Текст книги ""Фантастика 2026-125". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Елена Кароль

Соавторы: Георгий Лопатин,Антон Емельянов,Сергей Плотников,Адель Хайд,Наталья Калинина,Сия Стриж,Павел Смолин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 137 (всего у книги 348 страниц)

Глава 5

Что я наделал? Если бы я знал, что мой Огонь обрушит на Русь столько серебра, я бы, конечно, все равно его смешал, но перед этим подготовился бы с крайне неожиданного для воинственных местных элит направления.

Отсчитывающий монеты дьяк из Казначейского приказа своим видом идеально иллюстрировал поговорку «краше в гроб кладут».

– Три тысячи семь, три тысячи восемь… – монотонно отсчитывал он монеты.

Новые монеты, под конец 1559 года Государь чеканить начал. Одна монета – один рубль.

– Почему бы по весу не отмерить? – тихонько спросил я другого дьяка.

Потому что если «счетовод» ошибется, придется начинать сначала, а мы здесь и так минут сорок проторчали – благо есть на что посмотреть, смотр-то продолжается, а к нам сюда Глинские подтянуться успели. Скоро и другие владельцы крупных дружин подтянутся. Дьяки к концу дня, полагаю, несколько десятков тысяч монет отсчитать успеют.

– Три тысячи сто одна, три тысячи сто две…

– Так отмеряем, Гелий Далматович, – развел руками дьяк. – И в мешки по сотне собираем, но то промеж себя, – подумав, уточнил. – Промеж приказов то бишь.

– Внутриприказной монетооборот, – подсказал я.

– Внутриприказной монетооборот, – оживившись, покивал дьяк.

Канцеляризм успешно рожден.

– Три тысячи сто восемьдесят два…

– Как звать-то? – решил я познакомиться.

– Евгений, Сергея сын, – поклонился дьяк.

– Три тысячи сто девяносто…

– Скажи, Евгений, сколько вообще за рабочий день дьякам монет отсчитывать приходится?

– Ежели в казне Государевой – многие тысячи. Оттуда монеты по всей Руси расходятся, и туда ж потом с мыта да Государевых ремесленных дворов с землями собираются, – ответил он.

– Давай быстрей, вошь бумажная! – не выдержав, поторопил счетовода Никита.

– Три тысячи двести двадцать один… – не поддался тот.

– Никита Романович, ну нельзя быстрее, – с поклоном, виновато и жалобно, ответил боярину Евгений. – Сами не рады, да казна Государева точный счет любит – ошибемся, головы не сносить. Окажи милость великую, не гневись на людишек малых. Твоя правда – вошь мы, но вошь такому большому человеку давить разве в радость?

– Тьфу, аспид! – расстроился Никита и повернулся ко мне. – Ежели тебе с дьяками знаться в радость, может посмотришь, как и мои монеты считают? А я покуда до Морозовых схожу, подшучу без злобы.

– Посмотрю, – пообещал я.

– Спасибо, Гелий! Ураз, хочешь со мной?

Пасынок посмотрел на меня, я кивнул, и он пошел за Никитой. Заскучал. Нормально, пусть с боярами пообщается, ему полезно. Нам полезно.

– Три тысячи четыреста один…

– Тяжко поди под бояр не гнуться-то, – я забрался на жердину забора из трех жердей и не без комфорта уселся.

– Гнемся, да не ломаемся, Гелий Далматович, – не без гордости ответил Евгений. – Людишки мы мелкие, да дело большое делаем, Государево. Будь мало нас, раздавило бы дело сие, а вместе да с Богом – скрипим, но держимся.

Не нова на Руси дьякова доля, но только сейчас, набрав силу, влияние и увеличившись в кадрах, они превращаются в отдельный средневековый цех. Плохо это, круговой порукой и прочим чревато, но сделать с этим ничего нельзя – со временем «выродятся» в нормальных чиновников, вместе с другими социальными стратами ощущение принадлежности к одной корпорации растеряв.

– Три тысячи четыреста девяносто.

– А чего это один считает, а двое стоят? – заметил неладное подошедший к нам Глинский.

