Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 191 (всего у книги 348 страниц)

Глава 13

Обернувшись, Мамаев протянул мне свой планшет, а я невольно задумался. Сам, когда садился за штурвал, прикинул корректировку буквально на ходу. На земле сообщили направление ветра и его скорость, на карте достаточно было прикинуть угол – и вот у меня уже было все, что нужно для формулы угла сноса.

Считал его еще с дедом, когда совсем маленьким летал с ним вместе. Это же самая обычная теорема синусов, которую в мое время учили уже в седьмом классе. Скорость ветра – 8 метров в секунду. Делим на скорость самолета: крейсерская примерно 90 километров в час, то есть 25 метров в секунду. Дальше нужно учесть угол сноса и тут можно считать точно, а можно на глаз. Как меня учили: 90 градусов – бери максимум, 60 – считай восемьдесят процентов от него, 30 – половина. В нашем случае ветер бил наискосок, так что я взял второе значение – получилось 16 градусов сноса. Ровно их я и заложил в корректировку курса, которая так заинтересовала Мамаева.

Стараясь не сильно отвлекаться от РУСа, я набросал ему формулу, краткие пояснения, и, кажется, мой пассажир пропал. В смысле погрузился в какие-то собственные расчеты, проверяя мои выкладки. Ну да больше не мешался и ладно. А я снова сосредоточился на полете. Давно позади остался Волковыск, еще пятьдесят километров мы пролетели до Немана, срезав мимо железной дороги, но и без этого выйдя в точно намеченную точку. Хорошее начало, надеюсь, и дальше будет так же. А то больше таких крупных ориентиров уже не найти, и мне придется полагаться только на свое мастерство и самую ветреную из богинь.

– Пока везет, – шептал я, иногда косясь на все еще высокие облака.

* * *

Искандер Камилевич Мамаев закончил курсы подготовки наблюдателей при Ковенском крепостном авиаотряде. Вообще, он мечтал поступить в Офицерскую воздухоплавательную школу в Гатчине, которой руководил сам Кованько, но… Сейчас они набирали в основном только пилотов, а офицеры-наблюдатели – их не хватало и в обычной армии.

Как не раз объясняли Мамаеву инструкторы, именно летнаб – это сердце и мозг разведывательной операции. А пилот – он хоть и рисковый человек, освоивший опасную профессию, но все-таки обычный водитель. Это трепетным барышням кружит голову новый воздушный океан, а Мамаев смотрел на работу авиаторов трезво, по-мужски.

Поэтому, пусть ему нравилось слушать рассказы зауряд-прапорщика Микаелянца, служившего с Кованько в Маньчжурии, пусть его заряжал энтузиазм корнета Маркова, но он никогда не забывал, что стоит выше, чем они. Улыбался, делал вид, что ценит и уважает, но не забывал. А потом его отправили в полет с новеньким.

Из-за жандарма, почему-то закусившего удила в плевом деле, пришлось ставить на вылет охотника Крылова. Уже старого тридцатипятилетного рядового, чей возраст и звание в сумме говорили либо об ужасных проблемах с дисциплиной, либо о не менее отвратительной подготовке. Мамаев постарался выкинуть это из головы: все-таки из-за приезда государя уже ничего не изменить, но… Стоило им взлететь, как этот пожилой новичок начал уходить с курса.

Мамаев не стал рубить с плеча, даже дал Крылову несколько минут выправить ситуацию самому, но… Тот просто ничего не замечал. Пришлось вмешаться, и новенький вместо того, чтобы быстро признать ошибку, начал с ним спорить. С офицером! Еще и как глупо. Пытаться убедить его, что он, настоящий летнаб, не учел снос самолета от ветра. На земле подобное нарушение дисциплины можно было бы моментально пресечь, но в воздухе…

Мамаев взял себя в руки, а потом поступил так, как не раз делали его учителя. Сунул новенькому в руки планшет и попросил описать, что именно он имеет в виду. На самом деле очень элегантное решение.

