Текст книги ""Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

Соавторы: Елена Шатилова,Александра Власова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 248 (всего у книги 285 страниц)

– Упыри, – подсказал я.

– И не только они. – Воскресенский поднял палец. – Все, что нарушает равновесие. Упыри – самая очевидная из угроз, да. Но есть и другие – полагаю, с ними вам уже приходилось встречаться. Тайга это чувствует и реагирует: поднимает фон, накачивает энергией живых тварей – их магия и тела становятся сильнее. Иммунный ответ, если хотите. Организм бросает все ресурсы на борьбу с заразой.

– Но упыри – это… симптом, – медленно проговорил я, подбирая подходящие слова. – Симптом, а не причина. Они поднимаются из-за того, что аспект Смерти стал сильнее. А он стал сильнее потому, что…

– Потому что где-то в Тайге скрыт колоссальный источник магии, – закончил за меня Воскресенский. – И этот источник становится мощнее. Или просто теряет стабильность. Я пока не знаю, что именно происходит, но направление очевидно: фон растет с севера. И чем дальше от крепости – тем выше показания. Уверен, Иван Арнольдович подтвердит, когда вернется.

– Источник стал мощнее, – повторила Ковалевская. – Значит, и твари будут расти дальше?

– Безусловно!

Воскресенский хлопнул себя по карману, но блокнота там не оказалось. Потом огляделся, схватил со стола первый попавшийся клочок бумаги и огрызок карандаша и принялся что-то чертить – быстро, размашисто.

– Если мы примем гипотезу иммунитета – назовем ее так для простоты – то рост тварей будет продолжаться до тех пор, пока Тайга не сочтет, что угрозы больше нет. Или пока не иссякнет ресурс – но мы не знаем, что это вообще такое и есть ли у него предел. Однако…

Воскресенский вдруг резко замолчал на полуслове и уставился в свои письмена, нахмурившись. Потом поднял глаза – и впервые за весь разговор я увидел в них не азарт, а тревогу.

– Понять, что происходит, – несложно, – тихо сказал он. – И вы правы, друг мой: гораздо важнее узнать – почему. Какова первопричина. Что изменилось – почему источник на севере вдруг стал набирать силу именно сейчас, а не десять лет назад, не сто?.. Боюсь, это нам только предстоит выяснить.

На эту тему у меня уже давно имелись догадки, но озвучивать их вслух я не спешил. Вряд ли профессора устроило бы объяснение в духе «все случилось оттого, что пара князей имела глупость зайти за какие-то там рубежные камни, хотя один бродячий колдун предупреждал, что этого делать не стоит».

– А пока, – продолжил Воскресенский, снова повернувшись ко мне, – я бы рекомендовал усилить патрули вокруг крепости. И вокруг Отрадного – тоже. Если твари продолжат расти с такой скоростью, то через несколько месяцев вам потребуется что-то посерьезнее штуцеров и ружей.

– Может быть. Этим я в любом случае собирался заняться. – Я сложил руки на груди. – Но не беспокойтесь. Так или иначе, мои люди смогут вас защитить.

Воскресенский протяжно вздохнул, нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого снова потянулся к тетради и принялся листать, бормоча себе под нос что-то о корреляции фона и биомассы. Разговор, судя по всему, плавно превращался из этакого импровизированного симпозиума в лекцию, и мешать господам ученым я не собирался.

Ковалевския тем временем выудила откуда-то вторую тетрадь и уже вовсю записывала, время от времени поглядывая на профессора – похоже, конспектировала его мысли, чтобы не упустить что-то важное. Перо скрипело по бумаге. Маяк в углу мерцал ровным голубоватым светом.

И вдруг перестал. Мерцание сбилось – раз, другой – и жив-камень на штативе вспыхнул ярко-синим. Потом погас – и снова засиял. Два коротких всполоха, один длинный. Два коротких, один длинный – четкий, настойчивый ритм.

Явно не случайный.

– Что это? – Я подался вперед. – Тревога?

Ковалевская подняла голову от тетради и нахмурилась.

