Текст книги ""Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

Соавторы: Елена Шатилова,Александра Власова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 255 (всего у книги 285 страниц)

Глава 26

Я шагнул вперед – без особого намерения или плана, просто чтобы оставить за собой первый ход.

Пара шагов, не больше. Несколько секунд – но и этого хватило, чтобы двор вокруг опустел. Люди чувствовали разрушительную мощь – даже те, кто привык к оружию и магии – и уступали дорогу. Без приказа, без окрика. Бойцы, мои и чужие, отхлынули к стенам, как вода от раскаленного металла. Кто-то юркнул обратно за ворота, кто-то вжался в стену гридницы, и уже через мгновение посреди двора не осталось никого, кроме двух волотов.

Правда, для таких гигантов двор все же оказался тесноватым. Я еще не успел поднять руку, а волот Годунова уже был рядом – куда ближе, чем мне хотелось бы его подпускать. Огромный, черный, в отблесках пламени от горящего сарая. Золотой орнамент на броне отбрасывал хищные блики, и зубастая морда на шлеме скалилась, будто радовалась предстоящей схватке.

Пушка Пальцекрыла взвыла и плюнула заряд. Потом сразу – второй. Я не пытался навредить всерьез, просто прощупывал. Хотел прикинуть, чего стоят доспехи огромной машины, и как она будет двигаться, уходя от атаки.

Волот Годунова не двигался вообще. Стоял, позволяя плазме температурой в пару-тройку тысяч градусов растекаться по пластинам кирасы. Не прозевал – нарочно демонстрировал неуязвимость: броня тускло мерцала, поглощая жар – но оставалась целой.

А потом Годунов рванул вперед. Полторы – нет, скорее две – тонны металла понеслись на меня с такой скоростью, что я едва успел среагировать. Движители под броней взвыли, стальные сапоги проехали по заснеженным камням, но я все же убрал Святогора в сторону. Вовремя – попади мы под эту махину, было бы хуже, чем угодить под поезд.

От атаки в лоб уйти удалось – но в меня уже летел топор.

Я подставил клинок. Грохот, искры – от удара вздрогнул не только доспех волота, но мое тело – все целиком, от ладони до пяток, и на стали осталась зазубрина размером с пару пальцев. Я успел заметить, как чары на лезвии годуновского топора вспыхнули перед ударом – желтоватое, злое свечение, которое на мгновение разогнало тени по всему двору.

Чужая магия не смогла разрубить мое оружие целиком – но покалечила изрядно.

По сравнению с этим мой ответный удар выглядел, пожалуй, смешно. Я крутанулся на месте и выбросил руку – достал Годунова в спину, туда, где броня просто обязана быть слабее и тоньше, чем спереди. Но клинок весом в двадцать с лишним кило лишь беспомощно скользнул по вороненой стали. Там, где прошло лезвие, остался едва заметный след – даже не порез, так, царапина.

Которую я едва не разменял на прямое попадание топором по шлему. Если волот Годунова и был новоделом, то запредельного уровня – соперничать с ним в проворстве и точности движений не смогли бы ни Руевит, ни уж тем более здоровяк-Тринадцатый.

В технологиях Древних, похоже, знал толк не только Катя. Механизмы под черной с золотом броней работали совсем не так, как грубые железки с тульских и ижевских заводов. Ни скрежета, ни хруста непокорного металла – волот Годунова двигался с гладким, почти мелодичным гулом, в котором слышалось наследие совсем другой эпохи. Негромкое пение сочленений, мягкий рокот приводов – будто машина не сражалась, а плясала.

Только пляска ее выходила злой и дерганой. Топоры крутились, как крылья мельницы. Попади хоть один точно в цель, броня Святогора могла и не выдержать. К счастью, по большей части лезвия пока вспарывали воздух – при всей своей силе и проворстве двигался Годунов не слишком изящно.

Сказывались пропорции – совсем не похожие на человеческие. Слишком низкий центр тяжести, слишком широкий торс. В самый раз, чтобы нести наплечники и кирасу – полтонны кресбулата и вороненой стали – но для фехтования такая фигура не годилась. Да и ноги коротковаты – не попляшешь. Годунов полагался на скорость и запредельную мощь, а я отступал и юлил, стараясь использовать всю длину клинка – единственное преимущество.

