Текст книги ""Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

– Крепко держались, – сказал я, когда последнего из пленных повалили лицом в грязь. – Даже непонятно, зачем. Их покровители или мертвы, или исчезли, и воевать больше не за кого.

– Неужели вы еще не догадались?

Меншиков повернулся ко мне и улыбнулся – загадочно, одними уголками губ, как человек, который уже давно знает кое-что пока неизвестное собеседнику – и с искренним удовольствием растягивает последние мгновения перед тем, как поделиться.

– Из-за того, что я обещал вздернуть каждого, кто грабит крестьян или насилует женщин?

– Нет. – Меншиков поморщился. – Точнее, не только. Среди бывших людей Зубова хватает отребья, однако есть и те, кто умеет считать. И им было что защищать, Игорь Данилович. Полагаю, какой-то ушлый и ныне покойный барон решил, что раз уж хозяева мертвы или в опале – можно оставить Извару себе.

– Крохотное село на задворках Пограничья, под боком у меня? – Я приподнял бровь. – Сомнительное приобретение.

– На задворках? – усмехнулся Меншиков. – Присмотритесь получше, ваше сиятельство.

Я не сразу понял, в чем подвох. Но как только глаза перестали выискивать за заборами и в окнах силуэты врагов – наконец, сообразил.

Село, хоть и небольшое, выглядело не в пример богаче любой деревни, которую мы видели по пути сюда. Пожалуй, даже посолиднее Елизаветино, которое скорее напоминало крепость.

Здесь, в центре, расположились купеческие дома в два этажа – и не только они. Трактир, магазины, гостиница с застекленной верандой… или даже две – второе здание с вывеской виднелся дальше по улице, за храмом. Амбары, коновязи у дороги, рассчитанные на длинные обозы. Для глухой окраины – непозволительная роскошь.

– Здесь веками проходили торговые пути, – пояснил Меншиков, и в его голосе вдруг зазвучали лекторские нотки. – Из Ливонии за Чудским озером – в Орешек и Новгород. Сейчас есть и другие дороги, куда южнее и безопаснее, но и эта не забыта. Купцы все так же ездят – и Зубовы не стеснялись откусить побольше от этого пирога.

– И кто-то из этих бедняг, – я кивнул в сторону пленных, которых уводили вдаль по улице, – поверил, что сможет делать то же самое?

– Видите самую суть, ваше сиятельство. Впрочем, как и всегда.

Я промолчал. Дал себе секунду, чтобы переварить – не слова, а тон. Выверенный, ласковый яд – от которого впрочем, имелась и немалая польза. Меншиков был не самым исполнительным и преданным слугой – зато оказался неоценимым источником информации из столицы. Такой, которой порой не располагал даже Белозерский. И в которой я нуждался. Отчаянно – куда больше, чем раньше.

– Как здоровье вашего почтенного батюшки? – поинтересовался я, когда мы отошли подальше и остановились у коновязи рядом с трактиром. – Он не присылал вестей?

– Вашими молитвами. – Меншиков прислонил штуцер к деревянному столбу и щелкнул верхними застежки нагрудника – Ждет не дождется возможности познакомиться с вами лично. А что касается новостей из столицы – государь пока не касался вопросов Пограничья. Никаких заявлений. Даже в прессе тихо – хотя когда такое было? Похоже, у Тайной канцелярии хватает дел.

– Суды?

– В том числе. – Меншиков помедлил, подбирая слова. – И поиски. Младших братьев покойного Федора Борисовича арестовали, но их отец сбежал. Впрочем, уже неважно. Род Годуновых исчезнет – это лишь вопрос времени.

С этим я бы, пожалуй, поспорил. Даже беглый враг опасен – особенно такой опытный и коварный, как Годунов-старший. Опала и исчезновение главы подкосили положение прежде могущественной княжеской семьи – но списывать ее со счетов рано. Уж кто-кто, а я не понаслышке знал, что род существует, пока жив хотя бы один его представитель.

Даже если это бастард.

Пожар в купеческой избе уже догорал – бревна потрескивали и оседали внутрь, выбрасывая столбики искр, и от жара у ближайшего забора скрутились и почернели доски. Солдаты не торопясь таскали ведра из колодца и поливали соседние крыши – скорее для порядка, чем по необходимости. Дома стояли далеко друг от друга, и огонь не перекинулся.

– Какие будут распоряжения, ваше сиятельство?