– По очереди считаем, Андрей Степанович, – поклонился ему Евгений. – Маленькие мы людишки, скудоумные, более десяти тысяч монет считать не можем – сбиваемся.

– Скудоумны и ленивы! – приложил дьяка Глинский.

– Твоя правда, Андрей Степанович, – поклонился дьяк еще ниже. – Ленивы безмерно, прости-Господи.

– Три тысячи шестьсот пять…

– Тьфу, – понял бесперспективность наезда Андрей Степанович.

– Мне Никита грамотку свою оставил, Андрей Степанович, – махнул я бумажкой в воздухе. – Ежели не любо тебе на счет смотреть, давай и твою возьму, пригляжу, чтоб скудоумные не ошиблись.

– Эти ошибутся, да себе в карман! – пробурчал Глинский. – Спасибо, Гелий Далматович, – протянул мне грамотку. – Страсть как эти счеты да бумаги не люблю!

– Три тысячи девятьсот пять…

– Ежели когда уезжать буду, не свидимся, заезжай в Мытищи ко мне, буду рад.

– Спасибо за приглашение твое, – кивнул Глинский. – Ежели не свидимся сегодня более – приеду.

Он ушел, а я уверен, что сегодня он специально свалит пораньше, чтобы потом приехать в гости.

– Спасибо тебе, Гелий Далматович, – вдруг поклонился дьяк.

– Да ладно тебе, – отмахнулся я. – Просто не люблю, когда вокруг бурчат и гневаются. Хорошо сидим, солнышко светит, монетки звякают – зачем такой добрый день портить?

– Незачем, – с улыбкой согласился со мной Евгений.

– Четыре тысячи семнадцать…

К моменту, когда мое серебро досчитали, у меня в руках образовались грамотки Морозовых и парочки других удостоенных чести «смотреться» сегодня родов. А еще рядом образовался Строгонов – солевой магнат, конечно, купец, но контингент для Государева войска поставляет в тысячу человек – двести «перворазрядной» конницы и восемьсот «второразрядной».

– Ох, знакомо, – вздыхал он, сидя рядом со мной на жердине. – Ладно я, я-то свое серебро всю жизнь считал, а эти, – кивнул на дьяков – Государево. Это еще приятней и почетней, но и серебра больше.

Дьяки к этому времени сменились, Никитино серебро считал Евгений:

– Две тысячи один, две тысячи два…

– Так дальше нельзя, – заметил я. – Это сколько миллионов человеко-часов вот так тратится? Приказы Государевы, получается, сильно перегружены.

– Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, – поклонился оказавшийся Владимиром прошлый счетовод. – Справляемся – дело Государево делать зело радостно.

Строгонов хохотнул:

– Видно, как справляетесь – рожи аж посинели.

Я рассмеялся вместе с ним, Владимир вежливо улыбнулся, но внутри мне было не до смеха – мою рациональную сущность этакая волокита жгла каленым железом. Это нужно оптимизировать как можно скорее! Да, не подумал заранее, но кто вообще на моем месте о таком подумает? Деньги есть, они распределяются, но в моей голове сама картина физического пересчета сотен тысяч монет просто не могла возникнуть – я избалован магией безналичных расчетов.

– Две тысячи сто пять, две тысячи сто шесть…

– И так – целыми днями, Федор Степанович, – указал я на перекладывающего монеты из сундука в сундук дьяка.

– Понимаю сие получше многих, – кивнул он. – Здесь бы мешки по сотне сделать, да с печатью дьяка, который их отвешивал. Недостача – голову с плеч.

Владимир поежился, голос считающего монеты Евгения дрогнул, но счет не сбился:

– Тысяча сто пятьдесят два, тысяча сто пятьдесят три…

– Значит нужно будет и при приемке пересчитывать, да под запись – принято таким-то, – заметил я. – Длинная цепь, и однова считать придется. Здесь само вот это непотребство, – снова указал на Евгения. – Как-то облегчить надо, чтобы не по монетке перебирать, а навроде как черпаком шерудить, вылавливать одно и то ж число.

– Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, – поклонился Владимир.

