Текст книги ""Фантастика 2026-175". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

Соавторы: Елена Шатилова,Александра Власова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 251 (всего у книги 285 страниц)

Глава 19

– А как по мне – пусть лучше бы и дальше морозило. – Сокол поднял ворот шинели и поежился, хотя ветер едва шевелил ветки березы, растущей у дороги. – Рано еще для тепла, ваше сиятельство. Не нравится оно мне. Неправильно как-то.

И ведь действительно – неправильно. Еще недавно все было как обычно: зима морозила Орешек, деревни и села на всю катушку – с января почти без перерыва. Держалась крепко, будто вцепилась в землю ледяными когтями и не собиралась отпускать. Без единого намека на смену погоды – а потом вдруг солнце начало шпарить, как сковородка.

Весна – или ее авангард – ударила с юга, и за каких-то три-четыре дня тепло дошло до самой Тайги. Снег осел, почернел по краям дорог, а с крыш потекли ручьи, от которых по стенам домов ползли темные пятна. Которые поначалу за ночь еще застывали инеем, но потом вовсе исчезли, высохнув.

Даже воздух изменился – из по-зимнему колючего стал тяжелым и влажным, и пах теперь не морозом, а мокрой землей, хвоей и прелыми осенними листьями, которые

то тут, то там торчали из сугробов.

Середина февраля. Для Пограничья – слишком уж рано.

И дело даже не в погоде. Мороз отступил – и я чувствовал, что вместе с холодами заканчивается и затишье. Будто зима каким-то образом держала не только снег, но и людскую злобу – а теперь отпустила. Что-то назревало. Я пока не мог понять – что именно, однако ощущение было знакомым. Прямо как перед утром, когда старший Зубов пожаловал под стены крепости Боровика. Или перед нашествием упырей на Орешек. Или…

В общем – ничего нового.

– Неправильно, – Я засунул руки в карманы пальто. – Скоро вообще много чего неправильного будет. Так что готовься.

– Готовимся, ваше сиятельство. Уж как умеем.

– А как с разведкой? Бродит кто чужой?

– Всякое бывает. – Сокол пожал плечами. – Но если кого и поймаем, ваше сиятельство – он уж никому не расскажет.

Вот так, коротко, ясно. Я мог только догадываться, сколько раз уже местные гридни находили в лесу или полях вокруг Гатчины следы чужаков, но не сомневался, что близко годуновских и зубовских не подпустят. А своих разведчиков Сокол наверняка гонял чуть ли не до самого Елизаветино.

Мы шагали вдоль западных укреплений, по дороге на запад – самое опасное направление. Именно оттуда на нас смотрел Годунов со своими бойцами, орудиями и тем огромным ящиком, содержимое которого я до сих пор не сумел разглядеть даже через алтарь.

Аскольд шел чуть позади. Молча – то ли из уважения к особому положению Сокола, то ли оттого, что сказать ему пока было нечего.

Позиции оборудовали на совесть. Окопались так, что впору было держать не село, а хоть целый город: укрепления в полный рост, перекрытые сверху бревнами и землей, а за ними – картечница на деревянном лафете с мешками по бокам. Чуть дальше, за поворотом, среди тех же мешков и ящиков со снарядами поблескивал ствол. Короткий, толстый – и явно не самодельный.

– Это что, пушка? – Я чуть замедлил шаг, прищуриваясь. – Вот там стоит?..

– Орудие, ваше сиятельство. – Сокол произнес это ровным голосом, как будто речь шла о ведре с картошкой. – Трехдюймовое.

– Ты где его раздобыл?

– Где раздобыл – там уж нет, ваше сиятельство. – Сокол осторожно покосился на меня – и только потом позволил себе улыбнуться. – Но, смею вас заверить – все вполне законно… Почти.

Я усмехнулся, покачал головой, но расспрашивать не стал. Соколу было не занимать и отваги, и даже наглости, но и ума тоже хватало. И если уж он нашел способ добыть для Гатчины орудие, не привлекая лишнего внимания, значит, оно того стоило. Особенно когда это самое орудие уже стояло нацеленным на дорогу, по которой мог в любой день двинуться Годунов.