– Никаких. – Я поправил лацканы пальто и развернулся. – Просто наведите здесь порядок. И дожидайтесь Сокола – поступаете в его распоряжение.

Меншиков на мгновение поджал губы. Едва заметно – но я увидел. Его светлость наверняка полагал, что заслужил нечто большее, чем подчиняться бывшему фельдфебелю с сомнительным прошлым. Однако спорить, конечно же, не стал.

– А вы уезжаете? – спросил он ровным голосом. – Не останетесь отпраздновать? Все-таки конец всей кутерьмы. Победа, если угодно – пусть и не такая яркая, как та, что вы одержали в Елизаветино.

Победа.

Я посмотрел на сизый дым, расползавшийся над крышами Извары. На солдат, которые понемногу стаскивали трофейное оружие в кучу на перекрестке. На рыжую дворнягу – она наконец угомонилась и лежала на боку посреди дороги, вывалив язык. На мартовское небо – серое, низкое, набухшее дождем, который вот-вот пойдет.

– Весьма заманчивое предложение, ваша светлость. – улыбнулся я. – Но, пожалуй, все-таки откажусь – меня ждут дома. А уж с праздником вы, полагаю, прекрасно справитесь и сами.

Глава 2

Я никуда не спешил – в кои-то веки. И в кои-то веки мог позволить себе отправиться в путь в одиночку, без кортежа из пары машин, полных вооруженных до зубов гридней. Не то чтобы моя персона так уж нуждалась в телохранителях, однако я не собирался повторять ошибку отца. И после тайной встречи с Белозерским больше не ездил без сопровождения.

До этого дня. Зубовы мертвы, Годуновы разбиты, их люди – кто в плену, кто разбежался по лесам. Спешить больше некуда и незачем, а значит, можно отправить Аскольда навестить родовое имение, и сесть за руль самому. Прокатиться, дать волю мотору – там, где позволяла дорога. А там, где шоссе после съезда превратилось в размякшую от весенних дождей грунтовку – расслабиться, выдохнуть и катиться уже не торопясь.

Внедорожник, покрытый пылью и грязью по самую крышу, с двумя дырками от пуль на водительской двери и треснувшим задним стеклом, поднялся по холму к Гром-камню. Никто в Отрадном не обратил на него внимания – сейчас такой машиной на Пограничье не удивишь. Половина дружины ездила на трофейных, и каждая вторая была с боевыми отметинами – обычное зрелище.

Только мальчишки, пускавшие кораблики из щепок в ручеек вдоль дороги, проводили меня взглядом – а остальные и вовсе не заметили. Село жило своей жизнью: над крышами из труб поднимался дымок, мужики впятером ковыряли трактор на улице за углом, деловито смоля папиросами, а женщины развешивали ковры на заборах, чтобы как следует вытряхнуть после зимы. И никто не шарахался от звука мотора и не провожал пробитый пулями внедорожник тревожным взглядом, как раньше.

Отрадное привыкло к миру так быстро, будто войны и не было вовсе.

И сюда наконец добрался март – настоящий, живой, а не просто слякоть вдоль дорог с остатками снега. Тайга словно решила отомстить за холодную зиму с упырями, и даже на этой стороне Невы деревья покрывались свежей листвой так яростно, что казалось – лес вспыхнул изнутри зеленым пламенем.

Я спешил домой – но весна оказалась быстрее.

Караульный на въезде в усадьбу – плечистый гридень в кресбулатовой броне поверх камуфляжной куртки – вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал штуцером. Чуть дальше несколько человек дворовых копошились у гаража, но они даже не подняли головы – видимо, приняли меня за посыльного. И только мальчишка лет пятнадцати, тащивший куда-то ведро с водой, не поленился рассмотреть за стеклом внедорожника не кого-нибудь, с самого хозяина Гром-камня. Вытаращил глаза, выронил ведро прямо себе на сапоги и помчался к господскому дому со всех ног.

Докладывать – бабушке или Полине.

Я улыбнулся, но сам направился в сторону гридницы. Что-то подсказывало: сейчас там происходит нечто куда более занятное, чем будничная возня и подготовка к обеду.

И, как и всегда, чутье не подвело: я услышал голоса даже раньше, чем заглушил мотор. Из оружейни, как и всегда, тянуло смазкой, железом и чем-то горелым – то ли канифолью, то ли расплавленным оловом. А может, и свежим сварным швом. Дверь была распахнута настежь, и внутри кто-то отчаянно спорил.