– Добрая была бы черпалка, – оценил Строганов.

– Тысяча сто семьдесят семь…

– Как твое дело книжное, Федор Степанович? – спросил я. – Книги типографии твоей видал – добротные, достойные нести в себе слово русское.

– Спасибо на добром слове, – сидя поклонился Строганов. – Но заслуги в сем нет моей – твои мастера типографию строили, они ж и работают, я только деньги им плачу.

– На самоокупаемость вышел уже? – спросил я.

– Тысяча двести сорок один…

– Четыре месяца тому назад вышли, – ответил магнат. – Ныне с прибытком небольшим оборачиваемся. Управляющего спрошал две седмицы тому – сказывал, будто нашел попов да дьяков. Сказителей. Сказки их, мол, собрали и скоро печатать начнут. Не окупится сие, но Слову русскому добро послужит.

Ну какое коммерческое книгоиздание в средневековой Руси? Богатеет да грамотеет народ на глазах прямо, но тут еще не один десяток лет этот тренд поддерживать надо.

В Мытищи я вернулся под утро, привезя с собой десяток сундуков с серебром будущих гостей. Это без Никитиного – он свое забрал, потому что в гостях и так бывает регулярно. Воспользовавшись началом рабочего дня, я скомандовал общий сбор мастеровых. Дело привычное – в этом формате я накачиваю их корпоративной солидарностью, поздравляю с праздниками, и в ежемесячном режиме оглашаю результаты межбригадных соревнований – кто меньше аварийности и брака наделал, тот получает премию. Дисциплину трудовую повышает неплохо! Ну а порой, когда не знаю, кому напрямую поручить то или иное, объявляю конкурсы – как сейчас.

– Смотрел надысь как дьяки приказные серебро Государево считают, – заявил я с высокого деревянного помоста. – Долго считали, по монетке одной. А монеток тех отсчитывать приходилось тысячами. Масштаб такой работы представили?

Собравшиеся передо мной на площади с настоящим работающим фонтаном мужики покивали, и неважно – реально прониклись или представляют.

– Объявляю конкурс! – продолжил я. – Тем, кто придумает, как ускорить счет монет – новых рублей, старые гривенники и прочее выходящее из обращения нас не интересует – будет выплачена премия в тысячу рублей!

Мужики от беспрецедентного «призового фонда» ахнули.

– Но! – поднял я руку в воздух. – Выплачена она будет только тем, кто своей счетной диковиной сию тысячу быстрее сосчитает, чем дьяк из Казначейского приказа.

А опыт у них колоссальный!

Глава 6

Лето, завершающее 1562 год, выдалось дождливым, прохладным и кровавым. Причиной тому стала не опричнина – ее и не будет, потому что вертикаль и без того крепка, подпирается полным нежеланием старого боярства переть против ветра и колоссальной любовью народа к такому эффективному Государю. Цареградское серебро к этому моменту почти закончилось, но казна по-прежнему полна: подати не собираются, но в силу колоссального оживления деловой активности даже «льготное» мыто собирается в полноводные реки. Большая часть ранее сделанных инвестиций благополучно разошлась по карманам, но оставшегося хватило на стройки, инфраструктуру, подтягивание аппарата, крепкую регулярную армию, отлично упакованную армию поместную, а главное – через «размазывание» монетарной массы по многочисленным проектам удалось не скатить экономику в визжащий от инфляции хаос. Цены на ряд товаров – особенно строительные материалы и меха – выросли, но массовый импорт хлеба помог удержать цены на главное.

Ну а кровь… Чем дальше от Москвы, тем охотнее расслаблялись и набивали карманы Государевы люди. Визиты моих, аккредитованных Царем, ревизоров для местных элит становились настолько неприятной неожиданностью, что пятка ревизоров на Руси нынче не найти: «не было никого, может от рук лиходеев лесных али зверья пали», как гласили полученные Москвой с мест отписки. Карательные экспедиции аппарат организовал сам, а я добавил к ним своих людей – приглядеть, чтобы экспедиции с новенькими сундуками добра не вернулись, да с бравурными отчетами.