– Два коротких, длинный, – произнесла она одними губами. И уже вслух. – Не совсем. Это означает, что Иван Арнольдович заметил что-то необычное. Не угрозу, но…

– Что-то, о чем нужно сообщить? – догадался я.

– Именно, – вместо Ковалевской вдруг ответил сам профессор. – Прикажете отправить машину?

Значит, все-таки не тревога… И Рахметову, и Борменталю не занимать мужества, однако вряд ли хоть один из них стал бы стесняться обратиться за помощью, будь она по-настоящему нужна. Значит…

– Машину, пожалуй, нет. Но я бы все же хотел узнать, что там. – Я вновь взглянул на мерцающий в углу маяк. – Скажите, Дмитрий Иванович… А вы могли бы помочь мне связаться с алтарем в Гром-камне отсюда?

– С алтарем? – Воскресенский прищурился. – Вы хотите заглянуть и посмотреть, что творится на Подкове? Хм… Технически это возможно. Маяк здесь и маяк на Подкове связаны контуром Ивана Арнольдовича. Алтарь в Гром-камне – ваш личный канал. Если я сумею связать их – вы сможете использовать оба маяка как единую цепь. Сигнал пойдет отсюда до Гром-камня, оттуда – обратно к вам, но уже с наложением…

– Полагаю, подробности мне нужны. – Я мягко прервал размышления профессора, которые грозились растянуться до очередной лекции. – Просто скажите – да или нет?

– Да. – Воскресенский нахмурился, кивнул и решительно шагнул к маяку. – Определенно – да.

Он колдовал минут пять – может, семь. Я стоял рядом и скорее чувствовал, чем видел, как руки профессора плетут что-то тонкое, почти невидимое – чары. Жив-камень пульсировал в такт потокам магии, отбрасывая на стены причудливые тени – и вдруг засиял ровным голубоватым светом.

– Готово. – Воскресенский отступил на шаг и вытер лоб рукавом. На его лице проступила усталость – похоже, такая работа вытягивала из резерва не меньше сил, чем сражение. – Действуйте, друг мой. Но предупреждаю: сигнал нестабилен. Фон давит со всех сторон – вас будет сносить. Удержать картинку сможет только сильный маг.

Видимо, я уже мог таковым считаться. Когда мои пальцы коснулись маяка, алтарь в господском доме откликнулся мгновенно – сразу, будто я стоял с ним рядом – и лаборатория вокруг исчезла. На долю секунды я увидел подземелье: кладку стены, постамент, оранжево-алое мерцание жив-камня – родной, привычный свет, от которого в груди потеплело.

Потом – рывок в никуда, по ниточке контура, сквозь помехи и шум фона, который давил, как тесный пиджак на приеме у государя. Я не летел над Тайгой, как обычно, а одним прыжком махнул на сорок с лишним километров, и не привыкшие к такому чары алтаря недовольно огрызались. Картинка мигала, расплывалась, собиралась снова – но я держал.

Пока наконец не увидел Подкову. Лагерь сверху – палатки, костры, фигурки людей. Рахметова у подросшего снежного вала с северной стороны, двух солдат на ветвях дуба. Один возился с затвором «Холланда», а второй прижимал к глазам бинокль, явно пытаясь разглядеть что-то на южном склоне Подковы.

В самом лагере все было споко. А вот внизу…

Между деревьями в четырех-пяти сотнях метров от гребня что-то мелькнуло. Спустившись туда, я заметил машину. Внедорожник – темно-зеленый, с широченными колесами и лебедкой на бампере – стоял на среди молодых елочек капотом к лагерю.

А рядом – люди. Четверо… нет, пятеро – еще один сидел на подножке сбоку. Знаков отличия я не разглядел – только одежду. Валенки, меховые шапки и длиннополые зимние куртки – у всех одинаковые, черные.

Не солдаты. И не вольные искатели – те на таких машинах не ездят, да и не забираются так далеко в Тайгу, особенно зимой. Для нападения – слишком мало. Для охоты – слишком уж близко к чужому лагерю. Для случайной встречи – слишком хорошо подготовлены.

Разведка. Пока еще не ударный отряд, но явный знак того, что моя вылазка на север не осталась в тайне.