– Хорошо. – Я развернулся к Соколу. – На днях пришлю тебе поручика Рахметова с отделением. Пятнадцать человек – они как раз с Подковы переводятся. Парень толковый. Поможет и службу нести, и в бою – если придется.

Сокол ответил не сразу. Явно хотел поинтересоваться, чего ради государевым людям рисковать головами и сражаться с воинством столичного князя – но не стал. Посмотрел на укрепления, на дорогу за ними – и негромко спросил:

– Значит, будет?..

– Еще как будет. Скоро такая дрянь начнется, Сокол, что мы упырей в Орешке еще добрым словом вспомним.

Мы прошли дальше вдоль линии, мимо дозорных. Которые, завидев меня, тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно», отчаянно делая вид, что не курили полминуты назад. Без толку – махоркой пахло на всю Гатчину. Сокол бросил на гридней суровый взгляд, но ничего не сказал – видимо, отложил выговор до момента, когда я уеду восвояси.

– А это кого сюда черт принес? – Он прикрыл глаза ладонью от солнца. – Степан Матвеич… И чего ему надо? Обычно местных на укрепления ни рублем, ни самогоном не заманишь.

Я прищурился. Со стороны села к нам и правда двигалась приземистая, почти квадратная фигура в полушубке из овчины – гатчинский староста. Он явно спешил – шагал широко, так, что ноги разъезжались на талом снегу, и шапку уже стащил и зажал в кулаке, будто боялся, что мы развернемся и уйдем, не дослушав.

– Доброго дня, ваше сиятельство! – Орехов остановился и перевел дух. – Матерь в помощь!

– И тебе доброго, Степан. – Я кивнул. – Чего пожаловал?

– Да тут такое дело… У нас в селе уж с неделю разговоры ходят, что скоро его сиятельство Константин Николаевич вернется.

Орехов огляделся по сторонам, потом снова уставился на меня. С таким видом, будто готовился если не к казни, то к чему-то очень на нее похожему. Молчал чуть ли полминуты, пыхтел, явно пытаясь подобрать слова поаккуратнее. Но так и не подобрал – и, втянув голову в плечи, выпалил, как есть.

– Вернется с большой дружиной и всех, кто князю Кострову кланялся, повесит. До единого.

Мы с Соколом переглянулись.

– Занятно, – проговорил я, сложив руки на груди. – И откуда такие слухи?

– Да я выяснил уже, ваше сиятельство. – Орехов понизил голос, хотя рядом, кроме нас с Соколом и Аскольдом, никого не было. – Приехали несколько человек на заработки. С неделю назад. Говорят, из Брянщины, но я-то чую – говор другой. Не иначе из столицы. Да и слишком уж здоровые для нашего брата, явно не на деревенских харчах такие морды наели. – Он показал руками кого-то примерно с меня ростом и комплекцией Горчакова – старшего, разумеется. – Высоченные, плечи – косая сажень. Такие обычно не к плугу с лопатой приучены.

И правда – занятно. Сложить два плюс два было несложно.

– Гридни, значит. – Я чуть наклонил голову. – И чего они?

– Да ничего. Работать толком не работают, только ходят, вынюхивают все, воду мутят. – Орехов нахмурился. – Мы уж с мужиками сами думали с ними потолковать, как положено. Но раз уж вы тут – решил доложить. Для порядка.

Я промолчал. Не стал задавать вопросов – просто посмотрел Орехову в глаза. Без злобы, без нажима, но так, что он выдержал от силы секунды три. Отвел взгляд, вздохнул и заговорил – уже другим тоном, без осторожности.

