится армия мертвецов, но отнюдь не ожидал увидеть живое существо. Тощий пес на длинных лапах, косясь в его сторону карим глазом, издали принюхивался к брошенному на пол узлу. А затем, будто учуяв съестное, облизнулся.

– Откуда ты взялся? – улыбнулся Макс, испытывая неожиданное счастье. Пес настороженно повел ушами и на всякий случай сделал шаг назад. Но Лагунов успел заметить что-то, прилипшее к шерсти на морде. Что-то, удивительно напоминавшее небольшой комочек сваренной крупы. Где есть приготовленная каша, там есть и люди!

– Погоди… – пробормотал он и сделал осторожный шаг к собаке. – Я тебя не трону. Только дай посмотреть… Ты хочешь мяса? Сейчас, сейчас!

Мясные консервы – это крошечная плата в обмен на возродившуюся надежду. Макс вытащил из узла банку, вскрыл ее и поставил на пол. Пес не заставил себя долго ждать. Ел он с таким аппетитом, что Лагунов едва удержался от порыва открыть вторую банку, только не для того, чтобы угостить собаку, а чтобы съесть самому. Нельзя, надо выждать! Консервы он захватил лишь на тот крайний случай, когда грань смерти окажется слишком близко. Но то, что пес с таким аппетитом уплетал тушенку, уверяло в ее съедобности.

Спохватившись, что сейчас собака закончит трапезу и убежит, Макс торопливо вырвал из гроссбуха часть страницы, написал на ней несколько слов и оторвал зубами кусочек изоленты. Теперь бы изловчиться и как-то наклеить записку на холку пса – и молиться, чтобы послание дошло до людей.

Задуманный трюк стоил ему еще одной банки с говядиной. Но когда сытый пес убежал, унося приклеенный к шерсти бумажный клочок, Макс счастливо рассмеялся.

Глава 6

– Я была замужем, – рассказывала Марина. Оранжевые блики от костра плясали на ее лице, затемняя контуры и высветляя скулы, отчего черты визуально выглядели острее, угловатее, как у юной девушки, а улыбка, с которой она произнесла эти слова, наоборот, казалась мягкой и таинственной, будто у Джоконды. Была бы Стефания художницей, обязательно нарисовала портрет Марины в отблесках огня! Но рассказчица не замечала устремленных на нее взглядов. Казалось, глядела она не перед собой, а в себя, и видела не заинтересованные лица слушательниц, а картины прошлого.

– Он ухаживал за мной еще со школы. Не поверите, но я тогда была худой и плоской как доска, носила волосы до поясницы и красила их в ярко-рыжий. Да и по характеру была огонь-девка. А он… Скромный и тихий такой старшеклассник. Все выпускные классы страдал по мне, малолетке. У нас разница в три года. Это сейчас – ничего. А когда тебе четырнадцать, а ему – семнадцать, это кажется пропастью.

– Тебе должно было льстить, – отозвалась Анфиса со знанием дела.

– И льстило! Хотя не могу сказать, что я была в него влюблена. Ухаживания принимала, но они мне казались слишком скучными. Он ухаживал как-то правильно, серьезно: подарить цветы и конфеты, вежливо поговорить с моей мамой, помочь ей донести до квартиры сумку с продуктами, расспросить о здоровье мою бабушку и сходить в аптеку за лекарствами. А мне хотелось сумасшествия! Чтобы ради меня – луну с неба. Чтобы драка с соперником. Чтоб цветы были не куплены в киоске, а надерганы в чужом саду. Мама говорила, что я дура, что такого парня еще поискать надо. Что он ко мне, малолетке, уже с серьезными намерениями. Что у него впереди – перспективы. Он на самом деле был перспективным. Поступил без всякого блата в престижный вуз, окончил с красным дипломом, устроился в хорошую компанию… Но меня не забывал – иногда звонил, подолгу разговаривал с моей мамой, привозил какие-то редкие лекарства для бабушки, мне – конфеты и все те же розы.

