Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 187 (всего у книги 348 страниц)

Глава 7

Стою, обтекаю… В прямом смысле слова. Механики показали, где на краю поля стоит бочка, из которой можно ополоснуться, и посоветовали не пренебрегать этим перед встречей с командиром 20-го корпусного авиаотряда Вячеславом Матвеевичем Ткачевым. Человеком, чье имя я знал даже там, в своем времени… Хороший пилот, первый георгиевский кавалер в воздухе, но, по рассказам деда, его главная сила была не в умении крутить РУС, а в мозгах. Как в Германии Бёлке стал продвигать идею того, что воздух – это место, где группа самолетов всегда победит одиночку, так и у нас Ткачев начал поднимать эту тему почти на десять месяцев раньше.

Мне очень хотелось увидеть этого человека, и… первые впечатления оказались очень даже положительными. Ткачев встретил меня не в штабе или где-то еще вдали от фронта, а в авиационном ангаре, где лично осматривал перед вылетом свой самолет. «Ньюпор-четверка»… Я неожиданно осознал, что моя «Десятка» на фоне того, что даже командир авиаотряда летал на самолете, устаревшем чуть ли не в самом начале войны, выглядела на самом деле вызывающе. И отношение к тому, кто посмел ее разбить, тоже стало казаться уже не таким диким. Вместо этого появились вопросы, откуда оригинальный поручик Невинный смог достать такой самолет, но… Вряд ли я сейчас об этом узнаю.

– Разрешите представиться, – я сам не заметил, как вытянулся по швам и разве что руку не вскинул к пустой голове.

И вроде бы самый обычный человек передо мной: да, лицо слишком правильное, волосы торчком, и щегольские закрученные усы, как у Казакова, выглядят чересчур непривычно, но… Было в нем как будто что-то знакомое и вызывающее уважение.

– Наслышан, – Ткачев отбросил в сторону тряпку, которой вытирал руки, и повернулся ко мне. – Крылов, тезка, привезли раненного драгуна… Однако мне бы хотелось услышать вашу историю целиком.

И я рассказал. Как сбегал от немцев, про поручика Котлинского, про немецкий обход, 6-й эскадрон и новый «Фоккер». Как и ожидалось, пилота заинтересовали именно самолеты.

– Новый аэроплан? Стреляет сквозь винт? Вы уверены?

– Более чем.

– И как ушли?

– Обгонял на поворотах, заставлял тратить скорость больше, чем я, но… В небе над Волковыском встретил пилота Казакова, невольно попробовал его так же стряхнуть с хвоста и не смог. Поэтому сразу скажу: не уверен, что моя тактика кому-то поможет в следующий раз.

– Зарисуйте, – Ткачев не стал спорить, а просто сунул мне свой блокнот и огрызок карандаша.

Я и зарисовал. Первый самолет, радиус разворота, второй самолет, его радиус. Примерный выигрыш в дистанции, который мы получаем за каждую секунду преимущества в скорости реакции.

– Очень интересный подход. Полет не как искусство, а как наука и математика, – Ткачев задумался. – Где вы обучались?

– Англия, – сглотнул я. Не люблю врать.

– Англия?

– Был отправлен туда вместе с поручиком Невинным. Нижний чин, но сумел получить свой сертификат, – я протянул Ткачеву поддельный бреве, но тот бросил на него лишь один быстрый взгляд.

– Значит, английская школа. И что планируете делать? Думаю, уже завтра мы получим подтверждение вашей истории от ротмистра Козлова, и вы сможете вернуться обратно в 1-й авиаотряд, где летает ваш знакомый, – в словах пилота проскользнуло еле заметное пренебрежение.

– Прошу прощения, не очень хорошо знаком с реалиями фронта, – иногда нужно просто взять и сказать все прямо. – Но я правильно понимаю, что первый авиаотряд летает где-то при ставке? Лучшие самолеты и не самые сложные задачи?

Ткачев только кивнул, а я задумался. Отсидеться в тылу было бы в чем-то заманчиво, но… Учитывая, как меня встретили даже здесь, почти на передовой, что тогда будет среди аристократов самой высшей пробы? Ототрут ведь от неба, как пить дать ототрут.