– Думаете – чего я донес, почему старым хозяевам служить не хочу? А того, ваше сиятельство, что мы в Гатчине люди простые, однако честь свою знаем. – Орехов расправил плечи и чуть приподнял подбородок. – Вы село не тронули, когда с дружиной пришли. По дворам не шастали, девок не таскали. Всю зиму кормили, будто своих. И с вольниками порядок навели – они теперь сидят тише воды, ниже травы. Вот мы и рассудили с мужиками, что пусть хоть чего случится, а под Зубовыми ходить больше не станем. Вы наш князь – и все тут!

Последние слова Орехов выговорил громко, на одном дыхании – и тут же замолк, будто сам испугался собственной смелости. Но стоял прямо, не пятился.

Все это мало походило на вассальную клятву – для нее деревенский староста не вышел ни титулом, ни происхождением. И даже гриднем не был, так что на присягу его сбивчивая и горячая речь тоже не тянула… Зато по факту именно ей и оказалась. Всего несколько слов значили куда больше, чем поклоны и подобострастие.

Орехов вполне мог выдать годуновской шушере все, что знал о дружине и укреплениях в Гатчине – а знал он, вероятно, немало. Однако выбрал рассказать мне.

– Ну, убедительно. – Я улыбнулся и указал взглядом на машину вдалеке. – Ладно, Степан, давай-ка прокатимся. Покажешь, где там эти твои… провокаторы.

* * *

Названная Ореховым изба стояла на самой окраине Гатчины, со стороны Елизаветино. Не рядом с дорогой, конечно же – чуть в стороне, прямо напротив одной из просек, уходящих в лес. И выбрали ее наверняка не просто так. Случись что, уходить через снежную целину и бурелом, конечно, нелегко, но даже это все же лучше, чем попасться местным гридням или выскочить через укрепления и угодить под прицел картечницы. Кто бы ни притащил сюда годуновских, дело он свое знал. Да и саму Гатчину, похоже, тоже.

Внедорожник мы оставили за пару улиц – в эту часть села машины ездили не часто, и шум мотора наверняка привлек бы слишком много внимания. Так что последние полторы сотни метров пришлось идти пешком. Осторожно, вдоль заборов. Не прячась – но и не без лишнего шума.

– Вот там они, ваше сиятельство. – Орехов вытянул руку вперед. – А я, с вашего позволения, тут подожду. Мало ли чего…

Выглядела изба как десятки других: подтаявшие сугробы у стен, тропинка к крыльцу, дым из трубы. Ничего подозрительного – разве что следов у двери было многовато для одной семьи, и все свежие, за последние день-два.

– Давай-ка на задний двор. – Я легонько хлопнул Аскольда по плечу. – Чтобы ни одна зараза к лесу не проскочила.

Аскольд кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к забору и перемахнул в заваленный снегом огород. Легко, одним движением, будто зимний бушлат, штуцер и клинок на боку ничего не весили.

Я дождался, пока он исчезнет за углом сарая, мысленно отсчитал полминуты и направился к крыльцу. Сокол махнул рукой, и следом за нами осторожно двинулись гридни. Всего двое – больше мы брать не стали.

Дверь оказалась не заперта. В сенях пахло табаком и водкой – густо, застоявшимся духом, которым пропитываются стены, когда люди не выходят из дома неделю. Парень с красной мятой рожей, сидевший на лавке у стены, вскинулся при виде нас.

– Мать… – выдохнул он, вытыращившись. – Да откуда ж ты тут?..

Его рука запоздало метнулась за к ножу на поясе, но я оказался быстрее. Подскочил и врезал кулаком в челюсть – не слишком изящно, зато с такой силой, что парень отлетел к стене и сполз по ней на пол, опрокинув ведро с водой.

Грохот был такой, что его наверняка услышали и в избе, и на улице.

– Ну, вот тебе и секретная операция, – вздохнул я. И, выбив сапогом дверь, ведущую из сеней в комнату, уже во весь голос заорал: – Всем лежать! Мордой в пол – или спалю!

В избе было накурено так, что глаза защипало. На столе – карты, бутылки, кружки, объедки хлеба с салом. Гости из Елизаветино устроили здесь шалман и, похоже, не слишком-то спешили трудиться на благо князя Годунова. И пили явно с утра – поэтому и вскочили все пятеро чуть запоздало и неуклюже, опрокидывая стулья.