– А тебе по-прежнему хотелось ромашек из чужого сада, – засмеялась Стефания. Марина выбрала правильную тему и задала верную тональность бессонной ночи. Кое-как им удалось успокоить Анфису и удержаться самим от ненужных истерик. С рассветом придут решения, найдется выход даже из такой безнадежной ситуации. Им бы только скоротать эту ночь! И провести ее за разговорами у костра, в тепле и на сытый желудок оказалось не так уж сложно. Если ненадолго отвлечься от того, что с ними случилось, и вообразить, что они находятся в походе, то ситуация выглядит не такой патовой. Марине удалось увлечь их рассказами: вначале байками из ее рабочих будней, а потом разговор как-то сам собой соскользнул на личное. Данила в беседе не участвовал, сидел чуть поодаль и молча глядел на огонь. Но Стефании казалось, что он прислушивался к их женской беседе.

– Да не то чтобы мне хотелось ромашек… – продолжила Марина, таинственно улыбаясь, – к тому времени получила я уже свои ромашки. Поклонники всегда у меня были. Но такие… Несерьезные! А серьезный оставался лишь один. На пятом курсе я вышла за него замуж, как мама и напредсказывала. Только быстро поняла, что совершила ошибку. Мы с ним были из разного теста: я из сдобного, он – из пресного. Он – педантичный, с планами на неделю и на всю оставшуюся жизнь, любитель уюта, покоя и стабильности. А во мне оставалась та чертовщинка, которая с годами превратилась в изюминку.

Марина тихо засмеялась, и вместе с нею – Стефания с Анфисой.

– Мне хотелось пить жизнь, как шампанское. Быть одновременно тут, там и везде. Я мечтала объехать автостопом всю Европу, промчаться через Америку с севера на юг или наоборот, а потом улететь в Австралию. Я мечтала о такой тревел-жизни! А он мечтал о ребенке. В итоге мы развелись. Разошлись вроде мирно, каждый – в свою сторону. Какое-то время общались, а потом прекратили даже поздравлять друг друга с праздниками. Я исполнила свою мечту – побывала во многих странах, организовала сеть туристических агентств. Да и личная жизнь тоже вроде была. Поклонники всегда находились…

– Только опять – несерьезные, – вставила Стефания.

– Да. Те, которые сорвут для тебя ромашки в чужом саду. Которые даже подерутся в ресторане. Которые влезут ночью на балкон с розой в зубах. Или под тем же балконом фальшиво споют серенаду. Но никто из них не чувствовал, когда я начинала замерзать, и не вставал, чтобы принести из шкафа одеяло. Не грел к моему приходу на батарее домашние тапочки. Не готовил такой кофе, как он. И не прижимал к себе в тот момент, когда нужны были не слова, а только объятия. Несмотря на всю свою пресность, он очень тонко чувствовал такие моменты. Но что поделать! Мы разошлись, и все.

– Ты до сих пор по нему скучаешь, – подвела итог Анфиса. Марина не ответила, заерзала, будто отсидела ногу, а затем кивнула Стефании:

– Теперь твоя очередь.

– Я о себе уже рассказала.

– Только о профессии, – напомнила Анфиса, – а о личной жизни – нет.

– Я не люблю говорить о личном. Впрочем… Тут и рассказывать нечего! Недавно рассталась с парнем. Ничего серьезного и болезненного. Так, встречались, планов на будущее не строили. И разошлись по обоюдному согласию.

– А ты вообще влюблялась? – жадно спросила Анфиса. – Вот Марина, похоже, до сих пор любит бывшего мужа. А ты?

– Если скажу, откровенничать придется и тебе!

– Ночь длинная! – лукаво парировала Анфиса. – Ну? Влюблялась?

– Влюблялась, – улыбнулась Стефания.

Данила встал и отошел к куче хвороста. Женские откровения, похоже, ему осточертели.