Привычная картина.

Катя стояла на коленях прямо на полу, по локоть в чем-то блестящем и маслянистом, с гаечным ключом в одной руке и тряпкой в другой. Ее волосы, кое-как убранные под косынку, выбились и прилипли ко лбу, а на щеке красовался мазок сажи. Комбинезон покрывали пятна в три слоя – в общем, ее сиятельство вредина буквально воплощала собой суровую практику.

А теория стояла напротив, вцепившись в толстую тетрадь, и тыкала в сторону Кати карандашом с таким остервенением, будто всерьез собиралась перейти от слов к рукоприкладству.

– Вздор! – Воскресенский тряхнул головой так, что едва не потерял очки. – Абсолютный, немыслимый вздор! Контур не может проходить через несущую конструкцию, потому что…

– Может, – перебила Катя, не поднимая головы. – Если его развели по двум каналам и поставили перемычку, как положено.

– Но тогда нагрузка на левый узел…

– Распределится равномерно и будет стабильной. Я же показывала.

Козлиная бородка профессора встопорщилась, очки съехали на кончик носа, и лицо приобрело хорошо знакомое мне выражение возмущенного удивления. Которое у него неизменно появлялось каждый раз, когда четырнадцатилетняя девчонка оказывалась права, а заслуженный профессор Московской Академии наук оказывался… скажем так, слишком уж поспешен в своих суждениях.

Перед ними, прямо на полу оружейни, громоздилось нечто колоссальное. И разобранное до такой степени, что я едва смог узнать волота, из которого не так давно вытащил хозяина… Точнее – то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Торс. Огромный – шире и массивнее Святогора, без рук, без ног, без наплечников и шлема. Пластины брони из кресбулата, снятые с груди и боков, аккуратно разложены вдоль стен. На расстеленном брезенте остались только внутренности: стальные ребра, разобранные на секции, медные перемычки в палец толщиной, какие-то трубки, блоки, узлы… Все это торчало, свисало и переплеталось, и из нутра машины тянуло холодом остывшего металла и чуть сладковатым запахом старой смазки.

Сестра, профессор, древняя машина на полу и я в дверях, не замеченный никем. Прямо как в тот день, когда мы втроем пытались оживить Святогора.

Только на этот раз я не стал ждать – неслышно скользнул вперед и закрыл Кате глаза ладонями.

Она не стала гадать.

– Игорь! – Ключ и тряпка полетели на пол. Катя вывернулась, подскочила и повисла на шее, едва не сбив меня с ног. – Ты вернулся! Давно? Почему не предупредил? Ты…

– Полминуты назад. – Я осторожно шагнул в сторону и усадил ее на верстак – обниматься с перемазанной маслом сестрой и одновременно удерживать равновесие оказалось непросто. – И сразу сюда – даже к бабушке не зашел.

– Доброго дня, друг мой. – Воскресенский снял очки и протер их тряпочкой, которая была разве что немногим чище Катиного передника. – Рад видеть вас целым и невредимым.

– Чего нельзя сказать об этой машине. – Я взглядом указал на полуразобранный торс волота. – Похоже, ему здорово досталось.

– Еще как. – Профессор водрузил очки обратно и посмотрел на меня поверх стекол. – В каком-то смысле вы, Игорь Данилович, совершили невозможное. Или это сделал ваш клинок.

– Вот как? – усмехнулся я. – Раз уж даже вы говорите о невозможном, Дмитрий Михайлович, значит…

– Мне еще не приходилось сталкиваться с подобным. – Воскресенский опустился на корточки и положил ладонь на стальное ребро – бережно, как врач, осматривающий тяжелого больного. – Так что пока могу поделиться лишь предположениями. Чары на вашем фамильном клинке очень древние и чрезвычайно могучие. Они устроены – точнее, были устроены – так, что не просто служили хозяину из рода Костровых, но и принимали его силу…

– Как жив-камень? – вставила Катя, болтая ногами на верстаке.

– Можно сказать и так. Контур в несколько слоев, способный напрямую взаимодействовать с Основой владельца, исключительно устойчив. И чтобы расколоть металл клинка, понадобилась энергия… – Воскресенский замолчал, задумался и пожевал губами. – Боюсь, цифра просто не поддается исчислению.