Первого я свалил подножкой, прежде чем тот успел добежать до окна. Второго снес Сокол. Просто ткнул в живот прикладом штуцера – молча, без замаха. Двоих скрутили гридни, повалив на пол и прижав коленями. Но пятый – чернявый и жилистый – скользнул мимо печки, метнулся к задней двери и выскочил в сарай. Я рванул следом, но с улицы услышал не топот, а возню и короткий вскрик.

Когда я вышел на задний двор, Аскольд уже сидел верхом на беглеце, вдавив того лицом в сугроб и заламывая руки за спину. Чернявый дергался, но без толку – парень держал крепко.

– Славно. – Я развернулся. – Давайте сюда остальных.

Их вывели через пару минут. Уже связанных, помятых, кто-то даже с разбитой физиономией – Сокол с гриднями работали без особых церемоний. Выстроили в ряд у забора пятерых, а потом вытащили и того, которого я уложил в сенях. После купания в снегу он кое-как пришел в себя, но стоял нетвердо, держась за челюсть и бросая на меня мутные взгляды.

Гридни. Тут Орехов не ошибся. Молодые, крепкие, стриженые – и руки такие, какие бывают у тех, кто привык к оружию, а не к плугу. Впрочем, один в общую картину все-таки не вписывался: худощавый, сутулый, лет сорока с небольшим, с бегающими мелкими глазками, которые метались от меня к Соколу, от Сокола к гридням и обратно. Он даже стоял чуть поодаль от остальных – видимо, сказывалась привычка работать в одиночку.

Наверняка старший в группе. То ли из егерей, то ли охотник, единственный настоящий разведчик, а остальные – так…

– Шпионы, значит. – Я развернулся к Соколу. – Плохо работаете, господин фельдфебель. Как так вышло, что у тебя по селу неделю бродят мутные личности, а ты узнаешь последним – и не от своих людей, а от старосты?

– Виноват, ваше сиятельство. – Сокол вздохнул и опустил голову. – Исправлюсь.

– Исправляйся. Патрули удвоить. Пустые избы проверить – все до единой. Всех пришлых – на карандаш. Отвечаешь лично. – Я для пущей убедительности даже погрозил пальцем. – Понял?

– Так точно.

Один из гридней кашлянул.

– Ваше сиятельство… а с этими-то что делать?

– Повесить, – буркнул Аскольд. – И дело с концом. Чтобы другим неповадно было.

– Какой кровожадный юноша. – Я усмехнулся. – Должен сказать, мысль неплохая. И даже вполне разумная, но раз уж его сиятельство Федор Борисович столь любезно решил предоставить нам своих людей для допроса – глупо будет не воспользоваться такой возможностью. – Я посмотрел на худощавого с крысиными глазками, и тот отвел взгляд. – Грузите их в машину. И везите в Гром-камень – дома с ними потолкуем.

– А вы куда, Игорь Данилович? – Аскольд стряхнул снег с колен. – Здесь пока останетесь?

– Нет, – вздохнул я. – Загляну к твоему отцу. Хочу узнать, как у него дела с Руевитом. Боюсь, волот понадобится нам куда раньше, чем я думал.

Глава 20

К Ижоре я подъезжал с нехорошим предчувствием. И было с чего: раз уж люди Годунова сумели пробраться в Гатчину и неделю шастать по селу, не привлекая внимания, они наверняка уже давно расползлись по всему Пограничью. Его сиятельство вполне мог позволить себе выделить средства не только на бойцов, но и на полноценную разведку – раз уж они с Зубовы лишились алтаря в Гатчине.

В Отрадном хватало людей и глаз – там чужаков вычислят быстро. Но Ижора – другое дело. Ее от Елизаветино отделял кусок вотчины, который крепко держал Сокол – и все же этого недостаточно. Горчаков набрал три десятка бойцов, и, как и всегда, решил положиться на таких же простых вояк, как он сам. Силы и отваги им не занимать, но чтобы выслеживать и ловить шпионов нужно уметь не только махать клинком и стрелять из арбалета или штуцера.