– Взаимно? – допытывалась Анфиса.

– Там все было сложно… А потом он умер. Мне правда не хочется об этом говорить.

– Ох!

– Твоя очередь, – сказала ей Стефания. Анфиса не стала отнекиваться, подсела поближе к огню, так, что его отблески теперь освещали ее лицо, и вдруг тихо запела грустную песню на иностранном языке. Голос у нее оказался неожиданно глубоким, грудным и чистым.

Не только Стефания с Мариной слушали Анфису в изумленном молчании. Когда ее голос к середине куплета набрал силу в эмоциональном крещендо, Данила вернулся к костру и до окончания пения не сводил с Анфисы недоверчиво-восхищенного взгляда. И то ли печаль мелодии передалась Стефании, то ли песня задела старые воспоминания, но ей вновь стало грустно и одиноко, но не от того, что они оказались на этом острове, а потому, что рыжий был с нею груб, насмешлив и с трудом терпел ее общество, тогда как на Анфису смотрел таким взглядом. Ей не должно быть никакого дела до Данилы и его симпатий, но отчего-то Стефания испытала желание встать и уйти в ночь по берегу. Может быть даже наконец-то расплакаться… Но ничего подобного она не сделала и искренне поаплодировала Анфисе, когда та закончила петь.

– В песне говорится о птице, которая попала в клетку. И только когда она поет, чувствует себя свободной. Это старая испанская песня.

– Ты говоришь на испанском? – заинтересовался Данила.

– Немного, – скромно улыбнулась Анфиса. – Но только потому, что мне понравились несколько песен.

– Это твой репертуар? – оживился он, будто невзначай подсаживаясь к ней ближе.

– Нет.

– А что-нибудь из твоего споешь? Или пока не выйдет диск, не можешь обнародовать? – подключилась к расспросам Марина.

– Нет, отчего же… – Анфиса поднялась на ноги, приняла эффектную позу – вздернула подбородок, изогнулась в талии и сделала грациозный жест рукой, а потом запела – но совсем не то, чего от нее ожидали слушатели. Тягучие и проникающие в сердце минорные тональности испанской песни на этот раз сменили задорные ритмы. Глубокий и низкий от природы голос пытался вытянуть высокие ноты. Она не фальшивила, но ее старания были слишком явными. Из пения исчезла легкость, Анфиса будто на цыпочках силилась дотянуться до не своей высоты, да и сама мелодия оказалась несложной, хоть и навязчивой. Но Анфиса пританцовывала, соблазнительно изгибалась, вертела бедрами и, похоже, наслаждалась своим выступлением.

– Стоп! Стоп! – не выдержал первым Данила. Анфиса оборвала себя на полуслове и бросила на него недоуменный взгляд.

– Ты что, прикалываешься?

– Нет. Почему? – непонимающе спросила она. – Это моя песня.

– Сама сочинила? – сощурился Данила.

– Нет, мой продюсер. Вернее, Гоша нанял композитора и поэта.

– Поэта! – расхохотался рыжий. – «Обними меня за по, будем делать йо-йо-йо!» Это ж каким одаренным надо быть, чтобы такое придумать! Тебе самой не стыдно?

Анфиса в своей манере фыркнула и обиженно поджала губы. Стефания бросила предостерегающий взгляд на Данилу: только ссоры им не хватало! Но он то ли не заметил ее знака, то ли уже не мог остановиться.

– Да этого «поэта» вместе с твоим продюсером надо подвесить за «яй»! Пусть будет им «ай!». Остальные твои песни такие же?

Анфиса не ответила, но, с трудом сдерживая злость, громко засопела.

– Ясно! Такие же. В топку твой диск!

– Ой-ой, за такую критику кое-кого подвесят за… гм, чувствительное место прямо сейчас, – четко выговорила Марина, поднимаясь с места, и на всякий случай встала между сжавшей кулаки Анфисой и Данилой.