Плохо дело с хлебушком на складах казенных. Я знал, что так скорее всего и будет, но заранее сделать ничего нельзя. Пришлось расчехлять палаческие топоры и казну, чтобы спешно довозить хлеб в начавшие голодать уезды. Короткие суды над экстрадированными в Москву местными элитами шли все лето, и почти всегда заканчивались коротким путешествием фигурантов на Лобное место. Говорили же – с хлеба не воровать! Воровство само по себе грех большой, но здесь судьи от души добавляли «за особую алчность» – из центра по Руси столько серебра разлилось, что навороваться с не таких критичных потоков можно было на поколения вперед.

Ужасно. Понимаю Государя – я-то со стороны смотрю, и то в праведном гневе и унынии утопаю, а для Ивана Васильевича это все одно, что быть облепленным тысячами сующих руки в его карманы воришками. Воришками, без которых никак – тут только в клетки тесные сажать, медленно везти в Москву да применять полный комплекс средневековых наработок в области смертельной казни. Я на Лобное место не хожу, но у народа спросом пользуется – хоть билеты начинай продавать.

Грустно, но пользы от этого немного – только народ пугается, да шепотки распускает нехорошие: душа, мол, у Государя мается, вот он и лютует. А мается, потому что в «закупе» у меня-Антихриста числится. Просочилась погань на «коренную» Русь, и никуда от этого не денешься. Не потому что народ добра не помнит, а потому что чем страшнее чушь, тем лучше она расходится по ушам и умам. Сначала – как байка интересная, затем – с опаской, которая так хорошо бодрит, а там и рукой подать до: «Правда сие, а ты что, не знал?». В какой-то момент даже люди, которые видели, как начиналась волна – а порой и сами ее запустившие! – начинают призадумываться: «Вранье, конечно, но раз народ говорит, может и правда?». Замкнутая, блин, самоподдерживающаяся система!

Не думаю, что пресечь этот поганый слух можно было в зародыше – тогда, еще в Киеве – но я все равно обижаюсь на Ивана Васильевича за то, что он который год отмалчивается. Здесь уже не в рычаге влияния на меня дело, а в том, что прилюдное опровержение – особенно прилюдное опровержение! – вместо прямого результата приведет к легитимизации слухов. Если аж Сам опроверг, значит точно дело не чисто – это ему Грек так сделать нашептал!

Посидев как-то у окошка и погоняв эти мысли в голове, я осознал истинный масштаб проблемы – эти слухи, если не брать в расчет их полную лживость, объясняют все. Удобно настолько, что хоть плач – если посмотреть с их точки зрения, картинка появляется ужасающая – я де-факто захватил Русь.

Дело не во влиянии на Царя и Церковь, дело в глубинном моем сращивании с самим государственным телом. Все, от Государя до дьяков в уездном городе N пишут на моей бумаге. Моими «карандашами» и перьями, а в Москве с начала лета и нормальными перьевыми ручками. В школах деток учат по написанным под моим кураторством учебникам. На многочисленных ремесленных дворах работают по моим техпроцессам. Купцы охотно выбирают удобные и безопасные логистические маршруты моих транспортных компаний, а торгуют в числе прочего и моими диковинами. Даже монеты нового образца чеканятся не без моего опосредованного участия – станки-то с привлечением моих мастеров строили!

А вакцинация? Тьма и мракобесие в головах русичей царит, ибо времена такие, и я сильно сомневаюсь, что «грамотка сопровождающая», где механизм действия на пальцах расписан, хоть кому-то помешает подумать о том, что «Антихрист» таким образом бесов своих подсаживает. И здесь мы возвращаемся к чудовищному воровству: если хлеб в голодные года «распилили» целиком, то какого вообще прогресса от кампаний по вакцинации можно ждать? Церковь-то с дьяками вроде стараются, да только стараний на отправку наверх красивого отчета не много требуется.

Главную мою «мягкую силу», печки, на которых ныне сама жизнь всех центральных уездов Руси держится, тоже вывернуть при желании можно – издевается «Антихрист», стужу лютую с собою принес, а печки придумал, чтобы народ подольше мучался. Бред? Полнейший, но как, собака, этот бред отлично залезает в голову.