Картинка дрогнула, поплыла – и я вывалился из Тайги обратно в лабораторию. Камень в маяке едва светился, но мне пришлось не лучше. Голова гудела, во рту пересохло, а руки чуть подрагивали. И не от холода – от выгоревшей маны. Всего-то минута, может полторы – а выжало, как хорошая драка.

– Ну? – Ковалевская осторожно взяла меня за локоть. – Что там, ваше сиятельство?

Особых поводов для беспокойства я пока не видел. Вряд ли Зубов или еще Матерь знает кто из его столичной шайки мог незаметно согнать на Пограничье целую армию – это наверняка бы заметили и разведчики Сокола, и Галка, и вообще кто угодно. Мимо них могла просочиться разве что небольшая группа – но такая Рахметову с Борменталем не страшна. Валы из снега, наблюдательный пункт на дубе, двое Одаренных, «Холланд» и пятнадцать штыков. Не самая грозная сила, но вполне достаточно, чтобы лагерь мог спать спокойно.

Хотя бы ближайшие несколько дней.

– Пока – ничего. – Я помассировал пальцами виски. – Но нужно передать на Подкову, чтобы смотрели в оба. Работайте, Софья Васильевна.

Раз уж мы пока не собирались бить тревогу и мчаться с подкреплением, делать мне здесь больше было нечего. Я кивнул господам ученым, прошагал через склад, по пути накрыв спящего Гуся сползшей на пол шинелью, и вышел из избы.

Морозный воздух ударил в лицо. После душной лаборатории он бодрил не хуже ведра ледяной воды, и я вдохнул полной грудью, позволяя холоду наполнить легкие. И заодно выстудить из головы все лишнее.

Наверняка еще до весны нам придется не раз поохотиться на могучих тварей с аспектами, но пока лес вокруг не таил ни беды, ни даже бытовых неприятностей. Крепость жила обычной жизнью, и ничего здесь не говорило о том, что Тайга потихоньку отращивает зубы.

– Ваше сиятельство.

Жихарь появился неожиданно. Не подошел, а будто вынурнул прямо из сугроба у стены избы. И лицо у него было… нет, не то чтобы встревоженное. Скорее с тем самым выражение, которое обычно появляется, когда новости не из плохих, но и назвать их хорошими тоже не получается.

– Машина из Отрадного пришла. Говорят, Полине Даниловне его сиятельство граф Орлов утром звонил. – Жихарь сдвинул шапку на затылок. – Очень просил вас пожаловать. И поскорее.

Глава 14

Дорогу изрядно замело, но до Орешка мы все равно добрались часа за полтора, не больше. Аскольд уже успел набраться то ли умения, то ли просто самоуверенности, и даже по кое-как раскатанному грузовиками снегу машина шла бодро. Километров семьдесят в час, а где-то и все девяносто – почти предел для внедорожника.

Может, поэтому Аскольд и вел молча – сосредоточенно, крепко сжимая руль обеими руками, не позволяя себе обычных вольностей. С тех пор, как мальчишка оклемался после поглощения аспекта на Подкове, он изменился, будто вдруг начал взрослеть по-настоящему. Худое лицо потяжелело, скулы обозначились резче, пух на щеках и подбородке стал чуть темнее, и даже во взгляде то и дело мелькало что-то отцовское – суровое, увесистое, как ледяные глыбы у берега Невы.

Четвертый ранг ему шел – во всех смыслах. Однако магия не только давала силу – она умела и спрашивать. И вместе с новыми способностями приходили и вопросы, на которые Аскольд пока не мог ответить сам. Но и у меня интересоваться не спешил – так что за всю дорогу мы едва ли перекинулись парой слов.

Орешек показался из-за поворота – сначала колокольня, потом крыши и дым из труб. Крепость на острове пряталась за домами, но, как и всегда, несла свою службу на границе человеческого мира и Тайги. Город мог спать спокойно – и так же спокойно просыпался и жил своей жизнью: по улицам размеренно ползли грузовики и телеги, кто-то возился у дороги, очищая снег с тротуаров, а мальчишки висели на заборах, провожая нас взглядом.