– Какие у меня еще есть варианты? – нарушил я повисшую паузу. – Если бы я захотел остаться у вас. Может быть, вольноопределяющимся?

– Вольноопределяющимся? – Ткачев задумался. – Для оформления вам понадобятся документы об образовании, вы же понимаете, закон. А я так понимаю, вы шли через фронт совсем без всего. Конечно, их можно будет восстановить…

Восстановить? Очень сомневаюсь, что тут выйдет восстановить диплом школы и университета, которые еще пока даже не построены.

– Не хотелось бы тратить время.

– Могу записать вас охотником, – Ткачев предложил это таким тоном, словно ожидая услышать твердое и окончательное «нет», но я быстро закивал.

А что, условия для меня не так важны, а охотник – это даже звучит круче, чем вольноопределяющийся.

– Согласен.

– Тогда… – Ткачев на мгновение задумался, а потом резко кивнул. – Что ж, охотником так охотником.

После этого мне кратко объяснили, что сейчас, после отступления из Польши, идет переформирование многих старых авиаотрядов. Тем не менее, в 20-й к Ткачеву или в новый 19-й к Казакову мне не попасть – мест нет, а вот в новый сводный 21-й, за которым Вячеслав Матвеевич временно присматривает – вполне.

– Вы, кстати, должны были с ними уже познакомиться, – закончил он. – Именно они сегодня дежурили на аэродроме, когда вы приземлились.

– Так точно, познакомились, – я бодро кивнул.

– И последнее, – Ткачев смерил меня взглядом, словно что-то заподозрив. – Новый самолет вам, как охотнику, ждать не стоит. Если что и пришлют, то максимум старый «Вуазен», а судя по вашим рассказам о «Фоккерах», летать на таком сейчас – верная смерть. Поэтому очень рекомендую договориться с мастерами и попробовать восстановить ваш «Ньюпор». «Десятка» – аэроплан хороший, если справитесь, то ваши шансы выжить и принести пользу вырастут.

– Так точно, справлюсь, – я снова кивнул.

А что тут еще скажешь?

– Знаете, – Ткачев неожиданно улыбнулся, – вы мне вашим настроем и манерами почему-то напоминаете не нижнего чина, который к вашему возрасту уже лет пятнадцать должен был лямку тянуть, а… Одного дикого невоспитанного гасконца, который только-только приехал ко двору короля и теперь грозит всем вокруг проблемами и неприятностями. Вы же не такой, Иван Андреевич?

– Никак нет, – я снова улыбнулся, сравнение с романом Дюма получилось неожиданным, но приятным. – Тем более в таком случае мне бы потребовалось трое друзей, один из которых к тому же должен был бы оказаться графом. А у нас же нет в отряде графов?

Я пошутил и, кажется, попал в больную мозоль.

– Зря вы так думаете, – Ткачев нахмурился. – Сергей Денисович Орлов, претендующий на место командира 21-го авиаотряда, как раз-таки граф.

– Ладно, граф, – я снова попробовал разрядить обстановку. – Миледи… Миледи-то у нас точно нет!

– Ее нет, – Ткачев тоже улыбнулся и вроде как даже выдохнул.

Вот и славно. Потом он еще минут десять рассказывал мне о всяких нюансах будущей службы и, наконец, отпустил на волю. В лицо после самолетного ангара тут же ударил такой приятный свежий ветер, я задрал голову, щурясь на начавшее садиться солнце, и задумался… С одной стороны, мне рекомендовали пойти подписать бумаги и поскорее встать на довольствие, а с другой – где-то там на поле еще лежало то, что осталось от моего «Ньюпора». И как я смогу хоть чем-то заниматься, пока не выясню, можно ли там хоть что-то починить и как быстро это можно будет сделать?

«Десятку», вернее то, что от нее осталось, как раз заканчивали эвакуировать с летного поля, и я в последний момент успел заметить ангар, где скрылись остатки крыльев.

– Пилот Крылов, – представился я, заглядывая за грубо сколоченные деревянные двери.

– Поммех Лукьянов, – из прыгающих в свете тусклой лампы теней выскочил молодой парень, чем-то похожий на Поликарпова.