Супруге сложно – первый муж пал жертвой геополитики, а второй вообще «Антихрист»! Еще и Шуйских к себе притащил! Здоровые лбы выросли, сабелькой добро машут, как бы не учудили чего с последствиями для семьи? Большая семья ныне, уже почти род, и преумножать бы его да крепить, но неугомонный глава так и норовит подпорки под собственным домом покачать!

Сложно Софье, но мне-то хуже – понимаю глубину потенциальной опалы, размером с посыпаемое каждый год солью пепелище Мытищ будет, а сделать ничего не могу. Смешно – пару раз молился о том, чтобы меня обратно в самое начало моей жизни на Руси «забросил», я бы бумаги о принадлежности к Палеологам сжег и выбился бы в магнаты. Благодать – Царь тридцать лет воюет, а я ему сухари да порох по твердой цене продаю…

А если, не дай Бог, Иван Васильевич с лошадки завтра на охоте свалиться изволит да головой о вострый камушек приложиться? Наследники есть, и вокруг каждого из них уже сейчас стаи стервятников осторожных кружатся. Они – кружатся, а я – демонстративно самоустраняюсь, чтобы Государь не подумал чего дурного. Велосипеды дарю, игры настольные, коней-латы – это все хорошо и приятно, да только пока я с умилением смотрю как Цесаревич по двору на двухколесном, о пяти скоростях, велике рассекает, другие выстраивают длинные, на десятилетия, планы. В которых, разумеется, будет здорово государственный переворот прикрыть борьбой с Антихристом.

– Напрасно изводишь себя, Гелий, – заявил Государь, когда я не выдержал и пошел делиться с ним всем этим.

А с кем еще? Иван Васильевич, вообще-то, вертикаль так хорошо укрепил, что если войдет в силу одна из сложившихся вокруг наследников партий, его удавят первым делом – «освобождать из Антихристовых лап» сложнее, это надо с самодержцем договариваться, а он у нас с норовом.

– По деревням лешаков да водяных боятся, им не до тебя. Сам подумай – ежели человек окромя рассказов попа да хозяйства своего сызмальства не видывал, какой ему Антихрист? Они и не поймут ничего.

– А им и не надо, – мрачно ответил я. – Им вилы в руки, да пальцем показать – из-за него, мол, неурожай.

– На то помещики да воеводы есть, – отмахнулся Иван Васильевич. – На Царьград с тобою ходили, а потому за шепотки такие сразу в рыло бьют.

Аргумент, но…

– То уж когда было, – развел я руками. – Воинство русское, слава Богу, уж утроиться успело. А через десяток лет что будет?

– Поляков с ливонцами добьем к тому времени, стало быть с Габсбургами биться станем – не до слухов станет, – спокойно ответил Иван Васильевич и ухмыльнулся. – Они уже тоже шепчутся, мол, не Господь пламя в руки мои через тебя вручил, а Антихрист. Долго его ждали, значит не мог не прийти. Время рождения, правда, не сходится – молод ты, Гелий, но, когда нужно, Папа о книгах своих забывает.

– Плохо мне, Государь, – вздохнул я.

– Вижу сие, – вздохнул Государь. – И горько мне – и за тебя, и за то, что о ноже в спину печешься более, чем о Габсбургах. Разве не рады тебе в любом доме на Руси, Гелий? Разве не молятся в каждом храме на Руси о здоровье рода твоего? Разве я за тебя не молюсь? Разве не готова вся Русь по зову моему стеною пред Мытищами твоими встать?

– Я уже и не знаю, Государь, – честно признался я. – Не хотел я всего этого, и с самого начала знал, что так и будет. Знаю – о чем угодно попросить тебя могу, но чувство такое, что даже ты от того, что больше любого человека не защитишь.

– Правильное чувство, – кивнул Царь. – Велика сеча грядет, Гелий, и что с нами, что без нас она случится. Это – Рим. Велика тень его – отсюда и до Англии на землю легла. Все, что остается нам – воинство крепить да пушки отливать. Крепишь? Отливаешь?