Я молча улыбнулся. Колоссальной цифра была, вероятно, лишь для местных магов. Зато для Стража наверняка оказалась бы не такой уж и огромной. Я не слишком многое знал об истинной природе первородного пламени, однако Отец всегда говорил, что его могуществу нет предела. Как нет и предельных показателей, которые способен измерить хоть один прибор, когда-либо изобретенный человеком.

– В общем, неудивительно, что волот пострадал не меньше, чем его покойный хозяин, – продолжил Воскресенский. – Сами по себе осколки клинка едва ли могли навредить такой машине даже изнутри, однако энергия, о которой мы говорим, почти уничтожила чары. Просто-напросто стерла! Теперь перед нами чистый лист, который хранит лишь оттиски прежней магии – в лучшем случае.

– Но вы ведь сможете ее восстановить? – Я обошел торс, разглядывая металлические внутренности. – Моей дружине не помешала бы столь… интересная машина.

– Еще какая интересная, – Катя спрыгнула с верстака и подошла. – Смотри, что у него тут.

Она присела и чуть приподнялась одну из пластин брони – из тех немногих, что остались на теле волота. За кресбулатом обнажился каркас – стальные ребра, разбитые на секции, и блоки, которых оказалось заметно больше, чем у Святогора.

Раза в полтора, а то и в два. Медные шины – не провода, а именно шины, широкие и плоские – шли вдоль ребер. Их явно рассчитывали с прицелом на нагрузку, от которой обычные жилы расплавило бы в несколько секунд. Любой волот с его массой, механической мускулатурой и чарами потреблял целое море энергии, но этот определенно был титаном даже среди себе подобных машин – и внутренности имел соответствующие.

Какие-то из них делали недавно – аккуратно, с заводской точностью. А какие-то – сотни лет назад, если не больше. Задолго до появления резьбовых соединений, более-менее современной электрики и прочих достижений местной науки. Я не мог считать себя экспертом в боевых машинах, как Катя, но все же без труда различил за каркасом детали, явно снятые с таежных автоматонов…

Как и те, что вполне могли быть когда-то сделаны и людьми – только не инженерами и кузнецами прошлого века, а варяжскими мастерами, которые успели прикоснуться к наследию Древних. Несмотря на все навороты, глубоко внутри волот Годунова хранил наследие ушедших столетий.

Впрочем, кое-что в конструкцию явно добавили не так давно – слишком уж аккуратными и свежими выглядели сварные швы вокруг силовых модулей. Там, где в самом центре каркаса, на небольшом расстоянии друг от друга расположились два одинаковых углубления. Каждое – размером с кулак, с гладкими стенками и поблескивающими кресбулатом тонкими пальцами фиксаторов.

Вариантов было немного. Точнее – всего один.

– Два жив-камня, – сказал я тихо.

– Верно, друг мой. – Воскресенский похлопал по броне. – В груди этой машины билось два сердца. Не могу даже представить, как вы сумели его одолеть. И уж тем более не могу представить, как кому-то удалось создать подобный магический контур.

Два сердца. Вот, значит, откуда такая мощь и скорость – при том, что годуновский волот был куда выше Святогора и раза в полтора тяжелее. Одного жив-камня на такую махину не хватило бы: чтобы двигать эту гору металла быстро и точно, нужна энергия двух магических аккумуляторов, работающих в паре. И тот, кто это придумал, знал свое дело.

– Это так сложно? – спросил я. – Несколько источников энергии вместо одного… Сама идея буквально лежит на поверхности – если, конечно, не задумываться о стоимости кристаллов.

– И если не задумываться заодно и обо всех проблемах, связанных с их синхронизацией.

Воскресенский покачал головой, и в его взгляде из-за стекол очков прочиталось что-то подозрительно похожее на обвинение в дилетантстве. Которое, надо сказать, было бы вполне оправданным – в таких тонкостях, как чары и нюансы взаимодействия магических кристаллов, я и правда соображал примерно как Жихарь – в столичной женской моде.

– Это не просто соединить проводами два аккумулятора – вроде тех, что стоят под капотом у вашего внедорожника. Нужны не только знания и ранг Мастера – нужно настоящее чутье Одаренного. Нечто большее, чем просто умение плести ровный магический контур. Боюсь, даже я не сумел бы создать подобное. – Профессор снова покосился на распростертое на брезенте механическое тело, и в его голосе прорезались завистливые нотки. – Это не просто машина, Игорь Данилович. Это произведение искусства – в каком-то смысле.

– Вы знаете, кто мог это сделать?