– Вольноопределяющийся, январский призыв? – уточнил я.

– Так точно, – парень закивал, и вся его настороженность как-то разом исчезла. – А это же вы посадили этот «Ньюпор»?

– Ну, как сказать, посадил…

– Очень даже посадили! Мы с мастером посмотрели, там трещина пошла внутри лонжерона – такое никак не заметить заранее, а аэроплан при посадке просто сложится. Немного резче бы сели, и все.

– А что сейчас? Каков вердикт? – я кивнул на выставленный на отдельный стенд движок.

– Надо смотреть, – Лукьянов пожал плечами. – На первый взгляд ничего страшного. Запчастей для новых «Гном-Ронов» у нас, правда, нет, но цилиндры вроде целые, всякую мелочь подберем со старых моторов, деревяшки тоже выточим. Месяц, и будет как новенький.

– Считайте, что с этого момента у вас есть еще одни рабочие руки, – я скинул куртку. – И будем стараться справиться не за месяц, а гораздо быстрее.

– Ну, если вы тоже будете помогать, – поммех смутился. – Там же с деревом надо работать, с железом, шить, в конце концов.

И что тут скажешь? Если с первыми двумя пунктами у меня на самом деле было не так много опыта, то вот шить… Уверен, прострочить ткань на крыльях будет не сложнее, чем наложить швы на недельный труп. Прорвемся! Мы стали таскать уцелевшие деревяшки, откладывая в одну сторону то, что точно пойдет на растопку, а в другую – что нужно будет осмотреть и, возможно, пустить в дело еще раз. За час управились.

– Кажется, не так много и повредило, – я оглядел горки уцелевших и забракованных деталей.

– Да, мастер думал, что придется в ПАРМ отправлять, но тут, похоже, есть шансы и самим справиться. А это уже пару недель только на дороге можно сэкономить.

– ПАРМ? А что это такое?

– Передвижная авиационно-ремонтная мастерская. Специальные поезда, где электричество, станки особые. У нас же двигателей вечно не хватает, если бы в прошлом году их не запустили, возможно, вообще бы без неба остались. От французов вовремя ничего не дождешься! – парень решил, что наговорил лишнего, и поспешил замолчать.

– И что, сейчас рядом такой ПАРМ есть? – продолжил я как ни в чем не бывало.

– Нет, уехали все. Да и авиаотряды сейчас тоже на восток переводят, поэтому надо своими силами обходиться. Но вы не думайте, справимся, тут же всего хватает, – он обвел рукой пустоту. – Четыре новых лонжерона для фюзеляжа, распорки тоже полетели, но с ними проще гораздо, расчалки тоже за полдня поставим.

– Расчалки – это проволока?

– Точно. Если завтра хорошо поработаем, то за день и соберем. А крылья… Там и так почти все целое: заменить пару поперечных нервюр, заново обтянуть, и хоть сразу в небо. Если, конечно, мотор запустится, – его взгляд остановился на стальной громадине, и мы оба вздохнули.

– В любом случае – или справимся за три дня, или нет, так? – мне начинало нравиться, как уменьшаются сроки ремонта. Вот точно не зря я сюда заглянул!

– Справимся, – поммех улыбнулся в ответ, а потом не выдержал. – А почему у вас погон нет?

– Не положено еще. К счастью, есаул Ткачев согласился взять меня в 21-й авиаотряд охотником, так что это ненадолго.

– Охотником? – поммех явно удивился. – А у вас образования, значит, нет. Или это из-за возраста?

С каждым его словом и каждым виноватым взглядом я все больше чувствовал, что охотники, кажется, не настолько круты, как это звучало для ничего не понимающего гостя из 21 века. Так и оказалось… Я раньше думал, что вольноопределяющиеся – это просто название добровольцев, но нет. Это оказался целый институт для подтягивания в армию интеллигенции и формирования из нее офицерского корпуса.

Есть образование – можешь идти вольноопределяющимся. Срок службы в той же авиации до войны был полтора года действительной и шестнадцать лет запаса, если же обычный призыв, то четыре года. Конечно, война в чем-то всех уравняла, все служили до победы, но и тут имелись свои нюансы. Вольноопределяющиеся, налетав положенные часы и сдав экзамен, через год могли претендовать на офицерское звание и соответствующий ему чин. И даже провалившись, все равно получили бы унтер-офицера.