Не считая ловкости, конечно. Я провел в доспехах Святогора достаточно, чтобы слиться с машиной. Металлическое тело продолжало движения моего собственного – скользило по камням бронированными сапогами, уходило от зачарованных топоров и тут же возвращало удар острием меча. Я кружил, выписывал пируэты, пользуясь каждым отведенным мне метром двора, каждым шагом – то прижимаясь к стене, то отскакивая обратно в сторону ворот.

Правда, Годунова это пока только злило.

Огромный клинок, подаренный Горчаковым, понемногу превращался в побитый со всех сторон огрызок, а я до сих пор не нанес волоту врага ничего серьезнее царапин. Годунов лишился пары украшений, золотую личину на шлеме пересекла полоса от лезвия, похожая на шрам, от которого и без того жуткую зубастую рожу перекосило еще сильнее. Но под орнаментом по-прежнему лежал слой брони, и меч Святогора мог скрести по нему хоть до утра – толку бы не было.

Металл был лишь продолжением человеческой злобы. Годунов терял терпение и уже даже не пытался парировать или выцеливать – просто пер вперед, размахивая топорами. Огромные лезвия с шипением высекали искры из камней под ногами и крушили кладку стен там, где ему удавалось – почти удавалось – загнать меня в угол. Судя по реву из-под вороненой с золотом брони, движители волота работали на пределе и жрали ману из жив-камня с немыслимой скоростью.

Плюс вес доспехов, плюс чары на оружии… Каким бы ни был заряд, Годунов уже должен был потерять силы.

Но не терял. Двигался, как и в самом начале поединка – пусть и неуклюже, но так же мощно и проворно.

А вот я начинал уставать.

Перед глазами не было стрелки со шкалой, как у Сокола в Тринадцатом, но я и без прибора знал, что маны осталось всего ничего. Жив-камень пульсировал все быстрее и короче, как измученное сердце – отдавал последнее, но уже едва мог питать энергией огромное металлическое тело.

Движения моего клинка замедлились, и Годунов почуял. Попер еще злее, загоняя Святогора в угол между стеной гридницы и господским домом. Прошелся топорами по кладке, высекая каменную крошку. Я ушел привычным движением, развернулся, чтобы ответить…

И замер.

Двор и стены крепости вокруг исчезли. Сменились душным и темным нутром машины, в котором от тесных металлических стенок отражался эхом мой собственный хрип. Чары отключились. Лишь на мгновение – но его Годунову хватило.

Когда мир вернулся, огромный черный волот уже был рядом. Топор обрушился на мой клинок – и сталь не выдержала. Меч переломился, как сухая ветка, разбросав осколки во все стороны, а второй удар пришелся в грудь. Святогор осел и врезался наколенником в камни, чудом не свалившись.

– Ну вот и все, ваше сиятельство.

Голос из-под вороненой брони звучал механически, хрипло, с металлической вибрацией – в нем уже не осталось ничего человеческого. Будто против меня и впрямь сражалась машина, а не человек из плоти и крови.

– Славная история князя Кострова закончится здесь.

Удар. Топор прочертил в воздухе сияющий полукруг, снес наплечник и срезал кусок пластины с кирасы, высекая сноп искр и опрокидывая меня на спину. Я попытался подняться – и снова получил. На этот раз ногой: тяжеленный бронированный сапог врезался в бок, и Святогор рухнул шлемом в камни, разом теряя весь обзор.

Теперь я не видел ничего, кроме мостовой – только чувствовал, как она вздрагивает подо мной с каждым шагом волота Годунова. Звон, лязг, грохот.

Так ступает смерть.

Чары заботливо переключились на вид сверху. Видимо, чтобы я успел увидеть собственную гибель с высоты птичьего полета. Тринадцатый подался вперед, чтобы помочь – Сокол наверняка уже успел пожалеть, что оставил меня один на один с машиной почти вдвое больше Святогора. Аскольд, распахнув рот в беззвучном крике, бросился вперед – но дядя поймал его, обхватил и держал, не давая вырваться.

Правильно. Парень бы все равно не успел.

– Отлично. – Годунов навис надо мной, занося оба топора одновременно. Прорези шлема полхнули магическим огнем, а зубастая морда оскалилась, будто живая. – Убил отца – а теперь прикончу и сына!