– Да это ж такой кошмар, что кровь из ушей! – не унимался он. – Это не твой репертуар, Анфиса! Не твой тембр! Все это не твое! Твое – это та баллада, которую ты нам спела! Твое – это томная грусть. Твое – это сложные мелодии и поэмы, а не три ноты и набор звуков вместо слов! Этот Гоша уничтожает тебя как певицу! У тебя такой голосище, такой потенциал, такая мощь! А он тебя вот в этом…

Рыжий презрительно кивнул на микроскопические шортики девушки.

– …Отправляет на сцену блеять про «йо-йо-йо».

– Не надо так про Гошу! – заорала Анфиса, подлетела к Даниле и вдруг с силой забарабанила кулаками по его груди. Не ожидая нападения, он покачнулся и, чтобы удержать равновесие, отступил.

– Данила! Анфиса! – подскочила уже Стефания и тоже, как и Марина, встала между ними.

– Пусть он не трогает Гошу! – вопила певица, размахивая кулаками и пытаясь из-за спины Марины дотянуться до Данилы. – Я не знаю, где он! Что с ним стало! И вообще, ты откуда такой грамотный взялся! «Не твое»! Да что ты понимаешь, эксперт хренов!

В ее голосе послышались злые слезы и такое неожиданное отчаяние, что Данила переменился в лице, в его глазах промелькнула растерянность. Похоже, он уже жалел о том, что так резко раскритиковал песню.

– Данила! – Марина решительно потянула его за руку, тогда как Стефания пыталась оттащить от рыжего разбушевавшуюся Анфису. – Остынь! Чего ты и в самом деле так разошелся? Оба остыньте! Драк нам только не хватало!

– О’кей. – Он шумно выдохнул, сдавил ладонями голову и потер виски. – О’кей! Извини. Мир?

Анфиса фыркнула, нехотя сжала протянутую руку и отвернулась.

– Ты невыносимый, рыжий! Знаешь? – буркнула Марина.

– От вас и узнал, – усмехнулся Данила. – А ты, Анфиса, талантлива! Не злись. Я невыносимый, что поделать.

Анфиса скосила на него глаза, но промолчала. Стефания с Мариной переглянулись и с облегчением перевели дух. Похоже, после того как эти двое выпустили пар, на какое-то время покой в их компании обеспечен.

– Ладно, – Данила сунул в карманы руки, – пора на боковую. Кто останется на дежурстве?

– Я, – вызвалась Стефания.

– Мне лучше встать на рассвете, – подключилась Марина.

– Хорошо. Ты – последняя. Анфиса?

– Я перед Мариной, – буркнула та.

– Ясно. Разбуди меня следующим, – бросил Данила через плечо Стефании, сдернул с ветки одно из выстиранных одеял и отправился укладываться неподалеку от костра. Остальные последовали его примеру. Усталость сделала свое дело: после недолгой возни товарищи по несчастью забылись тревожным сном.

Стефания осталась в тишине одна. Она принесла еще веток, подтащила к огню небольшое бревнышко, только тепло огня на этот раз не сумело согреть ее. Как она ни ежилась, как ни куталась в накинутое на плечи одеяло, холод оглаживал тело невесомыми ладонями. А может, все дело было в том, что шел он не со стороны остывающего водоема, а изнутри?

Рассказ Марины и грустная песня Анфисы пробудили старые воспоминания, которые, казалось, были надежно спрятаны под семью замками. Одна рассказывала о своей настоящей любви, которой так необдуманно пренебрегла. Другая шифровала свой секрет в словах испанской песни. Возможно, из истории Стефании и получился бы увлекательный рассказ – в иллюстрациях отплясывающего на фоне черничных сумерек пламени, под вкрадчивое нашептывание ветра и саундтрек про лишенную полета птицу. Только это была бы история не о любви, а о крахе – о разбитой мечте и разрушенной карьере.