– А охотникам, значит, ничего? – уточнил я. – Какие погоны заслужил, с такими и ходи?

– Почти, – закивал поммех. – И экзамен еще не через год, а через месяц. Но попроще, просто чтобы подтвердить свою квалификацию.

– Что-то такое Ткачев говорил.

– Значит, сам у вас будет принимать. Повезло.

– И сказал, что одним из условий будет подготовка своего самолета.

– Ничего себе, – Лукьянов подобрался, оценив важность момента, а потом, чтобы подбодрить меня, добавил. – Зато в отличие от обычных призывников вы сами выбираете, где служить. А чины – разве ж это главное?

И сразу стало понятно, что передо мной еще недавний студент, но… В чем-то он на самом деле прав. В обычной жизни отказываться от привилегий я бы не стал, но, умерев и попав в чужое время, начинаешь на все смотреть немного по-другому.

– Точно не главное, поммех! – я треснул Лукьянова по плечу. – Ладно, если с деревяшками закончили, то, может, успеем сегодня и двигатель хотя бы одним глазом посмотреть? А там и кто знает, куда кривая выведет!

* * *

Вячеслав Матвеевич Ткачев закончил работы в ангаре только под вечер. Проклятые «Гномы» уже после третьего-четвертого вылета начинали капризничать из-за нагорающего на цилиндрах масла, и только полная разборка могла решить этот вопрос. А говорят, у немцев с их «Мерседесами» такой проблемы нет. Впрочем, мало ли что про них говорят.

Есаул потянулся, и тут же заныло колено. Той самой ноги, которой он зажимал дыру в масляном баке, возвращаясь с разведки в первый год войны. Начали они хорошо: именно тогда, в 1914-м, он заметил движения австрийцев, армия получила возможность их встретить, а он – свой Георгий. В этом году все шло гораздо сложнее, но Ткачевы, начиная с прадеда, получившего потомственное дворянство еще при Екатерине Великой, никогда не жаловались.

Вот и он: летал, смотрел, как летают другие, и постоянно думал, а можно ли как-то сделать так, чтобы самолеты не подводили, чтобы все эти такие молодые пилоты, вырванные из обычной жизни, смогли вернуться домой. Поэтому и сегодня вечером, перед очередным полетом, он будет готовить свои «Материалы по тактике воздушного боя», и кто знает, может, даже когда его самого собьют, уже они помогут довести его дело до конца.

Выйдя из ангара, Ткачев оглядел взлетное поле. Все затемнено, как и положено, патрули тоже себя не выдают – хорошо. А вот что не очень радовало есаула, так это расслабленность тех, на ком должно было держаться небо России. Из-за отступления в Волковыске собралось три авиаотряда, почти три сотни человек, и кто из них занимался делом после захода солнца? Возможно, водители грузовиков, которые возили запасы топлива. Из-за нехватки машин тем, что еще были в строю, приходилось мотаться по тылам в разы чаще, чем оно было задумано. И машины ломались еще больше.

А кому-то в это время как будто было и нечем заняться.

– И это в том числе и моя ведь задача, – сжимал он кулаки. – Придумать, решить, заставить…

Насколько все было просто с нестроевыми чинами: для них всегда имелась работа, где можно было нагрузить и мозги, и руки. С офицерами же приходилось сложнее. Летать-то они были готовы в любое время дня и ночи, не было среди них трусов. Но в то же время не было в авиаотряде ресурсов, чтобы дать им что-то большее, чем один вылет раз в два-три дня. Еще пару часов в неделю он проводил разборы полетов и обсуждения тактики сражений – всего пару часов, на которые он, Ткачев, успевал набрать материала и фактуры. А остальное время… Люди были предоставлены сами себе, и кто знает, что в эти часы творилось у них на душе. Впрочем, точно ничего хорошего. До авиации Вячеслав Матвеевич успел послужил в артиллерии и прекрасно понимал опасность безделья.