Вариант первый: человек пытается что-то изобразить, но, как однажды сказал Тютчев, мысль изреченная есть ложь. В написанном очень легко увидеть ошибку. Или вариант второй: у дерзкого новенького даже выразить свои мысли не получается. В любом случае Мамаев рассчитывал, что эта неудача поможет ему подавить бунт, и даже мысленно начал прикидывать, что напишет в рапорте, чтобы навсегда выкинуть такого неуча из авиации, но… Тот вернул ему планшет буквально через минуту.

И там не было кривых букв или иных неумелых попыток изобразить оправдание. Нет, вместо этого был рисунок самолета, векторы полета, ветра и формула. Мамаев никогда не видел, чтобы кто-то использовал что-то подобное для авиации, но в то же время… Как образованный человек он сразу узнал выражение теоремы синусов треугольников. И она была тут на удивление уместна.

Естественно, он и другие пилоты с наблюдателями всегда учитывали влияние ветра – кто бы не стал. Но новенький предлагал делать это не на глаз, не закладывать всегда максимум, а использовать тригонометрию Эйлера. Синус для основных углов, простейшие корректировки, и точность навигации вырастала почти на пятьдесят процентов.

Невероятно! Мамаев пересчитывал приведенные цифры раз за разом, он пытался положить на формулу любые другие значения, ему почему-то очень хотелось найти ошибку в этих расчетах, но ее не было. Все работало. В теории – он проверил десятки раз, на практике – они точно, словно по линейке, вышли сначала к железной дороге, а потом и к Неману.

Что еще удивительнее, рассчитав более точный маршрут, новенький обошел несколько промежуточных точек, которые обычно использовались для корректировки полета. Раньше без них было никак. А с этими формулами – они на самом деле были не нужны.

– Вот же черт! – неожиданно выругался Мамаев, осознав еще кое-что очень важное.

– Что такое? – сумел расслышать его голос новенький.

– Мы летим там, где обычно никто не летает! – Мамаев кричал и продолжал поражаться своему открытию. – Понимаете? Германцы ведь не дураки, они держат наблюдателей возле ориентиров, мимо которых авиации обычно ну никак не пробраться. А мы срезаем углы и обходим их!

– Думаете, нас могли до сих пор не заметить? – новенький точно не все разобрал, но общий смысл уловил.

Ответа у Мамаева не было, но пока все на самом деле выходило уж очень удачно. Облака продолжали висеть довольно высоко, так что они пересекли линию фронта на приличной высоте. Еще и грязно-серый цвет не до конца отмытого «Ньюпора» делал его совершенно незаметным на фоне такого же неба.

Вот их и пропустили, они углубились в тыл и… Ничего не обнаружили. С одной стороны, хорошая новость: значит, именно в этом секторе у наступающей 10-й армии Эйхгорна не было подкреплений. С другой, они могли идти чуть дальше. Не самый полезный исход разведки, который почти ничего не давал ставке. А если еще и хотя бы один аэроплан, проверяющий соседние участки фронта, не вернется, то весь этот вылет будет и вовсе бесполезным.

Мамаев бросил взгляд на часы. Они должны были долететь до этой точки за два часа: ровно на столько хватало половины запаса топлива и масла. Остальное было на обратный путь, с учетом уменьшающегося каждую минуту веса самолета даже немного с запасом. Так все было рассчитано, однако из-за неожиданной точности навигации новенького у них было в запасе еще двадцать минут.

Их бы никто не осудил, если бы они все равно развернулись. Более того, они должны были это сделать, точно следуя отданному приказу. Вот только…

– Пролетим еще немного? Сможем? – Мамаев развернулся и прокричал, чтобы сидящий сзади пилот его точно услышал.

– Сможем! – новенький не сомневался ни мгновения.

* * *

Лечу, мерзну. Гусиный жир – вещь. Кожаная куртка тоже. Байкеры, наверно, тоже в коже катаются не только ради понтов, но и ради тепла? С ним же еще и мозги лучше работают. Вон, про углы и синусы вспомнил, маршрут по-взрослому построил, время сэкономил. И начальство, как это обычно бывает, предложило поработать немного больше.

Впрочем, сейчас я совсем не против. Летим же!