– К сожалению, знаю. – Воскресенский снял очки и снова принялся их протирать – жест, за которым старик обычно прятал неловкость. – Мой ученик. Его сиятельство князь Годунов.

– Федор Борисович? – Я чуть приподнял бровь. – Вот уж не подумал бы, что он обладал такими талантами.

– Что? – Профессор удивленно моргнул, а потом улыбнулся. – Нет-нет, друг мой, речь идет о его отце. И смотрите так удивленно – я уже тогда преподавал в Академии. – Он задумался и добавил чуть тише: – Хотя и был немногим старше своих студентов.

– А Годунов? – Катя запрыгнула обратно на верстак и подтянула ноги. – Он что, правда был?..

– По праву считался самой настоящей звездой на курсе. – Воскресенский произнес это ровно, без восхищения – скорее с той интонацией, с какой врач говорит о пациенте, которого не удалось спасти. – Он никогда не был воякой и знатоком боевых заклинаний, как его сын. Зато истинную природу магии понимал, как никто другой. Ему пророчили научную карьеру – но судьба распорядилась иначе. – Профессор с сожалением вздохнул и убрал очки в карман. – Теперь род Годуновых уничтожен, а его сиятельство Борис Федорович, скорее всего, отправится на виселицу – рано или поздно.

Раздражение кольнуло – коротко и неприятно. Вряд ли старик-профессор испытывал какие-то симпатии к человеку, чей сын признался, что лично убил моего отца – но его слова звучали, как сожаление.

Да, такой талант – потеря для Империи, но Годунов, черт бы его побрал, сам выбрал свой путь. И путь этот привел к войне, смерти и пожарам, от которых до сих пор несло гарью.

– Вот уж не думал, что вас так интересует политика, профессор, – проворчал я.

– Я не настолько оторван от жизни, как может показаться. – Воскресенский чуть склонил голову. – Порой мне интересны и вещи из вашего мира, Игорь Данилович.

– Простите. Не хотел вас обидеть.

– Пустяки. – Профессор махнул рукой, с кряхтением поднялся на ноги и шагнул к верстаку. – И раз уж зашла речь о делах насущных – давайте-ка взглянем.

На холщовой тряпице между гаечным ключом и какой-то деталью от волота Годунова лежал Разлучник. То, что от него осталось. Рукоять – огромная, которую я своим руками переделывал под огромные пальцы Святогора – и рядом с ней – осколки клинка. Аккуратно, один к одному, все: от крупных размером в половину ладони, до совсем крохотных, не больше ногтя.

Кресбулат поблескивал тускло, без привычного серебристого отлива – мертвый металл, потерявший и хозяина, и магию.

– Не могу перестать любоваться, – негромко сказал Воскресенский. – Меч прекрасен – даже сейчас. Тяжелая утрата, друг мой.

– Оружие. – Я провел пальцем по самому крупному осколку, и металл отозвался – едва заметно, на самой границе восприятия. Не мертвый – спящий. – А оружие порой ломается.

– Да. Ломается – и его можно перековать. Да, для этого нужен тот, кто умеет обращаться не только с горном, но и силен в магии. – Профессор посмотрел мне в глаза и улыбнулся. – Но у нас как раз есть такой человек, не правда ли?

Я кивнул. Может, я и правда был не лучшим чароплетом, однако в кузнечном деле и правда кое-что смыслил. Пусть и не как древние мастера-колдуны, которые когда-то сковали Разлучника для одного из моих предков – но уж точно не меньше нынешних.

Вот только…

– Просто соединить осколки не выйдет, – сказал я, разглядывая разложенные куски. – Материала не хватит. Даже если ничего не потерялось и получится ковать в стык…

– Можете добавить кресбулат, если вам угодно, – кивнул Воскресенский. – А мы с Катериной Даниловной позаботимся о том, чтобы сохранить чары. Оттиски еще читаются – и если действовать аккуратно, новый меч примет их не хуже старого.

– И мы сможем придать металлу другую форму?

– Безусловно, друг мой. Если желаете, можете сделать клинок чуть длиннее – как раз под вашу богатырскую руку. Или изменить форму эфеса, чтобы…

– Нет. – Я улыбнулся. – Если уж и правда раздувать горн – я намерен выковать другое оружие.

– Вот как? – удивился Воскресенский. – И это будет?..

Катя подалась вперед, свесив ноги с верстака.

– Молот. – Я посмотрел на осколки, потом на рукоять – и снова на осколки. – Тяжелый боевой молот.