Неожиданно есаул заметил, что в четвертом ангаре горит свет. Непорядок, конечно, лишние траты ценного топлива, но… Место для работы было уж больно странное. Недолго думая, Ткачев подошел поближе, приоткрыл дверь и с удивлением увидел ползающих по еще недавно похожему на груду дерева «Ньюпору-десятке» новенького и одного из механиков-студентов. Кажется, Лукьянов, единственный, кто не испугался взять на себя проклятый ангар.

Вот и сейчас. Вместо пары механиков с помощниками тут были только эти двое. Но и сами по себе они успели очень и очень немало. Лукьянов пустил в ход все сделанные заранее детали, и они в рекордные сроки заменили сломанные лонжероны с нервюрами, просто подогнав уже готовые и высушенные деревяшки. Потом вернули на место двигатель и даже, судя по запаху, запускали его для проверки… Выходит, цилиндры не пострадали и оставалось только поменять обвязку. Опять готовые детали, что сильно экономило время, но все равно. Немаленькая работа даже для целой команды.

Тут цепкий взгляд Ткачева выхватил брошенные в углу вещи новенького… А ведь получалось, что этот Крылов даже не пошел устраиваться – сразу сюда рванул.

– Вот эти тросы от педалей тянем к хвосту аэроплана, – механик командовал пилотом, парень – тридцатипятилетним мужиком, и того это совершенно не смущало.

– Сюда?

– Нет. Туда пойдут рули высоты от ручки, а эти снизу. Натягивайте… Хорошо!

Ткачев уже хотел было прикрыть дверь, когда его взгляд зацепился за еще одну странность. Необычную конструкцию на переднем краю крыльев. Такой никогда не было ни на «Моранах», ни на «Ньюпорах», даже на новых. Неужели эти двое придумали что-то свое? Остановить их? Есаул уже почти сделал шаг вперед, когда до него снова донеслись голоса.

– А как, вы сказали, эти штуки называются, передние крылки?

– Почти. Предкрылки, – Крылов, закончив с тросами, вернулся к штопанью крыла, и это выходило у него даже ловчее, чем у самого есаула. Если раньше у Ткачева еще мелькали мысли, что есть в этом старике что-то подозрительное, то теперь даже без доклада от 6-го эскадрона становилось понятно: этот свой. Неуклюжий, не самый опытный, но свой, крылатый.

– А расскажите еще раз, как они работают?

– Ну, давай еще раз, – было понятно, что Крылов улыбается. – Смотри, самолет летит, когда работает подъемная сила; чтобы она работала, нам нужна определенная скорость. Не будет ее, и воздух сорвется с крыла, и самолет сразу рухнет в штопор. Не лететь будет, а как кусок тряпки закрутится.

– Ай! – выдохнул студент, в которого, похоже, та самая тряпка и прилетела. – А дальше?

Глава 8

– А дальше идут хитрости, – продолжил свой рассказ Крылов. – Если просто направить самолет вниз, то градусов пятнадцать – и все, капут. Но в том-то и дело, что вместе с пикированием приходит и ускорение, а оно все меняет. Николай Егорович Жуковский, умнейший человек, уже давно об этом писал, выводя специальный термин «угол атаки». Когда он равен нулю, то самолет летит точно навстречу идущему на него потоку воздуха, 2 градуса вверх, как у крыльев самолета в обычном положении, и вовсе будет идеально для подъемной силы. И этот угол атаки никак не связан с землей. Вернее, при ровном полете он как будто ей параллелен, но стоит нам ускориться в пикировании или наборе высоты, как он начинает словно нагонять нас. Есть скорость, есть угол атаки, и самолет никогда не упадет! – голос новенького на мгновение сбился. – Точнее, дальше все будет упираться уже не в воздух, а в крепость крыла. Не выдержит тот же «Ньюпор» выхода из пикирования даже на шестьдесят градусов. Но это сейчас! Придет время, появятся новые мощные двигатели, крылья станут крепче, и нам покорятся не то что двести километров в час и шестьдесят градусов, мы скорость звука со всеми ее хитростями поставим себе на службу.