Мы наматывали все новые и новые километры на запад. Проверили несколько второстепенных дорог в сторону Тильзита, откуда, прямо из Восточной Пруссии, и снабжалась армия Эйхгорна. Заметили несколько обозов, но и все, никакого перемещения войск. Двадцать лишних минут, что я обещал Мамаеву, подходили к концу.

– Пора назад, – сказал я и, не дожидаясь ответа, начал разворот по широкой дуге. Последний шанс что-то заметить.

Впереди мелькнула гладкая стальная лента. Кажется, я опять долетел до Немана. Я вспомнил карту Мамаева: значит, до Восточной Пруссии уже меньше ста километров. Всего час полета, чтобы точно узнать, что они планируют, но тогда у нас просто не будет топлива, чтобы вернуться. Может, к следующему разу и получится что-то придумать, но сейчас – только назад.

Я закончил разворот, лег на обратный курс, и прошла всего пара минут, а уже стало понятно, что это очень разумное решение. Солнце прошло зенит и медленно начало опускаться. Как будто почти ничего и не изменилось, но ветер стал сильнее и что гораздо хуже – вниз полезли облака. Вот еще одна причина, почему разведка летает обычно по утрам. Не только чтобы подсмотреть планы врага на день, но и из-за погоды. До обеда она обычно становится лучше, а во второй половине дня – только хуже.

Еще полчаса, и милые белые барашки, которые совсем недавно парили где-то там в вышине, превратились в сплошную слоисто-кучевую облачность. Серая пелена, которая заставила нас опуститься сначала до восьмисот, а потом и шестисот метров. Где-то вдали еще и гром грохотнул, самолет начало потряхивать, и пришлось приложить всю силу воли, чтобы расслабиться и не вцепляться в РУС до онемевших пальцев.

– Шестьсот метров – это еще ничего, – утешал я себя. – Вот если метров до двухсот прижмет, да под боковым ветром от реки – тогда будет непросто. А так… Фигня.

Я погрозил кулаком небесам, и те не оставили подобную дерзость безнаказанной. Облака пошли еще ниже, а потом я увидел то, от чего у меня чуть челюсть не отвалилась. Серьезно, вот летим мы с Мамаевым одни, и на целые километры вокруг ни души, а потом буквально в сотне метров впереди из облаков опускается корзина. Да, самая обычная корзина! Из облака, деревянная, на цепях! А в той корзине торчит пристегнутый ремнем к ее краю германский офицер с биноклем в руках.

– Крылов! Крылов! – мой летнаб замахал руками и даже фамилию мою вспомнил. Тоже увидел. – Что это?

– Дирижабль. Это самый обычный дирижабль, – просто ответил я.

Через серые облака как раз начал проступать огромный силуэт. Словно кит, которого заметили у поверхности с палубы крошечной шлюпки. Правильно Орлов сказал: какой же он невероятный! Сто пятьдесят метров – из самолета это казалось еще больше. Дирижабль в отличие от нас летел прямо в облаках, а спущенная вниз корзина с наблюдателем помогала ориентироваться в пространстве. Точно! Это не кит, это небесная подводная лодка с перископом!

Мы летели вместе несколько минут, а потом дирижабль втянул в себя своего наблюдателя и исчез где-то в вышине.

– И что это было? – в паузе между раскатами далекого грома до меня долетел голос Мамаева.

– Немцы ищут способ незаметно подбираться к нашим городам.

– И, кажется, нашли, – в голосе летнаба мелькнула непонятная тоска. Словно он завидовал.

– Может быть, но… – я не удержался. – Был бы у нас пулемет, и мы бы этому киту показали!

– А ведь и правда, – Мамаев немного оживился. – Теперь нам точно будет о чем доложить ставке. Там должны знать о подобном оружии.

На мгновение наше настроение скакнуло вверх, а потом облака снова пошли вниз. Кажется, до земли осталось метров триста. Еще и ветер, турбулентность – самолет закачало, затрясло. И если бы я сам не проверял на прочность крепление каждого троса, каждой нервюры – возможно, уже начал бы нервничать. А так – вытянем! Я взял севернее, чтобы ветер бил не совсем уж в бок, и стало чуть легче. Теперь хоть иногда успевал головой крутить: все же на такой высоте главная опасность – налететь на какую-нибудь возвышенность с деревьями или церквушку.