И если по вотчине бродят годуновские – старика нужно предупредить.

Дорога от Гатчины заняла чуть больше часа. Кое-где из-под снега на обочинах проступала прошлогодняя трава, а колея раскисла настолько, что машина то и дело проседала в рытвины. Ижора появилась из-за перелеска постепенно: сначала одинокий хутор с покосившимся коровником, потом дома вдоль дороги, заборы и дымки из труб. Село выглядело мирно, по-зимнему сонно, и ничто здесь не напоминало о том, что в над всеми нами уже давно зависла дубина жадности и злобы столичных князей. Может, эта тишина сейчас и тревожила больше всего – слишком уж безмятежной казалась вотчина Горчакова.

Безмятежной – и беззащитной от шпионов, разведчиков и еще Матерь знает кого.

Господский дом показался за поворотом – двухэтажный, деревянный, с темной крышей и широким крыльцом. Я остановил машину у ограды, заглушил мотор и, выбираясь из-за руля, невольно поднял глаза.

Окно на втором этаже – то самое, где я впервые увидел Елену – было плотно зашторено. Хозяйка то ли отправилась куда-то по своим делам, то ли так и не сменила гнев на милость и даже не собиралась меня поприветствовать.

Если так – ее дело. А у меня сейчас хватает дел и поважнее.

Я уже направился к крыльцу, когда из-за дома вдруг донесся лязг и тяжелый металлический грохот – будто кто-то уронил инструмент на лист железа в кузне. Я метнулся на звук, на ходу зажигая огонь в руках, и обогнул угол.

Но драться, к счастью, оказалось не с кем.

На заднем дворе, между сараем и забором, стоял Руевит. А точнее – двигался, медленно и осторожно переставляя ноги, от которых мерзлая земля вздрагивала при каждом шаге.

Волот Горчакова выглядел уже не таким жалким, как в прошлый раз: новые нагрудные пластины, которые я выковал из кресбулата, поблескивали тусклым серебром на фоне старого железа, а левый наплечник встал на место, как влитой. Правда, всю остальную броню собрали буквально из чего попало: чуть ли не половина доспехов Руевита не так давно была самыми обычными кусками металла, наспех соединенными швами сварки и местами проеденными ржавчиной чуть ли не насквозь. Покрытые темными подтеками сочленения поскрипывали, зато теперь хотя бы работали – четко, без заминки.

Машина ожила, и даже орнамент на поясе – черепа, вплетенные в грубую вязь – грозно поблескивали, будто напоминая случайному зрителю, что перед ним. Древний мастер, создавший волота, не оставил сомнений в том, для чего он предназначен: никакой позолоты, никаких украшений – только смерть.

Я остановился и какое-то время просто смотрел. Когда я видел Руевита в последний раз, он стоял в сарае мертвым железным скелетом – ржавым, изуродованным, с потухшими чарами, которые едва отзывались на прикосновение Дара. Сейчас волот снова шагал. Земля дрожала у него под ногами, и в каждом движении, даже неуклюжем и осторожном, чувствовалась сила, от которой по спине пробегал холодок.

Недобрая сила – как и все, что было связано с именем давно забытого бога войны, которому даже варяги предпочитали не обращаться без крайней надобности.

Чары я почувствовал еще до того, как подошел ближе. Воскресенский подлатал их на совесть, и жив-камень Белозерского мягко пульсировал в груди Руевита, разгоняя энергию по металлическим жилам.

– Доброго дня, Ольгерд Святославович. – Я погасил огонь в руке. – Я думал спросить, как вы поладили с машиной, но, похоже, это уже незачем.

Волот принял хозяина, подчинившись наследнику древних князей, для которых его когда-то и создали. Да разве и могло быть иначе? Это двое полноценно познакомились не так уж давно, но уже казались продолжением друг друга. Почти одним целым.