По спине Ткачева пробежали мурашки. Привирает, конечно, Крылов. Вон и в теории Жуковского сколько всего упростил, цифры какие-то фиксированные вставил, как будто их кто-то рассчитывал, но для молодого механика, наверно, так и нужно было. Немного сказки. При этом сам новенький явно думал по-другому. Есаул вспомнил, как тот рисовал ему свою схему ухода от «Фоккера», тоже с углами, расчетами – это было непривычно даже без учета самих идей, и вот опять… Значит, это была не случайность.

– И тогда те передние закрылки?.. – продолжил свои расспросы студент.

– Предкрылки. Они помогают зацепить поток воздуха и направить его на верхнюю часть крыла. Благодаря этому мы можем увести с собой угол атаки еще градусов на пять без увеличения скорости.

– Так мало?

– Очень много.

– И вы за счет этого хотите победить в тренировочном полете самого Казакова?

– Не хочу, а обязательно победю… Побежду… – Крылов сбился и разрушил все очарование момента. – В общем, сам увидишь, но только если мы до утра все доделаем!

Через приоткрытую дверь Ткачев не видел новенького, только поммеха, который слушал его рассказ как продолжение той же сказки. Слушал и работал. Есаул оценил не только рассказы Крылова, но и то, как тот без принуждения, просто заинтересовав одного-единственного человека, смог провести ремонтные работы, которые иначе для целой бригады могли бы занять неделю. Очень интересный опыт, который для самого Ткачева было в чем-то интереснее, чем даже доделка самолета. Кстати, насчет нее…

Есаул задумался и неожиданно понял, кого напоминают ему эти теории, рассуждения и готовность искать в небе все новые и новые пути. Нестерова! Петра Николаевича Нестерова, его старого товарища, так рано оставившего этот мир. Возможно, не будь они знакомы, он бы сейчас сделал то, что и должен был сделать старший офицер на его месте. Зашел, одернул, вернул всех на землю, но… Он знал, что и другой подход мог приносить пользу, и ему искренне захотелось, чтобы у странного новенького получилось.

А риски? Кто из них тут не рискует?

Ткачев прикрыл за собой дверь и отправился в сторону офицерской стоянки уже совсем в другом настроении, не том, что раньше. По пути заметил отблески тусклой керосиновой лампы в общем ангаре 21-го авиаотряда и, словно поймав какую-то новую волну, заглянул туда уже без лишних сантиментов.

– Сергей Денисович, – поздоровался он сначала с графом, а потом и остальными пилотами, сидевшими за бутылкой вина и колодой карт. – Вы уже познакомились с новеньким?

– Мы… Решили, что не можем ему доверять. И хотим завтра передать вам прошение, чтобы вы не приписывали его к нам.

– Прошение, значит, – Ткачев зло прищурился. – А вы знали, что этот Крылов, выбирая между фронтом и тылом, предпочел остаться тут? Пусть охотником без привилегий, но делать дело. А о том, что он прямо сейчас собирает обратно свой «Ньюпор», чтобы с утра принять вызов, брошенный ему штабс-ротмистром Казаковым? Знали?

– Нет, – вместо графа ответил также нахмурившийся Микаелянц.

– Так знайте, и, пока я не увидел ваше прошение, рассчитываю, что 21-й авиаотряд поддержит полет своего летчика.

– Если тот не опозорится… – Орлов даже не подумал изменить свое мнение.

– Что ж, это вам решать, – Ткачев сделал шаг назад. – Но что-то мне подсказывает, что, если вы завтра не проспите все и заглянете на поле, то увидите кое-что интересное.

* * *

Помогаю студенту снять первую модель предкрылок. Хорошо, что у него было столько высушенного и готового к употреблению дерева. Благодаря этим запасам мы проверили основную идею, и теперь только и оставалось, что довести ее до ума.

Вообще, вдохновившись успехом, я думал еще и закрылки добавить, но в крыле «Ньюпора» оказалось не так много жестких элементов, и я так и не нашел, где и как их закрепить. Да и вес. А передние – меньше, легче, пришлось, правда, пошаманить с тем, как их раскрывать да держать поток воздуха. Но это я думал, придется мудрить, а мой напарник просто поставил одну из готовых тросовых систем, что они тут используют для сворачивания крыла. Да, некоторые местные упрямо считают, что это удобнее, чем добавлять лишние элероны.