– Креплю. Отливаю, – подтвердил я.

– Вот и продолжай, – благодушно кивнул Государь. – Много на Руси ныне болтают, да толку с болтовни не будет – великие дела ждут, а когда Габсбургов с Божьей помощью разобьем, и надежд у псов католических не останется – уймутся, болтать перестанут.

– Спасибо за утешение великое, Государь, – осознал я бессмысленность разговора и поклонился.

– С миром в душе ступай, Гелий, – кивнул он мне и уткнулся в бумаги. – И спасибо, что за меня переживаешь, но пустое силе – вижу я, кто и вокруг кого кружит. Хорошо вижу. Даже в тени Рима.

Глава 7

Самый главный момент в любой схеме, подразумевающей выдачу займов – это возможность гарантировать возврат долгов. В моем случае, пока суммы были относительно небольшими, я был спокоен – тот факт, что какой-нибудь человек с поколениями формировавшейся репутацией не отдал долг Палеологу, быстро стал бы известен всем вокруг, и репутационные издержки в случае невыплаты долга сильно бы перевесили саму сумму.

С «коренной» Европой в этом смысле вообще замечательно: даже в хаосе тамошние финансовые институты работали отлично, и даже если кто-то по векселю заплатить не мог или не хотел, мы могли спокойно продать его долговые обязательства третьим лицам. Не так выгодно, как взыскивать самому, но и не так проблемно. Но есть и иная Европа – в нашем случае Речь Посполитая. Довольно много шляхтичей взяло у меня в долг, и немалая часть долги отдала или хотя бы аккуратно обслуживала проценты. На местах, для рядового польского простолюдина, это выливалось в вытягивание последних жил, и я это понимаю, но это – та сложная сфера человеческой жизни, которая допускает огромное число оправданий во главе с «не я, так другие». Если человек хочет взять денег в долг, кто-то обязательно ему их одолжит.

Где-то треть всего хлеба, импортируемого на Русь – форма оплаты займов. Пару последних лет это работало нормально, но сейчас неурожаи вышли на свой пик. Когда крестьянин ничего не смог вырастить, с него и взять нечего. Неспособность выплатить долг – даже врагу, а в некоторых случаях особенно врагу – больно бьет по шляхетской самооценке, а общеконтинентальный кризис делает возможность адекватно перекредитоваться почти невозможной. Зимой 1563-го года накопилось очень неприятное количество просроченных платежей. Шляхетские долги – актив токсичный, потому что с этой публики долги вытрясать проблемно. Не получилось продать третьим лицам, но мы честно пытались.

Когда должник один, он рискует социальным капиталом. Когда должников заметное количество – они норовят сколотить лобби, которое будет искать решение. Когда долги есть у двух третей элит…

Миф об Антихристе удобен не только моим внутренним недоброжелателям, потому что использовать его нужно очень аккуратно и с умом. У внешних недоброжелателей такой проблемы нет, и миф из потенциально удобного инструмента становится единственной возможностью не отдавать долги. Если источник займа – Антихрист, вся схема автоматически теряет легитимность. Не сделка, но искушение. Отдавать такие долги сразу же грех, а нежелание отдавать начинает пахнуть настоящей благодетелью. Красиво же – ты такой весь из себя молодец и ловко «развел» Антихриста на деньги. А если часть их Церкви пожертвовал, вовсе получаешься почти святой!

В начале февраля я получил коллективное письмо от «обанкротившейся» шляхты. Написано так, что вроде бы логичная просьба дать отсрочку до «возвращения урожайных лет» превращается в «пошел ты, Гелий». Я и пошел – к Государю. Объяснять массам целесообразность к тому времени уже спланированного и находящего на последних стадиях организации похода на Речь Посполитую не нужно было совсем, но Иван Васильевич письмецу все равно обрадовался: в сравнении с сакральной компонентой похода и нормальным желанием получить свой собственный выход к Балтике какие-то просроченные платежи мелочь, но она в одночасье снимает с Руси вообще любую ответственность. Да, и так мы в своем праве, но «вразумление должников» все равно в общей копилочке причин похода смотрится восхитительно.