Из одного материала. Таких людей, как Горчаков, наверняка тоже ковали из стали.

Руевит был куда крупнее Святогора – и казался бы еще выше, если бы хозяин надел шлем. Но старик предпочел обойтись без него, и его голова – седые космы и борода с раздвоенной косицей – казалась крохотной на фоне гигантского металлического тела. Волот двигался медленно, пробуя то одну руку, то другую, и каждое движение сопровождалось скрежетом и лязгом. Но подчинялся – я видел это по тому, как плавно разворачивались плечи и как уверенно огромные ноги находили опору на мерзлой земле.

– Поладали? Как будто. – И без того зычный голос Горчакова загудел эхом под нагрудными пластинами. – Но все же помоги мне вылезти из этой штуковины, Игорь. Негоже встречать гостя в доспехах.

Руевит недовольно щелкнул чем-то внутри, осел, будто ссутулившись – и замер. Чары погасли не сразу: жив-камень еще пульсировал, медленно затухая, когда я подошел сзади и принялся помогать Горчакову выбраться. Пластины на спине держались на честном слове – несколько движений, и старик оказался на земле. Тяжело выдохнул, расправил плечи и покрутился на месте, разминаясь.

– Пойдем в дом, – Горчаков хлопнул меня по спине так, что ребра внутри протестующе заныли. – Выпьем по кружечке меда. Я как раз отыскал в подвале бочонок.

К крыльцу мы шагали без спешки и разговоров. Только снег похрустывал под ногами, и с крыши сарая срывались капли. Тут тоже подтаяло, хоть и не так сильно, как в Гатчине – Ижора стояла под самым боком у Тайги. Из трубы господского дома тянулся дымок, пахло березовыми дровами и чем-то вроде щей – кто-то из прислуги готовил обед.

Горчаков молчал, но молчал по-хорошему – так молчат люди, которым не нужно заполнять тишину ненужными словами. Шагал широко, не торопясь, привычно огибая лужи, и только у самого крыльца вдруг обернулся.

– Как Аскольд? – спросил он. – Я слышал, что у него уже четвертый ранг. В его годы, конечно, невозможно, и все же…

– Сейчас возможно и не такое, Ольгерд Святославович. – Я усмехнулся. – Уж не знаю, почему он сам не…

Договорить я не успел.

Сначала откуда-то из села донесся шум мотора – тяжелый, уверенный, явно не от грузовика. А через мгновение на нас накатила волна магической мощи, от которой воздух загустел и Основа откликнулась сама, без приказа, разом обострив все чувства и залив в кончики пальцев боевые заклинания.

Дар я узнал еще до того, как черный внедорожник показался на улице и рванул к господскому дому.

Годунов.

Горчаков остановился. Посмотрел на машину, потом на меня, и я увидел, как в его глазах засверкали ледяные искорки аспекта. Ни удивления, ни страха – только холодная готовность человека, который провел в боях больше лет, чем иные живут на свете.

Со всех сторон к ограде уже бежали гридни – с оружием, кто в чем был. Но старик вскинул руку и коротко рявкнул:

– Не стрелять!

Внедорожник затормозил у крыльца, взрыхлив колесами талый снег, и из него чуть ли не на ходу выскочил Годунов. Нисколько не похожий на высокомерного и сдержанного столичного князя, которого я имел сомнительное удовольствие наблюдать в кабинете Орлова. Без галстука, в расстегнутой шинели поверх пиджака, с взъерошенными волосами – его сиятельство явно собирался в спешке.

– Вы! – Годунов шагнул ко мне, и его глаза без всякой магии полыхнули алыми угольками. – Не сомневался, что найду вас здесь, Игорь Данилович!

В прошлую нашу встречу он был спокоен, уверен и даже нарочито учтив. Сейчас от учтивости не осталось и следа. Либо его сиятельству уже успели доложить, либо… Впрочем, нет – других вариантов определенно не имелось. Не знаю, что бы Годунов устроил, вздумай я и правда повесить соглядатаев на сосне у дороги в Елизаветино, но даже их арест заставил его сорваться и лично примчаться в Ижору, чтобы…

Чтобы что?