Мир остановился.

Искры повисли в воздухе – оранжевые, неподвижные, будто светляки, приколотые к полотну полумрака. Пуля – кто-то все-таки выстрелил – неторопливо ползла через двор, медленно вращаясь и оставляя за собой крохтные горячие искры. Дым от пожаров застыл рваными лохмотьями, скрывая лица гридней у стен – раскрытые рты, и побелевшие от ужаса глаза.

Перстень, подаренный императором, сработал даже под броней Святогора. Даруя мгновения – а вместе с ними и жизнь.

Я уперся стальными ладонями и попытался подняться, но тело не слушалось. Жив-камень едва теплился в груди, в глазах плыло – я будто сквозь туман видел, как топоры Годунова опускаются к моей спине. Медленно, неуклюже, но увернуться я все равно не мог – не хватало мощности.

– Вырубай лишнее, железяка, – прохрипел я. – Всю энергию – в движители!

Не знаю, делал ли так кто из Костровых. Но Святогор послушал – и разом отключил три четверти своих магических умений. Черный с золотым волот и двор вокруг померкли, сжавшись до двух узких прорезей в шлеме. Ни обзора, ни подсветки, ни чутья – только слепая мертвая броня вокруг.

Зато металлическое тело снова меня слушалось.

Я перекатился в сторону, уходя от удара – тяжело, со скрежетом, и топоры со звоном врезались в камень. Святогор поднялся на одно колено, и стальная рука скользнула по бедру – туда, где на броне висели ножны. Я не видел ничего, но и не нуждался в зрении – чего сложного в том, чтобы найти на ощупь собственную ногу?

Металлические пальцы стиснули рукоять. Тоже огромную, втрое длиннее, чем раньше – как раз под ладонь волота. Разлучник вспыхнул, забирая остатки маны отовсюду, где мог дотянуться. Из жив-камня, из Основы, из самого воздуха – первородное пламя засияло на лезвии, и даже сквозь узкие прорези шлема я увидел его свет. Для волота фамильный клинок был не больше кинжала, но так даже лучше – удобнее орудовать в ближнем бою, когда между тобой и врагом не осталось ничего, кроме брони.

Я не видел Годунова, зато собственное тело чувствовал как надо – и не промахнулся.

Клинок Разлучника со скрежетом скользнул по вороненой стали, нащупывая слабое место – щель, трещину, стык между пластинами – что угодно. И когда оно, наконец, нашлось – с сердитым воем ушел под доспех волота по самую рукоять.

Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя – но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.

Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что-то мягкое и податливое.

И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом – и все стихло.

Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.

– Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. – проревел я.

И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, – но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто-напросто задохнусь.

Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом – на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали – возиться с механизмом уже не осталось сил.

И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул – глубоко, полной грудью – и мир вокруг снова обрел цвет и объем.

Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела – своих и чужих – у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно – мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом – Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что-нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.

За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел – волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться – раз уж все равно попался.

– Что будешь с ним делать? – Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей-то брошенный плащ. И хищно оскалился. – Повесишь?

– С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там – чтобы все видели. – Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. – Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.

Дядя не ответил – наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом – навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых – работы хватит на пару дней.

Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.

Кто-то курил, присев на камни у стены. Кто-то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса – обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней – но шел.

Начинало светать.

– Ну и ночка. – Аскольд вытер пот со лба рукавом. – Сейчас бы медовухи…

– Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! – Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И, улыбнувшись, добавил: – Однако препятствовать не буду.

Глава 27

Дверь скрипнула. Тоскливо, протяжно – петлям уже не помогали ни смазка, ни защитные чары. С каждым днем магия Тайги становилась все сильнее, и здесь, в сотне с лишним километров от Пограничья, это ощущалось особенно – сам воздух пах иначе. Небо и лес вокруг застыли, будто перед грозой – только гроза никак не могла разразиться и висела над верхушками деревьев тяжелой немой угрозой, от которой закладывало уши и ныли остатки зубов.

Все изменилось – снова – и теперь даже самые простые механизмы отказывались работать и хрустели, как дряхлые суставы.

А уж об этом старик знал не понаслышке. Когда-то могучее тело, верой и правдой прослужившее ему полтора с лишним века, обветшало и истаскалось. Не постепенно, а вдруг, словно просто закончились отведенные природой и магией силы. Колени опухли, в спине что-то щелкало при каждом шаге, а левая рука почти перестала слушаться и висела вдоль тела неподвижной плетью.