– Я слышал! – снова закричал Мамаев.

– Что слышали? – я закрутил головой.

– Я слышал, что в такую погоду последний шанс – забраться выше облаков. Поднимемся, и там уже никакой бури нет. Только тишь да гладь. В газетах писали, что француз Ролан Гаррос однажды так спасся и от погоды, и от пятерки немцев.

– Врут газеты…

С одной стороны, Мамаев прав, и над облаками на самом деле тихо, вот только не на «Ньюпоре» туда карабкаться. Подобные слоисто-кучевые облака обычно стоят до двух-четырех километров. То есть нам бы пришлось подниматься минимум на полтора километра, а то и в два раза больше. В полной темноте, без приборов. А в облаках еще и турбулентность: постоянные потоки то вверх, то вниз, со скоростью от 5 до 10 метров в секунду. Нет, вот это мы точно не вытянем.

– Поле! Дорога! Может быть, сядем переждем? – у Мамаева появилась новая идея.

Под нами действительно мелькнули чья-то обработанная пашня и даже на вид широкая дорога справа от нее. В это время самолеты часто садятся в чистом поле, с их небольшим весом и посадочной скоростью подготовленная полоса не так критична, но… Не при таком ветре! Здесь малый вес может сыграть уже против нас, особенно учитывая узость колесной базы. Малейший рывок в момент касания, и самолет развернет. А это – сложенные шасси, оторванные крылья, вылетевший «Гном» и… Два трупа внутри.

– Сейчас наш лучший шанс выжить – это лететь! – прокричал я, продолжая сжимать штурвал.

И вот нас поболтало еще минут двадцать, а потом что-то изменилось. То ли мы обогнали грозовой фронт, то ли нам просто улыбнулась удача, но облака стали подниматься. Мы тут же пошли вверх вслед за ними, и скоро пропала болтанка. Еще пять минут, и даже двигатель как будто успокоился и застучал ровно.

– Справились! – Мамаев поспешил порадоваться и…

Накаркал. Мы были еще не так далеко от земли. Метров пятьсот-шестьсот, не больше. И после очередного холма вылетели прямо на остановившийся на стоянку немецкий полк. Они не ждали нашего появления, наша высота уже не давала стрелять прицельно, но… Они все равно стреляли, и пули летели совсем близко, а потом даже сквозь грохот грома, винтовок и «Гнома» я услышал еле различимое бульканье. Да что ж за невезение!

Взгляд тут же скользнул к трубке, через которую можно было увидеть уровень топлива. И он начал падать! Эти немецкие козлы опять прострелили мне топливный бак, и в отличие от «Цессны» на «Ньюпоре» не было запаски, не было возможности перекрыть протечку. Единственное, что мне оставалось, это делать выбор. Тянуть как можно дальше в надежде на чудо или же пытаться сесть как можно быстрее, чинить бак и снова в небо.

Впрочем, разве тут есть над чем думать? Впереди как раз показалось очередное поле, и я направил «Десятку» вниз. И ведь сам же недавно думал, что это глупость, но… Выбора-то теперь нет. Да и ветер явно стал слабее. Внизу мелькнуло одно поле, другое, над третьим я развернулся, наконец-то найдя грунтовку, над которой можно было выйти прямо против ветра. Выправить полет, сбавить скорость. Сверху я приметил еще и несколько ориентиров.

Первый – одинокая березка. Зажать кнопку прерывателя, отключая зажигание, больше скорость мне не нужна. Еще одна – теперь задираю нос, чтобы «Ньюпор» смог опуститься разом на три точки. Два колеса и свой задний штырь. Увы, из-за конструкции самолета последние секунды его можно вести только вслепую. Справа и слева замелькала земля, и… Касание. Колеса приняли на себя вес самолета все-таки чуть раньше штыря, что-то хрустнуло. А ведь если бы у нас не было предкрылков, я бы не смог так сильно замедлиться, и… Точно бы сломались!