Кстати, насчет правил и упрямства.

– А почему ты тут один? – я оценил, что студент как-то слишком легко смирился с тем, что отдыха сегодня не будет.

– Так это же четвертый, проклятый ангар, – Лукьянов сначала замялся, но потом выдал как на духу.

– Проклятый? Кем?

– Никем. Вообще проклятый! Зауряд-прапорщик Микаелянц в Русско-японскую в Китае служил и там слышал, что четыре – это несчастливое число. Вот он как-то эту байку рассказал, а мужики сразу про этот ангар и вспомнили. Из него как раз поручик Доронин вылетел в тот день и разбился. Остальные пилоты, конечно, сказали, что не верят в азиатские сказки, но… Аэропланы свои сюда отправлять отказались, да и мастера начали сторониться. Его бы вообще, наверно, снесли, но имущество же армейское, нельзя. Поэтому меня сюда и направили, как молодого и неверующего.

– Не веришь в Бога? – удивился я. Кажется, в это время подобное было не в моде.

– Не верю. Если бы он был, то не допустил бы этой войны и детей, умирающих от голода, тоже бы не допустил, – Лукьянов отвернулся и потер глаза. Кажется, это какая-то его личная история.

– Что ж, не веришь, так не веришь, – я только плечами пожал.

– Вам все равно? – удивился студент.

– Это точно не мне оценивать, но… – я поднял палец. – Что я точно вижу, так это то, каким тебя это сделало. Кто-то мог бы озлобиться, и это я мог бы понять, но не поддержать. А ты просто стал больше рассчитывать на себя. Ведь все те запчасти, что мы ставили на «Ньюпор» сегодня – они же не из воздуха брались, а были подготовлены заранее. Так?

– Так, – студент покраснел.

– Говорят, на Бога надейся, а сам не плошай. Вот ты и не плошаешь, и я тебе за это искренне благодарен, – я подумал и решил сменить тему, пока не сказал чего-нибудь лишнего. – Кстати, прапорщик Микаелянц – как он служил на Русско-японской, если тогда еще самолетов не было?

– Зауряд-прапорщик, до прапорщика он еще не дослужился, – на автомате поправил меня Лукьянов. – В Маньчжурии он на аэростатах летал, при самом Кованько, а в авиацию перевелся в 1913-м. Поработал техником в отряде Щетинина, когда они против Турции летали, потом свое свидетельство получил, и вот война началась.

– Погоди, какая война против Турции?

– Ну, в 1913-м, когда Болгарии и Сербии помогали. Наши пилоты тогда здорово сработали в разведке над Адрианополем.

Я в свое время про подобные новости ничего не слышал. А оказывается, у наших пилотов до Первой Мировой был не только спортивный, но и боевой опыт.

– Тогда же взошла еще звезда княгини Шаховской, – мечтательно закатил глаза Лукьянов. – Представляете, женщина и пилот. Она и на этой войне летала, как раз в Ковно стояла, но… В декабре 14-го года забеременела и вернулась в Санкт-Петербург. У немцев, кстати, тоже, говорят, есть графиня-пилот, Мария Калерги. И тоже с интересной историей: ее муж не хотел отпускать воевать, а она лично к кайзеру на прием пришла и отпросилась. Вот такие женщины бывают.

– Интересно.

– Кстати, Григорий Гаврилович из вашего 21-го авиаотряда тоже в Балканскую летал.

– А это кто?

– Ну, Божич! Говорят, из тех самых Божичей, что когда-то еще Петру служили и только потом в Белграде обосновались.

А вот теперь я, кажется, понял. Тот пилот с аристократичным лицом, похожий на актера. Значит, он серб. Интересный у нас отряд подобрался: попаданец, армянин, серб, граф, простолюдин-спортсмен и… Кто же, интересно, пятый? Я попытался припомнить его лицо, но в памяти всплыло только то, что он был молод, старался не выделяться, да и Лукьянов тоже про него ничего не рассказал. Ну, еще познакомимся.