Старик не жаловался – знал, что однажды придется расплачиваться за все подарки Тайги. И смерть его не страшила. Когда доживаешь на свете уже второй положенный человеку срок, страх умереть становится чем-то давно забытым. И куда сильнее усталое сердце тревожилось не за себя, а за остальных.

Ведь Тайга не станет разбирваться, кто сколько задолжал.

Старик вздохнул и неторопливо застучал клюкой по мосту, ведущему от двух огромных сосен к третьей. Доски под ногами были крепкими – несколько лет назад он сам выбирал каждую и оплетал защитными чарами. Но веревочные борта заиндевели и поскрипывали на ветру, и вся конструкция чуть покачивалась, будто уговаривая не спешить.

Не пройдя и половины пути, старик остановился. Оперся на клюку и осторожно склонился над затянутой туманом пропастью.

Там, в сотне с лишним метров внизу, у корней деревьев, что-то шевелилось. Загон для змиуланов – частокол, обмотанный по верху ржавыми цепями, – уже едва удерживал тварей. Самый крупный – бурый, с гребнем вдоль хребта, рычал на остальных, мотая тяжелой головой. А потом вдруг ударил по бревнам сначала хвостом, потом грудью – и те не выдержали и расступились. Между соснами эхом прокатился победный рев, и через несколько мгновений ящер рванул прочь, с хрустом ломая молодые деревца.

И Старик точно знал, что еще несколько тварей с тоской смотрят вслед.

Они тоже уйдут. Может, не сегодня, не завтра и не через неделю – но уже скоро. Тайга всегда забирает свое, и уж если ей понадобились огромные огнедышащие воины, чтобы встать на пути у темных тварей – она их непременно получит.

И люди останутся без змиуланов.

Старик скользнул взглядом вверх по стволу сосны напротив и отыскал дозорного. Его укрытие напоминало огромное гнездо, прилепившееся к стволу могучего дерева – только такого размера, что там без труда поместился человек. Фигура в плаще и капюшоне высунулась наружу, прицелилась – в серой дымке тускло блеснул металл фузеи – но стрелять, конечно же, не стала. Только проводила стволом ящера, уходящего прочь сквозь туман.

Ворон проявил благоразумие – после возвращения из плена он делал это куда чаще, чем прежде. То ли решил поберечь порох и драгоценные зачарованные пули, то ли не хотел пугать остальных змиуланов. А может, как и сам старик, давно сообразил, что ничего уже не изменить.

Время, отведенное людям Тайгой, заканчивалось.

Старик обвел взглядом жилища на деревьях. Одни примостились среди огромных ветвей или протягивали бревенчатые стены от одного дерева к другому, застыв над туманной бездной. Другие были выдолблены прямо в стволах самых толстых и древних сосен – там, где дерево выгнило изнутри и оставило место для очага и пары-тройки комнатушек, отделенных друг от друга тонкими стенками, сплетенными из веток.

Хвоя, дерево, смола, немного ветхой ткани – и все. Железа и так почти не осталось, и его приходилось тратить только на оружие и снаряжение.

Из некоторых домов еще тянулся дымок, и в окошках подрагивали огоньки, но большинство теперь пустовало. Раньше здесь жили почти двести человек – а теперь не осталось и сотни. Болезни и когти тварей каждую неделю собирали свою жатву. Тайга всегда умела быть беспощадной, но теперь, похоже, решила, что людям – незваным гостям с далекого Пограничья – пора убраться восвояси подобру-поздорову.

Или умереть – всем до единого.

Подул ветер, и старик, поежившись запахнул тулуп. Было холодно и зябко, хоть весна уже и заявила свои права, а снег внизу почти целиком растаял. Мосты между деревьями еще белели инеем, но с хвои уже третью неделю капало, и где-то далеко внизу журчал ручей – пробивался сквозь прошлогодний лед к свету, которого здесь, в вечном полумраке Тайги, отродясь не бывало.

И вместе с липкими ледяными пальцами ветра под одежду забиралась мысль, которую, как и прежде, хотелось отогнать, – но на этот раз почему-то не получалось.