– Вы даже не представляете себе, Стефочка, каким подарком обладаете! – приговаривал Станислав Яковлевич, разливая по чашкам Петри реактив. Его низкий голос с вибрирующими интонациями гудел в тесной лаборатории, наполнял ее до краев и выплескивался в темный коридор. Стефании, заносившей в журнал данные, было до мурашек по коже приятно слушать голос профессора и, особенно, нежное «Стефочка». Крушинин производил впечатление человека сурового, скупого на похвалу и противника прозвищ. Так было и на самом деле: ко всем коллегам он обращался по имени и отчеству, не делая исключения даже для подруги своей жены – профессора Анны Петровны Яблоневой. А молодую аспирантку сразу стал звать ласковым производным от ее имени.

– Каким же подарком? – поинтересовалась Стефания без нотки кокетства, хоть голос едва не дрожал от волнения, как обычно случалось, когда Станислав Яковлевич затевал с нею разговоры на отвлеченные темы. Беседовали они, как правило, о прочитанных книгах и коллекции пластинок. Крушинин был не только любителем букинистических изданий, но и заядлым меломаном. У него даже имелся настоящий патефон, на котором он прослушивал свои драгоценные винилы.

– Молодостью! – ответил профессор совсем не то, что ожидала Стефания. Она замерла с занесенной над разлинованной страницей ручкой.

– Молодость – это ваше преимущество, которое козырем способно побить опыт.

– Опыт порождает мудрость, – возразила Стефания.

– Не всегда! Да и мудрость – это такой багаж, который тяжело нести, приобретается он непросто и не всем дан. Можно прожить много лет, а мудрости так и не нажить. Вот об этом преимуществе молодости я и говорю, Стефочка. Молодые только стоят в начале пути. Перед вами – множество дверей. Ваш выбор – какую открыть, в какую упорно стучаться. У вас есть время и уверенность для того, чтобы отворять закрытые двери. А еще молодости легко прощают ошибки. Вы, в отличие от «мудрецов», имеете на них право!

Крушинин посмотрел на Стефанию поверх очков и назидательно поднял затянутый в латекс перчатки палец. Она скромно улыбнулась. Ей нравилось, когда Станислав Яковлевич принимался философствовать. Рассуждал он всегда на житейские и удивительно близкие ей темы. Бывало, Стефания с ним не соглашалась и осмеливалась возражать, а потом по улыбке, озарявшей лицо профессора, по лукавым смешинкам в светло-карих глазах догадывалась, что на споры руководитель провоцировал ее специально. Но в тот день Станислав Яковлевич был грустен и задумчив. А когда он произнес следующую фразу, в его голосе прозвучала плохо скрываемая горечь:

– Нам, прожившим жизнь, дано лишь оглядываться назад и видеть ошибки, которые не исправить. Мы уже не имеем права на безрассудства, которые могут совершать молодые…

Стефания хотела возразить, но вовремя осеклась, поняв, что на этот раз профессор не вызывает на спор, а будто изливает ей душу.

Он тоже замолчал, выставил чашки Петри в нужном порядке и уже другим тоном продиктовал данные.

Тот разговор задел Стефанию настолько, что она потом перед сном долго вспоминала каждое слово Станислава Яковлевича, его жесты, интонации и пыталась прочитать в них то скрытое сообщение, которое Крушинин пытался до нее донести. К сожалению, тогда она не сумела понять его правильно, хотя намеки получала давно – перехватывала тайные взгляды Станислава Яковлевича, замечала его грусть или видела, как его глаза внезапно вспыхивали радостью, как губы трогала мечтательная улыбка, как Крушинин внезапно молодел лицом, расправлял плечи и втягивал живот. И как внезапную радость во взгляде тут же сменяла задумчивая печаль. Поначалу, видя такие перемены в своем руководителе, Стефания недоумевала, потом осмелилась соотнести их с собой и испугалась.