О моей схеме по кредитованию будущих врагов Руси Государь конечно же знал, но не расстраивался – такое и в мои-то времена за пределами острой фазы противостояния (а порой и во время) было относительно нормально, а в эти так и вовсе вопросов не вызывает. Но смеялся Иван Васильевич долго – Грек пришел на должников жаловаться, ну не умора ли? Не осуждаю – с его точки зрения действительно забавно. Но обидно – получается, что сам я взыскать с должников не могу, приходится армию Руси подключать. Здесь-то она в любом случае в деле, но репутационные издержки от личного бездействия расшатают дисциплину заемщиков еще сильнее. «Антихрист» – это пока концепция, а груз долгов и чреватость задержки платежей нужно «банкротам» дать почувствовать уже сейчас.

В охваченной лютым кризисом Европе набрать наемников за скромные деньги супер легко. Ключевые Габсбурги – хозяева Священной Римской Империи и Испании с прочим – тоже должны мне много денег, но до «не платить Антихристу» пока централизованно не додумались, поэтому Фердинанд очень прагматично согласился пропустить нанятых нами воинов через свои земли в обмен на пятилетнюю отсрочку выплат и некоторую реструктуризацию долга в целом. Биться Речи придется на два фронта.

Командовать контингентом наняли опытного ландкнехтского командира Иоганна фон Траутенберга. Двадцать лет, с детства и до зрелости в наемниках ходил и сделал отличную карьеру. Воевал против турок, испанцев, итальянцев… Да против всех, многократно меняя нанимателей и неизменно находя контракты пожирнее.

Семь с половиной тысяч наемников – сила весьма серьезная. Недостаточная, чтобы демонтировать Речь Посполитую совсем, но для отвлечения ресурсов от основного фронта даже избыточная, «с запасом». Три тысячи семьсот ландскнехтов, из которых две с чем-то тысячи – пикинеры, почти тысяча – аркебузиры, три сотни всякой шушеры вроде знаменщиков и барабанщиков, и почти пятьсот тяжелых пехотинцев с легендарными цвайхендерами. Это – ядро контингента.

С ними – тысяча семьсот рейтар и тысяча двести легкой конницы. В основном – венгерской. Использоваться будет в основном для «закошмаривания» тылов разной степени глубины и налетов на обозы. Артиллерия при контингенте в сравнении с мощностью нормальных государственных армий скромная. Двенадцать легких орудий, поровну фальконетов и кулеврин. Средняя артиллерия представлена четырьмя средними кулевринами и двумя полукартаунами. Тяжелой артиллерии нет, но есть парочка катапульт и немножко моего Огня – чисто спровоцировать на полевое сражение иллюзией способности сжигать города.

С наемниками идет большое число «обеспечителей», но их можно не учитывать – они есть, они работают, они получают зарплату, но история смотрит на пафосных мужиков с мечами и ружьями, а не скромных трудяг с лопатами и котелками.

Контингент аванс уже получил – в Европе прямо, через «безнал» в виде векселя от моей конторы, который без малейших усилий и трений превратился в наличные гульдены. Контракт пока подписан на полгода, юридически безупречный, с конкретными целями, задачами и утвержденными процедурами оценки достигнутых результатов. За полгода «армии под ключ» мне придется заплатить почти полмиллиона гульденов. Безумно дорого, но инфляция на континенте потихоньку нарастает, и дальше будет хуже, поэтому серебро нужно как можно скорее конвертировать в то, что не обесценивается – контроль территорий с населением, торговыми путями и ресурсами.

Снег сошел, дороги просохли, поместная конница с послужильцами стянулась на пункты сбора, централизованная армия Руси стабильно боеготова, логистика – в порядке, планы согласованы и утверждены главным воеводой кампании – Михаилом Воротынским, который реального опыта больших заруб имеет не много, но умен и стратегически одарен. Пришло время вновь надолго покинуть Мытищи – как всегда, я этому не рад, но со мной Ураз, мой мобильный ремесленный двор, личный контингент «по первому разряду», а значит кусочек дома идет добивать поляков со мной.