Похоже, настало время уходить. Не старику – ему уже слишком поздно. Всем остальным – мужчинам, женщинам, младенцем, подросткам… Его детям, внукам и правнукам, родным и названным. Всем, кого он с младенчества учил держаться подальше от Пограничья и опасных соблазнов мира людей. Учил не просто выживать в Тайге, а дышать ею, самому становиться частью древнего леса, насквозь пропитанного мощью стихий.

Но все однажды заканчивается. И раз уж суровая мать начала трясти и переворачивать колыбель – настало время ее покинуть.

Старик прикрыл глаза и потянулся сквозь Тайгу. Его разум покинул слабое и дряхлое тело и уже без этой обузы легко помчался над деревьями в сторону далекой Невы. Так далеко, как не умел никто другой – мимо болот, через бурелом, над замерзшими ручьями и исчезнувшими руинами, которые Тайга давно поглотила и спрятала в своих могучих корнях.

За рекой старик остановился. Замер, прислушиваясь – как охотник замирает на границе леса, прежде чем сделать шаг. И потянулся дальше, выискивая среди чужого тепла и чужих огней одну-единственную знакомую искорку.

И нашел. Крохотную, далекую – но такую же яркую, как прежде. Осторожно накрыл ее, будто прикрывая от ледяного ветра Тайги огромными ладонями – и только потом позвал.

– Галка, внученька, – прошептал старик одними губами. – Возвращайся домой. Пора, родименькая. Совсем без тебя дедушке плохо стало.

Валерий Пылаев
Молот Пограничья. Книга VII

Глава 1

Извара продолжала огрызаться.

Уже беспомощно, вяло, на последнем издыхании – но все так же сердито, как и в начале. Где-то левее, за низкими крышами домов, сухо треснули два выстрела, потом еще один – и в ответ издалека тут же загрохотала картечница. Не знаю, что там насчет бойцов и Одаренных командиров – патронов у местных гридней, вольников, «черных» и еще Матерь знает кого пока хватало.

Над улицей между заборами тянулся рыжеватый пороховой дым, перемешанный с дымом погуще и погорше – чуть в стороне за деревьями в чьем-то саду горела то ли изба, то ли амбар, и пламя лениво лизало почерневшие стропила, не торопясь ни гаснуть, ни набирать силу, чтобы сожрать многострадальное здание целиком. Ветер понемногу относил гарь на северо-запад, в сторону леса, но в горле все равно першило.

Извара огрызалась – но здесь, похоже, сражаться было уже не с кем. Я погасил огонь на ладони, но совсем уж расслабляться не стал – шагал не по середине дороги, а поближе к заборам, чтобы ненароком не поймать шальную пулю – и на всякий случай оглядывался по сторонам.

Дома, голые деревья и жирная каша из грязи и прошлогодней травы по обочинам дорог – больше ничего. Снега почти не осталось, только в канавах и под заборами жались серые ноздреватые огрызки, доживавшие последние дни.

Прямо как местная… нет, дружиной я бы это уже не назвал – скорее бестолковое ополчение, наспех собранное из абы кого. Мои гридни и солдаты из Орешка наступали по всем улицам, зажимая последние очаги сопротивления. Кто-то шел налегке – в расстегнутых шинелях, со штуцерами наперевес. Кто-то громыхал тяжелыми доспехами из кресбулата и стали, от которых пули отскакивали, высекая искры.

Двое бойцов тащили раненого к телеге, стоявшей поодаль – тот ругался сквозь зубы, зажимая предплечье тряпкой, уже побуревшей от крови. Справа у колодца рыжая дворняга заливалась лаем и носилась кругами, где-то за домами протяжно ржала лошадь, и истошно орали куры, рассыпавшиеся из разбитого курятника по грязной улице.

Обычная картина – последние недели я видел такое чуть ли не каждый день.

– Ваше сиятельство!

Не успел я сделать и десяти шагов, как из-за угла ближайшего дома выскочил Меншиков – со штуцером в руках и в такой броне, что я даже на мгновение остановился, чтобы получше рассмотреть.

Ничуть не хуже той, что я в свое время снял после боя со среднего из братьев Зубовых. Кресбулат, сталь и еще какой-то металл. Блестящий и гладкий, благородного темно-серого отлива, с тусклым золотым тиснением на нагрудных пластинах – герб рода, едва различимый под слоем грязи и пороховой копоти.