Все как обычно – и оттого звук, который вдруг прорвался сквозь тарахтение мотора, показался таким неуместным.

Выстрелы. Два, потом еще один – глухие, далекие, но отчетливые. Не из крепости – где-то в городе. То ли на набережной за Таежным приказом, то ли еще ближе – у ратуши.

– Смотрите! – Аскольд подался вперед так, что едва не упустил руль. – Видите, Игорь Данилович?

В сером зимнем небе что-то падало, оставляя за собой след с проблесками огня. Большое, крылатое и сияющее так, что глазам на мгновение стало больно, будто я взглянул на солнце. Неведомая тварь кувыркалась в воздухе и стремительно теряла высоту.

Рассмотреть я ее толком не успел: искрящийся силуэт рухнул на крышу дома впереди, и во все стороны полетели ошметки дранки. Раздался грохот, треск дерева, звон стекла и сразу за ними – крик. Не один – целый хор: несколько голосов кричали так громко, что слышно было даже в машине с полусотни шагов.

– Давай туда! – рявкнул я. – Быстрее!

Аскольда не пришлось просить дважды. Внедорожник повело на обледенелой мостовой, но парень справился – вывернул, и мы остановились у обочины. Я выскочил, не дожидаясь, пока заглохнет мотор, и побежал на звук.

Тварь упала на дом. Двухэтажный, бревенчатый, с заснеженной крышей, под которой теперь копошилось что-то огромное и яркое. Покрытая дранкой кровля провалилась по центру, стропила торчали во все стороны, как сломанные ребра. Золотистое свечение пробивалось сквозь дыру, и кто-то на улице уже вопил:

– Пожар! Горим!

Только дыма не было. И огня – тоже. Магия буквально хлестала сверху, сияние выглядело в точности как пламя, но ничего вокруг не занималось, будто сердитый и прожорливый огненный аспект вдруг решил не трогать сухое дерево.

Зато дом уже вовсю трещал. Тварь ворочалась наверху, и с каждым движением перекрытия проседали все глубже. Рамы на втором этаже перекосило, стекла потрескались, и видавшее виды здание явно собиралось сложиться, как карточный дом.

А внутри наверняка оставались люди.

Двое уже выбрались сами – мужик в исподнем и в галошах на босу ногу, и женщина. Она стояла на коленях в снегу и кашляла – явно наглоталась пыли от рухнувшего потолка. Когда я подбежал крыльцу, мне навстречу вывалился еще один – седой сгорбленный дед в одном валенке, который тащил за собой узел с барахлом.

Почти вся семья в сборе – только изнутри еще звучал тонкий детский крик.

Мужик в галошах дернулся обратно к дому – видимо, спасать свое чадо, но мы оказались быстрее. Аскольд лишь немного отстал – собранный и хмурый, с ледяными искорками на кончиках пальцев. Явно готовый драться хоть с самим чертом, но не бросить меня одного.

Внутри было темно и пыльно. Стены ходили ходуном, и в воздухе висела мелкая белесая взвесь. Потолок над головой трещал. Балка – толстая, старая – просела и держалась на честном слове. Казалось, еще немного, и она рухнет, похоронив под собой и нас, и все, что осталось от первого этажа.

Не рухнула. Аскольд вскинул руки, и из его ладоней ударил холод. Такой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Старик Горчаков наверняка сработал бы изящнее – втянул снег через окна с улицы, вместо того, чтобы собирать влагу из воздуха, сжигая резерв – но и его сын не оплошал. Прямо на моих глазах от пола до балки выросла мутно-голубая ледяная колонна – неровная и с трещинами внутри, зато толстая, чуть ли не в обхват. Потолок хрустнул, просел еще на пару сантиметров – и замер.

Колонна держала. Четвертый ранг – это вам не шутки.

– Эй! – Я огляделся по сторонам. – Где ты?

В ответ мне снова раздался детский крик – из-за двери справа от лестницы.

– Давай туда, – скомандовал я. – Я наверх.