– Доброго дня, Федор Борисович. – Я засунул руки в карманы и чуть склонил голову. – Прошу, не стоит так напрягаться. Получить удар в вашем возрасте непросто, но вы весьма уверенно к этому идете.

Годунов шумно выдохнул, и его дар чуть улегся – не погас, а скорее успокоился и снялся со взвода, как револьвер, который опустили стволом вниз, но еще не убрали в кобуру.

– Как вы посмели задержать моих людей⁈

– Думаете, мне стоило поступить иначе? – Я пожал плечами. – К примеру – вздернуть их? На своей земле я был бы в своем праве.

– Гатчина – не ваша земля. – Годунов сделал еще шаг. – Она принадлежит роду Зубовых. Или вы сегодня же не освободите моих людей, или…

– Или что, ваше сиятельство? – Я посмотрел ему в глаза. – Мне даже интересно будет узнать, чем вы еще не угрожали.

Годунов снова налился мощью – разом, будто кто-то отпустил пружину. Хлестнул волной, от которой у гридней дрогнули руки на штуцерах. На одно мгновение мне показалось, что он сейчас ударит.

А я отвечу. Со всей яростью, которая понемногу поднималась где-то внутри раскаленной алой волной. Той силой, с которой может и не совладать даже высший аспект. Мощь Стража против умения Одаренного с рангом Магистра – неплохой расклад. Пожалуй, даже красивый, с неизвестным исходом – и для одного из нас все закончится прямо здесь, во дворе Горчаковых, на талом снегу между крыльцом и забором.

Но у судьбы определенно имелись на нас планы позаковыристее.

– Довольно, судари!

Голос Горчакова прогремел так, что гридни дружно отшатнулись, а с крыши сарая сорвался пласт снега. Старик шагнул вперед, встав между нами – огромный, седой, с расправленными плечами – и посмотрел сначала на меня, потом на Годунова. Без злобы, но так, что спорить почему-то сразу расхотелось.

– Даже вам, Игорь Данилович, я не позволю тронуть гостя в моем доме. Хоть и сам ему не рад. – Горчаков повернулся к Годунову. – А вы, Федор Борисович, лучше убирайтесь восвояси. Если у вас и правда есть законные требования – идите с ними в Орешек, к Павлу Валентиновичу. Там вас выслушают.

Годунов помолчал. Посмотрел на Горчакова – снизу вверх, старик был выше на полголовы – и ярость в его глазах медленно сменилась чем-то другим. Холодным.

– Вы пожалеете о том, что сделали. Вы оба, – негромко сказал он.

И, не прощаясь, развернулся и зашагал к машине.

Я стоял, сжимая кулаки в карманах пальто, и смотрел, как черный внедорожник разворачивается и уезжает по раскисшей дороге. Остальные тоже стояли – молча, не убирая оружия. Кто-то переглядывался, кто-то глядел вслед машине, но никто не заговорил первым.

– Вольно, – наконец скомандовал Горчаков. Негромко, вполголоса. – По местам.

Гридни разошлись. Не сразу – сначала помедлили, словно ожидая продолжения, но старик махнул рукой, и двор опустел. Стало тихо. Только капель с крыши продолжала звенеть – мерная, равнодушная, будто ничего и не случилось.

И только когда мы остались вдвоем, Горчаков тяжело выдохнул, опуская плечи. И вдруг, поморщившись, прижал правую руку к груди и побледнел.

– Ольгерд Святославович… – Я шагнул к нему. – Вы в порядке?

– Ничего, Игорь. Так, кольнуло – пройдет. – Горчаков убрал руку и выпрямился, но движение вышло медленнее, чем обычно. – Нормально.

Я только сейчас понял, что давно привык считать старика-соседа чем-то постоянным, незыблемым. Могучим и почти вечным богатырем, для которого возраст – лишь дурацкая цифра и седина в бороде и волосах.