Тяжелые наплечники были чуть великоваты, явно делались под человека пошире, зато добавляли долговязой фигуре Меншикова если не мощи, то хотя бы солидности. Защитные контуры мерцали по швам доспеха тонкими нитками голубоватого света – явно работа коллег Воскресенского по московской Академии. А может, и кого-то покруче. Судя по ковке, броня была родом еще из тех времен, когда предки столичных князей ходили в бой лично.

Не новодел с фабрики – наследие рода, и носили его по праву.

Светлые и не по уставу длинные волосы Меншикова были взъерошены и слиплись от пота, а на левой щеке красовалась ссадина – уже подсохшая. Судя по копоти и свежим отметинам от пуль и клинков на доспехах, его светлость не только командовал ударной группой, но и успел поучаствовать в бою лично.

Надо отдать должное – справлялся Меншиков неплохо. Ничуть не хуже Рахметова, а порой и лучше, компенсируя нехватку опыта и осторожности умением поднять солдат на штурм и выдать кавалерийский наскок в нужный момент. Видимо, работа в крепости Боровика пошла его светлости на пользу, а уж за боевые задачи он взялся с таким энтузиазмом, что от врага только перья летели.

Мы выкуривали остатки годуновского и зубовского воинства из деревень и хуторов, находили в лесах, гнали на запад – дальше и дальше от Елизаветино и Гатчины. Сносили разрозненные отряды, потерявшие и командиров, и смысл сопротивления. Одни сдавались без боя, стоило показать им издалека знамя с гербом рода Костровых, другие разбегались ночами, бросая оружие, телеги и машины с пробитыми колесами. Третьи огрызались до последнего, но потом все равно отступали, клочок за клочком отдавая мне остатки зубовской вотчины.

И их мы, наконец, настигли здесь, в Изваре – а отсюда бежать было уже некуда.

– Докладывай. – Я поднял ворот пальто. – Много еще осталось?

– Село почти наше, Игорь Данилович. – Меншиков махнул рукой в сторону дыма. – Три четверти уже вычистили. Убитых у нас нет, раненых – четверо, все легкие. Но там за перекрестком крепко засели, собаки такие, – он поморщился, – не выкурить. Картечница лупит, как заведенная, а маны – кот наплакал.

– В господской усадьбе?

– Никак нет, ее мы еще в обед взяли. – Меншиков кровожадно усмехнулся – видимо, та часть штурма Извары понравилась ему куда больше, чем ловля одиноких стрелков по чердакам и подвалам. – А эти забаррикадировались в доме. Здоровенная купеческая изба, два этажа, из каждого окна по штуцеру торчит, а бревна толстенные – никакой пулей не прошибешь. И не подойти, получается – уже два раза пробовали!

Судя по недовольной физиономии, Меншикову очень не хотелось признавать, что ему, Одаренному наследнику древнего рода, не под силу справиться с какой-то кучкой головорезов, засевших за стенами самого обычного сельского домишки, хоть и построенного на совесть. Но, к счастью, на этот раз гордыня проиграла здравому смыслу, и за помощью его светлость все же обратился.

– Понял. – Я улыбнулся и покрутил головой из стороны в сторону, разминая шею. – Показывай.

– Пожалуйте за мной, ваше сиятельство.

Меншиков пригласил меня чуть картинным почтительным жестом, но шагал рядом и сбоку. Как равный – не за спиной и не впереди.

Не подобострастие – этикет. Выверенный ровно настолько, чтобы обращение по титулу не звучало издевательством, а простота не казалась фамильярностью. Его светлость не выслуживался – скорее грамотно инвестировал свои манеры и таланты в будущее рода Меншиковых.

После победы у меня стало куда больше друзей – или тех, кто отчаянно хотел ими казаться. Не то чтобы к Гром-камню выстроилась очередь из автомобилей с дарами, но многие столичные фамилии весьма непрозрачно намекали, что желают наладить контакт с Пограничьем. Или предоставить своих людей для исследования Тайги. Или профинансировать очередной мой безумный прожект.

Или – что случалось куда чаще – породниться. Порой с деловыми документами присылали дочерей, и княжны и юные дочери графов пускали в ход оружие пострашнее револьверов, штуцеров и боевых заклинаний.