* * *

Уже по-настоящему весеннее солнышко согревало лицо, просохший и хорошо утрамбованный тракт стелился под колесами, копытами и ногами. Справа – поросший свежей травкой луг, слева – оживающий лес, время от времени запускающий в синее небо стаи напуганных разъездами птиц и обещающий дичь на ужин. Домашняя скотина гораздо вкуснее, но при правильном приготовлении, да в походной атмосфере… Последняя сильно приелась, но в такие моменты все еще бодрит.

Унылый армейский поход за тридевять земель не скрасить даже моей портативной периной. Двадцать девять лет – не мальчик уже на голой земле спать, а ехать предпочитаю в подрессоренной телеге с мягкими глубокими диванчиками. Иван свет Васильевич сей способ путешествия счел хорошим, и мне пришлось подарить ему запасную – не готовился, думал удаль молодецкую Государь верхом демонстрировать будет.

Скучно в походе всем, кроме оставшегося дома «на делах» Данилы, поэтому ко мне и Царю регулярно заходят в гости. К нему – по приглашению, ко мне – запросто. Заходит «запросто» и сам Иван Васильевич – как сейчас, когда он сидит напротив меня и звонко смеется до слез, читая письмо от того самого Дворецкого:

– «В три ряда поступление бумаг увеличилось. Узнал о сем – дьяки ранее серебро считали, а теперь от безделья бумагу впустую переводят». Не помогают твои «Ведомости», Гелий! – подняв глаза от письма, подколол меня Государь. – Вишь, – махнул письмом. – Не читают, а пишут! – рассмеялся снова.

Важность печатного слова Царь вроде бы понимает, но к издаваемой моими типографиями первой на Руси газете относится со скепсисом. Тираж – огромный, десять тысяч экземпляров. Печатают его почти месяц, поэтому и номера выходят раз в месяц. Почти все распределяется по Приказам, библиотекам, школам и училищам. Остатки раскупают бояре и купцы – последние особо охотно, потому что половину листочка в середине мы отвели под «Новости экономики».

Я посмеялся вместе с Государем над неожиданным эффектом резкого ускорения счета монет – с полгода назад начали рамки счетные, абаки да ковши мерные в Приказы поступать стали, а теперь накопилась критическая масса оптимизации, бумажной лавиной обрушившись на Данилу.

– Просто чтения поболее надо, – защитился я.

– Палок! – фыркнул Царь. – Бумагу впустую переводят, ишь ты!

– Полагаю – из любви к делу твоему, Государь.

– Нет уж, от безделья, – не поверил он.

– Или просто чернилами по бумаге доброй буквицы выводить красиво и приятно, – предположил я другое.

– Я и говорю – от безделья, – согласился Государь. – Когда «красиво и приятно» – не служба уже, а баловство.

И ведь не поспоришь.

– «Грамоту спустил с наказом бумагу без толку не тратить», – вернулся к письму Царь.

– На бересте писать начнут, – моментально нашел я дыру.

– То Данилина беда, не наша, – не без злорадства заметил Иван Васильевич. – «В бумажном ворохе едва не утерял дурные вести из Каргопольского уезда. Пишут – местный поп из особо любимых людишками ходил да умы баламутил, дескать хворь оспяную Господь за грехи насылает, а колоть себя ножом да плоть дурную втирать – грех. Людишки взбаламутились и вакцинироваться не стали».

Принесенные мной новоязы русичам давно и надежно понравились, а производные с греческого и латыни из уст Ивана Васильевича звучат на удивление уместно.

– «Кампания по вакцинации из-за попа Василия оказалась сорвана. Ежели…», – Царь пропустил расшаркивания. – «Я считаю напрасно людишек силком тащит запретили. Народ Руси темен, и лишь дети малые, кто грамоте обучен, свет несут».

Данила пожилой, поэтому любит сильную государственную руку и решительные меры. И внуков, что немного распространяется на всех маленьких русичей.

– «По ним хворь и ударила». В масле сварю! – посуровел Государь. – Федька!