А так запрыгали, затрещали, но выдержали. «Ньюпор» пробежал метров пятьдесят и под конец, когда крылья его уже совсем не держали, все-таки влетел в какую-то яму.

– И ведь почти встали! – выругался я, когда сразу обе колесные стойки треснули и мы закопались носом в землю.

Зато живы! Я отстегнулся, покачнувшись, поднялся на ноги и огляделся. И самолет почти жив! Повезло, что стойки сломались вместе. Упала бы одна, сломали крыло. А так из серьезного пострадал только винт, а в ремкоплекте, который упаковывали Марков с Лукьяновым, точно была запасная лопасть.

– Иван Андреевич, – со своего места поднялся и Мамаев. – Спасибо, что спасли наши жизни.

– Пожалуйста, – я оценил, что летнаб говорил искренне.

– Сейчас попробую сориентироваться по картам, куда нам нужно идти, чтобы добраться до своих. Сейчас только пять минут, а то меня тошнит…

– Попейте, – я, наконец, добрался до ремкомплекта и кинул подпоручику лежащую сверху флягу.

Сам же закопался внутри. Так, лопасть – есть. Можно было бы выдохнуть, если бы это была наша единственная проблема. Ну где же оно⁈ Я копался, копался, и наконец взгляд зацепился за бумажный кулек. Вот! Ухватил, выскочил наружу, подбежал к баку, из которого уже успела натечь небольшая лужа, оглядел дырку. От винтовки – выглядит не так уж и серьезно, но… С ней нам точно не долететь. К счастью, решение известно.

Дед рассказывал, что ему лично доводилось так спасать самолеты, и вот – теперь моя очередь использовать чудо средство. Простой кусок хозяйственного мыла, которое чудесно разбухает при контакте с бензином. Забить в дырку, сверху промасленная тряпка и два витка проволоки, чтобы держало покрепче.

– И что, это поможет нам вернуться домой? – Мамаев смотрел на мои манипуляции одновременно с сомнением и какой-то детской верой.

– До дома бензина не хватит, – я покачал головой. – Тем более нас на север сносило во время грозы. Но, чтобы перелететь линию фронта – вполне. А там снова сядем уже у своих, попросим бензина, и вот тогда точно вернемся.

Я старался придать своему голосу уверенность, которой на самом деле не чувствовал.

Глава 14

Кручу винт, думаю про счет.

Чем дальше, тем больше в моих полетах проглядывает какой-то злой рок. Шесть вылетов, из них ровно половина – нормальные посадки, другая половина – какие-то приключения. И что это, случайность? Вообще, как говорят ребята, у которых девиз «после нас тишина»: случайность – это только один раз, два – предупреждение, а три – это уже весь мир в труху.

Открутил. Центральная гайка удерживалась четырьмя болтами по окружности ступицы. Надежно. Снял. Потом Мамаев помог стащить сам винт – он весил около сорока килограммов, и мне не хотелось бы в одиночку его случайно уронить и окончательно доломать.

– Ну что, можно его починить? – летнаб задал вопрос с новой неожиданной уверенностью. Раньше за ним такого я что-то не замечал.

– По идее, да, – я провел рукой по лопасти с отбитым концом.

Была бы тут трещина, было бы проще. С другой стороны, окажись поломка серьезнее, и я бы уже ничего не смог сделать, а так… Технологию я примерно помнил из рассказов деда, рука у меня твердая, значит, все просто обязано получиться.

Попросив Мамаева удерживать винт, я взялся за карандаш. Сначала разметил линию косого среза, наискосок по горизонтали сломанной лопасти. Короткий стык гарантированно разойдется даже на паре сотен оборотов, а такой – и тысячу обязан выдержать. Потом повторил разметку на запасной детали, перепроверил, выдохнул и, наконец, с помощью ножовки из ремкоплекта сделал два распила.

Теперь если соединить целую часть винта и копию поврежденной лопасти, то они довольно плотно прилегали друг к другу. И площадь стыка выходила приличной!

– Что дальше? – Мамаев следил за мной во все глаза.

– Теперь будем разводить клей, – я вытащил мешочек с казеиновым порошком. Просто добавь воды.