Аскольд кивнул, рванул к двери и высадил ее плечом. Дерево жалобно хрустнуло, с потолка снова посыпалась побелка, и я услышал кашель, а потом – голос:

– Давай руку, быстро!

В комнате оставлась девчонка лет семи – я успел разглядеть мелькнувшую в пыльном полумраке фигурку в платьице, прежде чем Аскольд подхватил ее и потащил к выходу.

А я рванул наверх. Лестница скрипела и при каждом шаге шаталась из сторону в сторону – ступени просели, перила оторвались от стены и висели на одном гвозде. За шиворот сыпалась труха, и золотистое свечение пробивалось сквозь щели в потолке, заливая пыльный воздух теплым мерцанием – а на втором этаже пыль стояла стеной.

Тварь оказалась в дальней комнате. Точнее – в том, что от нее осталось. Перекрытия провалились вместе с чердаком: доски, куски кровли, дранка, помет с голубиной колонии – все это рухнуло вниз, и посреди этой кучи, в ореоле сияющих перьев, лежала огромная птица.

Размером с упокоенную Аскольдом ледяная чайку… Нет, все-таки поменьше – и совсем другая. Ни когтей, ни зубов – тонкие лапы и длинный изящный клюв годились для охоты разве что на совсем некрупную дичь, да и за зайцами загадочная птица наверняка не гонялась – попробуй поймай кого-нибудь с перьями в хвосте длиной с мою руку и такой иллюминацией.

Птица горела – но не тем огнем, к которому я привык. Это пламя не жгло, а согревало: мягкое, золотистое, ласковое, как утреннее солнце. Оно текло по оперению волнами, пульсировало – и от него по комнате разливалось тепло, от которого хотелось не отшатнуться, а наоборот – подойти ближе.

– Жар-птица, – прошептал я, осторожно шагнув вперед.

Слово всплыло само – я наверняка видел его какой-нибудь книге, когда глотал одну за другой в военном госпитале. Золотое перо, волшебный сад… Тогда это казалось просто красивой историей для детей, но сейчас, глядя на сияющее создание среди обломков крыши, я вдруг понял, откуда эти сказки взялись.

Птица была ранена. Не просто тяжело – смертельно. Подойдя поближе, я увидел отверстия от пуль: два на груди, одно на крыле, и еще одно – у основания шеи. Кровь, алая и густая, уже натекла лужей под обломки. В отличие от хищницы-чайки, эта тварь не получила от Тайги крепкой брони – и нескольких выстрелов оказалось достаточно.

Жар-птица не пыталась нападать. Только смотрела на меня – одним глазом, круглым и темным, с золотистой радужкой. Взгляд был спокойным. Не испуганным, не злым – просто усталым.

Будто тварь уже знала, что умирает.

Я подошел. Присел на корточки – осторожно, не делая резких движений, хотя никакой угрозы уже не было. Протянул руку, коснулся шеи, и по пальцам тут же разлилось тепло. Живое, пульсирующее, будто сердце билось прямо под оперением.

Птица дрогнула. На мгновение вспыхнула ярче – и погасла. Тело обмякло. Глаз закрылся.

А потом аспект хлынул в меня.

Не каплями, не ручейком – потоком. Таким горячим и мощным, что я даже успел подумать, что это все же Огонь. Жгло так же – от кончиков пальцев до самого нутра, до Основы, которая распахнулась навстречу чужой магии, чтобы успеть захватить побольше.

Поднявшись на ноги, я стоял, держась за стену и ничего не видя. Может, минуту, а может, целую вечность, пока гул в ушах не смолк, а комната с мертвой жар-птицей не перестала вращаться. Основа справилась, переварила аспект, и Жизнь снова улеглась рядом с Огнем и остальными – но теперь заняла куда больше места, чем прежде.

И оставила внутри не только трофей Одаренного. В первый я не взял чужую силу в бою, а получил в подарок, будто умирающая птица сама желала отдать мне свою магию. На мгновение я даже почувствовал что-то вроде сожаления.

Но сейчас для него не место и не время. Судя по звукам, доносящимся с улицы, живым моя помощь нужнее.