Наверное, поэтому я и предпочитал большую часть времени проводить в затянувшемся походе на запад.

Мы прошли мимо бойцов, перезаряжавших штуцера за углом каменного храма – небольшого, беленого, с покосившимся куполом. Дела у них и правда шли не очень: один из солдат сидел прямо на земле, привалившись спиной к стене, а второй бинтовал ему ногу чуть выше колена. Бедняга раненый шипел сквозь зубы, но, завидев меня, тут же смолк.

Дальше, за поворотом, открылся перекресток. Купеческий дом стоял на другой стороне – в полусотне шагов от дороги. Двухэтажный, из потемневших от времени толстых бревен, с наспех заколоченными окнами на втором этаже и крыльцом, заваленным мешками с песком. Картечницы я не увидел – дым был слишком густым, но она наверняка еще работала – иначе наши уже давно подошли бы и выкурили врагов наружу.

Но пока им подойти не давали. Перед домом, метрах в пятнадцати лежала на боку перевернутая телега, за которой укрылись двое солдат в шинелях. Размякшая земля вокруг них была усыпана гильзами и деревянной щепой. Парни явно застряли там уже давно – и не могли даже поднять головы. Стоило одному из них пошевелиться, и окна купеческой избы за серой завесой дыма тут же начинало грохотать.

– Поможете, ваше сиятельство? – осторожно поинтересовался Меншиков. – Мы бы сами, но…

Я молча кивнул и прикрыл глаза. Потянулся к Основе, и она откликнулась мгновенно – раскаленный поток, послушный и ровный, как пламя в горне кузницы. Первый ранг давно перестал быть потолком – скорее привычным рабочим инструментом, который ложился в ладонь так же естественно и легко, как рукоять меча.

– Доброго дня, судари! С вами говорит князь Игорь Костров!

Мой голос прокатился по перекрестку, ударил в стены домов и вернулся эхом – немногим тише зычного рева Святогора, усиленного чарами. Я сам не заметил, как влил в него ману. Немного, но вполне достаточно, чтобы превратить хрупкие голосовые связки в некое подобие мощного динамика.

– Полагаю, вам известно, кто я такой и на что способен. Даю последнюю возможность сложить оружие и сдаться. Слово аристократа – вам сохранят жизнь!

На секунду или две над улицей повисла тишина – только где-то за домами все еще лаяла та же дворняга – или другая, поди разбери.

А потом ударила картечница. Очередь хлестнул из окна на втором этаже, пули взрыли штукатурку на стене храма в метре над моей головой, и на плечи посыпалась белая крошка.

– Что ж. – Я стряхнул пыль с пальто. – Они сами выбрали. Внутри нет гражданских?

– Исключено. – Меншиков покачал головой. – Действуйте, Игорь Данилович.

Инферно – заклинание не для узких улиц. Не для жилых кварталов, не для сельских перекрестков, где за стенами могут быть люди. Но раз уж его светлость так уверен, что мы не зацепим никого из местных – к чему размениваться на мелочи?

Я выдохнул – и выпустил Огонь.

Не Факел, не Красную Плеть – сплошную волну пламени, которая хлынула в окна купеческого дома. Разом со всех сторон, будто изба втянула в себя раскаленный воздух. Остатки стекол лопнули с хрустальным звоном, мешки на крыльце вспыхнули, а из щелей между бревнами вырвались оранжевые языки. Потом крыша чуть приподнялась – и обрушилась внутрь, выплюнув столб искр в серое небо.

Картечница замолчала – да из штуцеров стрелять больше было некому. И не прошло и нескольких мгновений, как из-за забора, метрах в сорока от горящего дома, полезли люди. Семеро – грязные, закопченные, уже с пустыми руками, поднятыми над головами. Не «черные» – то ли вольники, то ли кто-то из остатков зубовской дружины. Солдаты уже бежали к ним со всех сторон – кто-то с веревкой, кто-то просто с кулаками.

– Не калечить! – рявкнул я. – Вязать и в сторону.

Меншиков стоял рядом, сложив руки на кирасе фамильного доспеха, и смотрел на догоравший дом. Без всякого сочувствия – скорее во взгляде читалась легкая досада. И зависть – что самому ему заклинания первого ранга пока еще под силу.