Потом была проклейка винта и зажимы, чтобы намертво его зафиксировать.

– Может, еще болтами пройтись? Для надежности? – Мамаев успел заглянуть в мои запасы.

– Вы представляете, с какой скоростью винт крутится? – спросил я в ответ. – Даже если сточить головки болтов, их все равно не получится уравновесить. В итоге винт будет вибрировать, самолет трястись, и очень скоро что-нибудь обязательно отвалится. Вот если бы нам нужно было пролететь всего километров пять-десять, можно было бы рискнуть. Но отсюда даже только до линии фронта выйдет раз в пять больше!

– Значит, ждем, пока клей схватится, – понял летнаб.

– Один-два часа, и должен схватиться, потом в идеале сутки, чтобы набрал прочность, – пояснил я. – Но есть хитрость. Если такой клей нагревать, то можно уложиться часов в восемь.

– То есть к утру?

– Если все сделаем правильно.

Кажется, летнаб немного опешил, когда я отправил его собирать хворост и дрова, но спорить не стал. Сам же я начал готовить место для костра. Можно было бы, конечно, его просто рядом развести, но мне хотелось выиграть каждую возможную минуту. Поэтому из запасной ткани для перетяжки крыла я собрал что-то вроде купола. Теперь жар от костра станет распространяться внутри него равномерно. Можно будет не так часто крутить винт, подставляя разные бока, и проще следить за температурой.

Кстати, насчет последнего. Из того же бумажного свертка, где лежало мыло, я достал и кусочек восковой свечи. Казеин, из которого сделан клей, быстрее всего сохнет при 45 градусах, но при 60 уже начинает сворачиваться. Тонкая грань, и свечка поможет ее не переступить. Воск тоже плавится при шестидесяти градусах, то есть, отслеживая его форму, можно быть уверенным, что клей не пострадает.

Когда Мамаев вернулся и разжег костер, я объяснил ему, что именно нужно делать, а сам взялся за колеса. Тут уже хотя бы можно было не спешить и не бояться работать грубо. Зачистить места слома, тоже обработать клеем, поставить косынки. Взлет и посадка – это тоже, конечно, не сахар, но с нагрузкой от работающего двигателя не сравнить. Да еще и с подстраховкой в виде дополнительных дощечек.

В общем, я закончил за два часа и больше о колесах уже не думал. Мамаев за это время успел весь покрыться потом. То ли от того, что постоянно лазил проверять воск, то ли просто от важности возложенной на него задачи.

– Теперь можете три часа поспать, – я постучал по своим карманным. – Я послежу за огнем. Потом поменяемся.

– Ложитесь вы, – летнаб поджал губы. – Еще шесть часов ведь надо просидеть? Я справлюсь, а вам нас еще обратно везти. Ваши силы для нас поважнее будут.

От последней фразы у него почему-то дернулся глаз. А я задумался. С одной стороны, спать сейчас было бы совсем не по-геройски. С другой… Суперсил у меня нет, и предложение Мамаева на самом деле было очень логичным.

– Хорошо. Мне на самом деле стоит отдохнуть, – я подготовил себе спальное место поближе к костру, сунул под голову свернутую куртку и почти сразу провалился в тяжелую дрему.

Все-таки вчера вообще не спал, сегодня из-за пожара тоже проснулся раньше, чем хотелось бы, а потом полет, который выжал из тела все силы до последней капли. Неудивительно, что все закончилось кошмаром. Мне почему-то снилась Корона: как к ней тянется какой-то обрюзгший старик, она бьет его ножом для бумаги, а потом сидит до утра, залитая кровью. И сердце бьется-бьется-бьется…

Я проснулся от того, что Мамаев сидел и еле слышно постукивал по земле, отбивая какой-то незнакомый ритм и беззвучно шевеля губами. Поет? Впрочем, все борются со сном по-своему. У меня однажды был напарник, который тоже пел. Еще один просто заедал сон, каждый раз приносил с собой целую гору контейнеров, ну а я…

– Вы проснулись? – Мамаев заметил, что я открыл глаза.

– Время? – я повернулся на восток, и солнце уже показалось из-за края земли. – Прошло же больше восьми часов.