Я вернулся к установке предкрылков. Лукьянов притащил древний динамометр, и мы стали пробовать разную толщину дощечек, чтобы и вес лишний не таскать, и воздушный поток они могли выдержать. Намерили, конечно, с изрядным запасом, но не на глаз – и уже тоже дело. Потом как раз подсох первый слой лака, которым мы покрывали заплатки, и можно было накладывать второй.

Кажется, делать-то больше почти ничего и не надо, но… Пока проверили крепления двигателя, топливные трубки, плотно ли сидят все детали – мелочь за мелочью, а уже не только вечер, но и ночь подошла к концу.

– Светает, – я заметил, как бьющее через окна солнце начало давать больше света, чем все наши лампы.

– Уже давно рассвело, сейчас уже часов шесть, – вытер лоб Лукьянов.

Ну да, для кого-то шесть – это рань несусветная, а для кого-то – солнце уже давно встало. Я потянулся: поспать теперь уже точно не получится, ну да ничего страшного. Пусть мне уже и не двадцать, но опыт покрывает это с запасом. Сколько таких бессонных ночей я успел оттрубить, а после них новый день. И очень часто отсыпаться сразу никак не получалось. После потягиваний я сделал зарядку: сначала просто чтобы прийти в себя, потом растяжку и, наконец, несколько силовых упражнений, чтобы мышцы не забывали, зачем они нужны.

– А вы, Крылов, смотрю, не из ленивых? – от очередного подхода с отжиманиями меня отвлек уже знакомый голос.

– Штабс-ротмистр Казаков, доброе утро, – я вскочил на ноги и отряхнулся. – И так точно, я жаворонок.

– При чем тут жаворонок? – кажется, искренне удивился Казаков.

– Ну как же, совы любят поспать, зато активны по вечерам, а жаворонки, наоборот, утром горы могут свернуть, а как солнце сядет, и… Их можно брать голыми руками.

Я ответил и сам невольно задумался, а действительно, когда, вообще, эту теорию придумали? Черт, кажется, в семидесятые, вот же незадача. И что теперь говорить Казакову?

– Понял, – неожиданно встрепенулся тот. – Вы об опытах Жан-Жака Мерана о биологических часах растений. Не ожидал такого глубокого взгляда от нижнего чина, но, тем не менее, не думаю, что умение мимозы стыдливой раскрывать листья даже без солнца можно приложить и к человеку.

Я мысленно присвистнул, оценив кругозор Казакова. Или это база для любого образованного человека в этом времени?

– Я считаю, что наша сила воли способна на многое, но и ограничения тела все-таки не стоит сбрасывать со счетов.

– А это Марк Аврелий или Декарт? – с тем же интересом спросил он.

– Вообще, я сам.

– Тоже неплохо, – Казаков улыбнулся. – Но очень рекомендую почитать и других людей. Когда свои мысли сталкивается с чужими, изложенными на бумаге, порой удивительно находить, как сотни, а то и тысячи лет назад кому-то приходило в голову то же самое, что и вам. А потом, начиная спорить или соглашаться со страницами книг, можно неожиданно открыть и что-то совсем новое. Греческие стоики, дуализм Декарта – это хорошее начало, так что не удивлюсь, если однажды вы и сами решите что-то написать.

Тут его взгляд остановился на легкой седине у меня на висках, и он задумчиво почесал затылок. Кажется, подобный совет он обычно давал тем, кто помоложе… К нам тем временем стали подходить остальные обитатели задержавшихся в Волковыске авиаотрядов. Пилоты, механики, нижние чины и даже пара дам, которым хаос эвакуации не помешал найти время для небольшого развлечения. Кажется, о технике безопасности или секретности тут не слышали.

Тем временем из ангаров выкатили наши аэропланы, и Казаков, словно поддавшись атмосфере шоу, вскочил на подножку своего «Морана Солнье». Или это, как и люди вокруг, и наш разговор недавно – тоже просто дань времени?

– Господа, – Казаков обвел взглядом собравшихся, и гомон начал стихать. – Вчера наш новый пилот Иван Крылов – не родственник – применил против немцев хитрый прием. Сегодня мы хотим опробовать его в деле, и если получится, то вся наша русская авиация станет сильнее, чем прежде!