А теперь он стоял, чуть ссутулившись, и дышал так, будто пробежал версту. Горчаков смотрел куда-то – не на дорогу, по которой уехал Годунов, а в другую сторону, на деревья вдалеке за углом господского дома. И выражение его лица менялось. Злость уходила, а на ее место приходило что-то другое.

Тревога.

– Елена в лес ушла, – проговорил Горчаков наконец. Медленно, будто через силу. – К обеду вернуться должна была. А не вернулась.

– И часто такое случается?

– Да как бы не каждую неделю. – Горчаков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. – Ты ж ее знаешь. Силки проверить, может, с Астрой оленя гонят. Она и подольше бывало уходила. Но все равно как-то неспокойно мне, Игорь.

Я молча кивнул. Своя вотчина, свой лес – вроде бы не страшно. Но после сегодняшнего…

После сегодняшнего мне тоже стало неспокойно.

– Вот что, Ольгерд Святославович. Вы пока отдохните. А мне выделите сапоги, штуцер и одежду, какую положено. – Я провел ладонями по лацканам пальто. – Не в этом же в лес идти.

* * *

Связь натянулась – тонкая, как нить, но уже ощутимая. Вулкан. Огневолк чуял меня и шел навстречу. Нехотя, будто до сих пор обижался за то, что Воскресенский щупал ему бока и заглядывал в пасть.

Однако шел – значит, уже скоро я буду здесь не один.

Тайга неторопливо расступалась передо мной – зимняя, но уже с привкусом весны. С елей капало, и там, где солнце доставало до земли, снег просел и из-под сугробов вылез мох, усыпанный прошлогодними листьями.

Ни ветра, ни птиц – только мерное похрустывание наста под сапогами и собственное дыхание, которое в лесной тишине казалось оглушительно громким. Штуцер Горчакова висел за спиной, чуть оттягивая ремень при каждом шаге. Сапоги тоже были горчаковские – на два размера больше моих, так что приходилось ступать осторожнее, чтобы ненароком не остаться без обуви.

Магию я нащупал не сразу. Тонкий след аспекта Ветра – легкий, почти неуловимый, как запах, вплетенный в ароматы Тайги. Единственный след, который я мог отыскать без Вулкана. Он уводил меня все дальше от Ижоры, но снег впереди все так же лежал нетронутым – Елена умела ходить по лесу, не оставляя отпечатков ботинок.

И мне приходилось двигаться почти наугад, то ловя ниточку аспекта, то снова теряя. Тайга вокруг менялась: молодой ельник уступил место старым соснам, между которыми снег лежал глубже, а тишина сгустилась – такая, какая бывает только вдали от дорог и жилья. И когда она натянулась, как струна, след вдруг стал осязаемым и четким – и больше не пропадал.

А потом я увидел лук.

Он лежал у корней старой ели – длинный, изогнутый, знакомый. Тетива была цела, но верхнее плечо надломилось, будто кто-то перехватил оружие и рванул в сторону. Однако следов боя вокруг не было. Ни крови, ни следов на снегу, ни обожженных или срезанных веток. Только лук – и тишина.

Я опустился на корточки, чтобы получше рассмотреть. Провел пальцем по излому – волокна еще не успели потемнеть. Дерево треснуло всего час или два назад – а может, и того меньше. Елена ни за что не бросила бы свое любимое оружие вот так – даже уже сломанное и бесполезное.

Внутри все похолодело. Я замер, прислушиваясь. Тихо. Ни шороха, ни треска, ни голосов – только капель и далекий, еле слышный стук дятла где-то за деревьями. А потом в кустах, шагах в двадцати, что-то шевельнулось. Белое пятно среди молодых елей – сначала неясное, размытое на фоне снега. Потом ветви качнулись, и я услышал визг. Негромкий, жалобный – так скулит собака, которая потеряла хозяина.

Хозяйку.

– Астра! – Я рывком поднялся на ноги. – Ко мне!