– Больше, – повинился летнаб, – но винту же это только на пользу, а врага поблизости не было. Если бы я что услышал, то сразу вас разбудил, и мы бы успели улететь. Точно успели бы.

– Думаете, винт обратно так просто поставить? – я потянулся и протер лицо, набрав в руки воды из фляги. – Тем более что это еще не все.

Забравшись под навес для прожарки винта, я первым делом проверил свечку. Целая – значит, температуру получилось удержать. Хорошо. Потом пришла очередь проклеенного разреза. Линия казеиновой массы по краю везде была ровной и одинаковой толщины. Шансы, что все схватилось как надо, стали еще выше.

– Все хорошо? – заволновался Мамаев.

– Пока да.

– Значит, ставим винт?

– Если бы… Его теперь нужно еще зачистить и отбалансировать.

Я залез в ремкомплект, нашел циклю и аккуратно убрал лишний клей. Следующий этап – игра в качели.

– Взяли… – я попросил Мамаева помочь мне подхватить винт, и мы надели его обратно на вал.

Выжидаю – винт висел неподвижно. Пока везет. Повернул вниз другой лопастью, снова пауза – и на этот раз верхняя начала медленно идти вниз. Сама.

– Получается, – понял все Мамаев, – верхняя оказалась тяжелее нижней.

– Точно. Кажется, мелочь, но на дистанции, даже из-за нее, весь двигатель может вразнос пойти. Поэтому будем балансировать.

Мы сняли винт, и я прошелся циклей по задней плоскости более тяжелой лопасти. Снял тончайшую стружку – не больше миллиметра, зато по всей длине. Еще одна примерка. Минус еще один миллиметр, и винт замер. Какой бы лопастью мы его ни ставили вверх, он держал равновесие. И даже легкий удар кулаком не заставил его пошатнуться.

– Ну вот, всего за час управились, – я широко улыбнулся. – А нам везет.

– А эта проверка? – задумался Мамаев. – Ее всегда делают?

– На заводах и в больших мастерских – конечно, – кивнул я. – Придет время, мы еще и динамическую балансировку освоим. Будем надевать винты на специальные валы с датчиками и отслеживать вибрации прямо во время вращения. Но в будущем.

– Понятно. Значит, в России еще так не умеют.

– Нигде пока так не умеют. Просто есть всякие интересные мысли у умных инженеров, и однажды, я верю, у них дойдут до этого руки. Все-таки чем быстрее, чем мощнее будут становиться наши самолеты, тем большей точности в изготовлении они будут требовать.

Так, за разговорами, мы затянули винт, я его несколько раз провернул, разгоняя масло по мотору, и пришло время заводиться. Солнце тем временем поднялось уже не только над горизонтом, но и над лесом, стало ощутимо теплее. Небо словно звало обратно… Еще и ветер дул такой удачный: легкий, без рывков, самое то для полета.

– Контакт, – Мамаев приготовился толкать винт.

– Есть контакт, – я щелкнул магнето.

Искра прошла, топливо вспыхнуло, и «Гном» после первого взбрыка застучал легко и уверенно. Винт вроде бы тоже крутился гладко, без вибраций, но вот это уже ничего не значило. Все-таки, когда разгонимся, обороты станут гораздо выше, и вот тогда-то мою работу будет ждать самое настоящее испытание.

Пять минут, десять, пятнадцать. За это время не вылезло никаких новых поломок, и я махнул Мамаеву, чтобы тот забирался на свое место. Время взлетать! Я отпустил тормоз, позволяя «Ньюпору» резко скакнуть вперед. Скорость все выше и выше. Я ждал рывка вправо – есть, удержал! Дальше стало легче. Крылья поймали воздух, ямы перестали бить по колесам, время – почти перед несущимся нам навстречу лесом я потянул РУС на себя, отрывая самолет от земли.

– Я лечу!

– Я лечу! – Мамаев не удержался и присоединился к моему крику.

Высота пятьдесят метров, сто, двести – самолет уверенно держал скорость, угол атаки и обороты. Пользуясь высоким утренним небом, я поднял нас примерно до восьмисот метров и потянул рычаг, возвращая предкрылки на свое место. Они помогли нам взлететь, теперь же важнее будет пара лишних километров в час, которые мы сможем выиграть уже без них.