Когда я спустился, вокруг дома уже суетились люди: кто-то растаскивал обломки кровли, упавшие на мостовую, кто-то подпирал покосившуюся стену бревном. А невесть откуда взявшийся мужик в полушубке из овчины вполголоса ругал таежных тварей, показывая пальцем на окна на втором этаже.

Видимо, подобное жителям Орешка было уже не в новинку.

Девочка, которую вытащил Аскольд, сидела на крыльце соседнего дома, закутанная в одеяло, а рядом стояла женщина и гладила ее по голове. Дед в одном валенке пристроился тут же, прижимая к груди свой узел. А чуть дальше на лавке у стены сидели еще двое – мужик со скрюченной ушибленной рукой и парень с рассеченным лбом – и над ними склонились две фигуры в белоснежных одеяниях.

Ни одной машины поблизости, кроме нашей, не было – даже урядники еще не подоспели. Служительницы Матери явились раньше всех.

Первую я видел впервые: молодая женщина с покрытой головой склонилась над парнем и промокала ссадину на лбу то ли бинтом, то ли просто тряпицей. В ее неторопливых движениях не было ничего необычного, но мне почему-то казалось, что кровь остановилась куда быстрее, чем положено.

Вторую же служительницу я узнал сразу. Матушка Серафима уже закончила с раненым и теперь разговаривала со старушкой, у которой тряслись руки. Спокойно, негромко – так успокаивают ребенка, который упал и ободрал коленку. Та понемногу приходила в себя, и я не смог бы сказать наверняка, что именно сработало – Дар или просто голос, наполненной силой совсем иного рода.

Диакониса ничуть не изменилась с нашей последней встречи – те же белоснежные волосы, то же лицо без возраста. И одета она была точно так же, как осенью: легкая ткань, никакого меха, никаких уступок морозу. Будто изнутри ее грело что-то более могучее, чем холод зимы на Пограничье.

– Доброго дня, матушка. – Я приблизился, на ходу отвечая кивком головы на поклоны людей. – Вот уж не думал, что встречу вас за стенами храма.

Диакониса подняла глаза. Узнала – и на мраморном лице вдруг проступила улыбка.

– Наш труд – не только молитвы, князь. – Она повернулась ко мне. – И порой трудится приходится и здесь, на улицах.

– И вам не страшно? – Я кивнул в сторону полуразрушенного дома. – Когда тут такое творится?

– Я могу за себя постоять, – спокойно ответила диакониса. – Может, в это непросто поверить, князь, но моя сила куда ближе к твоей, чем к умениям целителя. Мы женщины – но мы воины. Хоть наше оружие и не меч.

Я покосился на послушницу, которая стояла над парнем с рассеченным лбом. Тряпка в ее руках уже не промокала кровь – потому что крови больше не было. Рана затянулась, оставив лишь едва заметную полоску – шрам, тонкий и розовый, будто двухнедельной давности.

– Что ж, – улыбнулся я. – Значит, город в надежных руках. Вам нужна моя помощь, матушка?

– Да, пожалуй. – Серафима чуть наклонила голову. – Видимо, сама Матерь направила тебя сюда, чтобы я могла обратиться с просьбой: позволь сестре Иларии построить Храм в твоей крепости за Невой.

Послушница – та самая, что возилась с раненым – подошла, я, наконец, сумел рассмотреть темные, почти черные глаза и чуть смуглое лицо. Положенный по сану головной убор целиком закрывал волосы, но они почти наверняка были под стать коже, бровям и ресницам. Если в матушке Серафиме почти не осталось никаких цветов, кроме белого, то внешность ее воспитанницы еще хранила прикосновения южного солнца, под которым родилась или сама Илария, или ее предки.

– О средствах не беспокойся, – продолжила диакониса. – Великая Праматерь щедро награждает тех, кто откликается на ее зов.

– За Невой – не лучшее место для храма, матушка. – Я покачал головой. – Там еще сильны старые боги. Они сражаются за Тайгу – но не лечат и не спасают.

– И поэтому мое место там, – негромко сказала Илария.

Ее голос оказался совсем не таким, как я ожидал. Не мягким, а скорее звенящим, высоким и почти прозрачным. Полным той уверенности, которая бывает только у людей, которые точно знают, что и зачем они делают.