Дав плавный полукруг, я развернул «Ньюпор» на юго-восток, и дальше мы полетели уже по прямой. Топлива на глаз должно было хватить километров на пятьдесят, и у нас был план, как извлечь из них максимально возможную пользу.

– Дым! – Мамаев первым заметил следы гари и копоти на горизонте.

Как и ожидалось, у нас не было ни единой возможности рассчитать точный маршрут, не зная откуда именно мы взлетаем. Зато впереди было Ковно! Крепость еще сражалась, и пороховой дым над городом и фортами был тем самым ориентиром, который мы, даже промазав на пару десятков километров, никак не могли пропустить.

И вот теперь новая развилка. Встретят ли нас германские самолеты – раз. И хватит ли нам топлива, чтобы дать круг и безопасно зайти на Ковно с востока – два. В небе пока было чисто, а вот мотор уже начал чихать. Верный признак того, что топливо на исходе. Эх, был бы у меня «Ньюпор» поновее, можно было бы заглянуть в промежуточный бак, а в этом – все только на интуиции.

И что говорит моя?

Тянем! Я продолжил вести самолет в сторону, обходя Ковно с севера, заодно набирая высоту. Не самое идеальное решение, но… Я знал, куда и как буду садиться, знал, с чем именно мне придется столкнуться, и поэтому менял риски будущей посадки на риски получить пулю в задницу. Очередной чих, и «Гном» окончательно замолчал. А вот и тот самый момент.

– Дальше садимся своим ходом! – крикнул я Мамаеву. – Постарайтесь лишний раз не двигаться, чтобы не шатать самолет!

Я потянул РУС, поднимая правый элерон и спокойно заканчивая разворот. Человек, далекий от авиации, мог бы решить, что посадка заглохшего самолета – это верная смерть, но… У нас тут Первая Мировая, да каждый третий полет заканчивается чем-то подобным! Ничего сложного. Главное, я напомнил себе первое правило подобной посадки, следить за скоростью.

Как и во время полета, тут то же самое правило. Держишь скорость – у тебя есть подъемная сила. Не держишь – сила пропадет, и самолет рухнет. Обычно скорость нам дает двигатель. Без него же мы просто меняем на эту скорость нашу высоту. Еще один равноценный обмен. Обычно он идет по курсу примерно один к шести, у нас же, благодаря предкрылкам, выйдет выжать один к восьми, а то и девяти.

Один километр высоты на девять километров расстояния. До крепости же в два раза меньше, так что у нас даже запас есть. Вот, объяснил все сам себе, и стало еще спокойнее. А потом я расхохотался.

– Что такое? – Мамаев заволновался и закрутил головой.

– Аха-ха-ха! – я все никак не мог остановиться.

– Да что такое?

– Мотор, – я остановился не потому, что устал смеяться, а из-за слез. Вылезли от смеха, а убрать их под очками ну никак сейчас нельзя. Еще и зачесалось все сразу.

– Что мотор? – Мамаев не мог понять моей боли и начал злиться.

– Мотор же заглох, мы планируем вообще без звука, – объяснил я. – И германцы… Те, что были вдали, не могли попасть, потому что мы были слишком высоко. А те, что попадаются во время снижения, просто не догадываются поднять головы.

В этот момент мы пролетели над целой ротой, которая тоже ничего не заметила, и Мамаев не выдержал. Летнаб начал ржать во весь голос, выдавливая из организма весь свой страх и волнение до последней капли. Где-то минуту хохотал, а потом попытался вытереть глаза и тоже не смог.

– Аха-ха-ха! – мой новый смех прозвучал немного злорадно.

А потом стало не до того. Крепость и земля были все ближе. Я же медленно шевелил РУСом, стараясь поймать баланс. Это не объяснить словами, но… На самом деле момент, когда крылья теряют силу – его просто чувствуешь. Как педаль сцепления на горке. Чувствуешь и держишь угол лишь немногим больше, чтобы не разгоняться слишком сильно.