– Не желаете упустить паству? – усмехнулся я.

– Власть нам не нужна. – Диакониса улыбнулась и пожала плечами. – Поверь, князь, будь у меня желание, люди и вовсе не покидали бы храм. Но Матерь не правит. У тебя своя работа, у меня – своя.

Я молча посмотрел на Иларию – и она выдержала взгляд, не опустив глаз. Потом на диаконису. Та ждала ответа с тем же выражением на лице, с каким успокаивала перепуганную старушку несколько минут назад. Даже сейчас спешить ей было некуда.

– Хорошо, – кивнул я после недолгого молчания. – Я сам построю храм в крепости. Но сестра Илария возьмет на себя лазарет. Его мы тоже построим – и там пригодится человек, способный залечить рану одним словом.

– Благое дело. – Диакониса склонила голову. – Да будет так.

Она протянула руку, коснулась моего запястья, и вместе с теплом пальцев я ощутил силу. Не Дар – что-то другое. То, чему я так и не нашел названия.

– А теперь ступай, князь, – улыбнулась диакониса. – Тебя ждут мирские дела.

* * *

Ратуша стояла там, где ей и полагалось – напротив небольшого пустыря, где я осенью отправил на тот свет барона Мамаева. Она, конечно же, ничуть не изменилась – разве что герб над входом, который кто-то подновил свежей краской, стал чуть свежее. У тротуара чуть дальше по улице стояли две машины. Первая – знакомый «козлик» урядников.

Вторую я видел впервые.

Черный внедорожник, тяжелый, с наглухо тонированными стеклами и хромированной пастью радиатора. Не армейский и не казенный, явно немецкой марки. Пожалуй, слишком крутой для Пограничья – даже Зубовы при всем их богатстве обычно выбирали машины попроще. А такие я видел разве что в Новгороде – и то всего раз или два.

– Игорь Данилович, – Аскольд, который шел рядом, тоже заметил внедорожник. – У Орлова гости?

– Похоже на то.

Внутри за дверью, как и всегда, дежурил урядник. При виде нас он поднялся, козырнул, но ничего не сказал. Только посмотрел – мрачно и тоскливо, будто уже догадывался, что нас всех ждет.

– Павел Валентинович у себя? – на всякий случай уточнил я.

– Так точно, ваше сиятельство. – Урядник сглотнул. – Ожидают. Наверху.

Ожидают. Значит, Орлов не один.

– Побудь пока здесь. – Я повернулся к Аскольду. – Не знаю, что там такое, но…

– Нет. – В глазах парня мелькнули ледяные искорки. Фирменные, горчаковские – прямо как у отца. – Едва ли вы отдали мне силу аспекта для того, чтобы я прятался за вашей спиной.

И упрямый – тоже в отца. И ничего ты с ним не поделаешь.

– Ладно, – вздохнул я. – Идем. Но веди себя прилично… Или хотя бы постарайся.

Мы поднялись по лестнице и прошагали к двери. Она была не заперта – и даже чуть приоткрылось мне навстречу, будто приглашая поскорее войти.

В кабинете Орлова было не протолкнуться. Помещение и так не могло похвастать солидными размерами, а теперь кто-то из младших чинов притащил два лишних стула. Они стояли впритык к столу, загораживая проход, и его сиятельство на рабочем напоминал командира в блиндаже, который ждет атаку и прикидывает, хватит ли боеприпасов.

Судя по тому, кто еще пожаловал в ратушу – патроны бы нам точно не помешали.

Слева от стола, у окна, стоял младший… точнее, уже, можно сказать, единственный Зубов – Константин Николаевич. Такой же осторожный, белобрысый и тощий, как в нашу последнюю встречу.

Второй гость устроился в кресле напротив Орлова, сложив руки на груди. Высокий, с ухоженной бородкой и аккуратно причесанными русыми волосами. И лицом, которое я запомнил на всю жизнь, хоть и видел всего один раз.

В тот самый день, когда его обладатель сидел на скамейке рядом с покойным бароном Мамаевым.