Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Сабуров поправил кота на руках.

– Александр Николаевич спросил про деньги. Я рассказал про наследство. Он спросил, много ли я собираюсь дать. Я сказал. Про часы тоже зачем-то рассказал. Кажется, он спросил, всё ли наследство деньгами. Я сказал, что ещё есть земля и часы, которые отстают. Он опять рассмеялся. Землю мы обсуждать не стали. Вот.

Поручик перевёл дух.

Я протянул Сабурову руку.

– Николай Аркадьевич, вы великолепны.

Он пожал её и заявил:

– Теперь принимается. А то вы похвалили до рассказа. Тогда у вас и оснований достаточных не было.

Кот перехватил его рукав передними лапами.

Сабуров посмотрел на него и произнёс:

– Соскучился по мне, полосатый? Я тоже по тебе скучал.

* * *

Вечером мы с Сабуровым пошли в ресторан. К нам присоединились несколько его полковых знакомых, и скоро за длинным столом набралось человек десять офицеров. Сабурова посадили в середину, подвинули ему тарелку, налили вина, и Петербург начался заново. На этот раз дорога стала длиннее, поверенных прибавилось, история с наследством обросла родственниками, а унтер-офицер с усами занял в ней место едва ли меньшее, чем императорская фамилия. До Александра Николаевича Сабуров добрался только после второго блюда.

Я ел и слушал уже знакомые приключения в новой редакции. Офицеры хохотали, к столу подходили знакомые, кто-нибудь требовал повторить пропущенное, и Сабуров повторял. Царапина на зелёных очках получила собственную историю. К полуночи ожидание в канцелярии растянулось настолько, что при честном подсчёте Сабуров должен был провести в Санкт-Петербурге лишних два дня. Домой я вернулся далеко за полночь.

Утром меня разбудил посланник от Хлудовых. Парамон Ильич желал меня видеть. Я приехал. Ничего такого, что требовало бы моего присутствия, не обнаружилось. В доме шли последние приготовления, приезжала родня, слуги носились по лестницам, Парамон Ильич одновременно распоряжался в трёх местах. Меня увидели, усадили, несколько раз привлекли к общему разговору, а примерно через час отпустили.

Позвали к Неретинским. Зачем именно – выяснить тоже не удалось. Илларион Петрович был занят своими делами, управляющий своими, приехавшие родственники своими. Меня представили тем, кто ещё со мной не познакомился, оставили на некоторое время среди родни, потом кто-то вспомнил, что мне, вероятно, надо заниматься собственными делами. До типографии я всё-таки добрался.

Через час за мной снова прислали. К обеду порядок стал понятен. Накануне свадьбы обе семьи регулярно проверяли наличие княжеского сына. Я должен был появляться у Хлудовых, потом у Неретинских, потом опять у Хлудовых. Иногда меня о чём-нибудь спрашивали. Иногда сообщали то, что я и без того знал. Иногда просто знакомили с очередным приехавшим родственником. После этого я мог уехать до следующего посланника.

Везде мне напоминали, что я теперь княжеский сын, хотя именно я пока забыть об этом не успевал. У Хлудовых меня представляли уже совсем иначе, чем ещё месяц назад. В разговорах непременно появлялись Неретинские, отец и моё новое положение. У Неретинских происходило примерно то же самое с другой стороны. Люди, ещё недавно видевшие во мне Ветрова, теперь старательно вспоминали пока ещё не мой титул. Старый слуга несколько раз назвал меня «ваше сиятельство». К вечеру это уже начало звучать как напоминание.

Между моими поездками прошло третье оглашение. В соборе заканчивали положенные перед венчанием формальности. У Хлудовых прибывали последние гости. У Неретинских готовились к завтрашнему выезду. По городу ездили посыльные, у обоих домов стояли экипажи, в передних прибавлялось чужих шинелей и дорожных вещей.

Меня ещё раз вызвали к Хлудовым, потом ещё раз к Неретинским. Я исправно являлся. К вечеру посыльные наконец перестали искать меня по городу. Все, кому требовалось увидеть княжеского сына накануне свадьбы, успели это сделать. Зато вечером меня нашёл Сабуров. Домой я вернулся поздно. В передней уже стояли начищенные к утру сапоги.

* * *

Утром я оделся сам. Тёмный фрак, жилет и брюки уже были подогнаны по моей фигуре, так что возиться с ними не пришлось. Перед выходом я достал золотой перстень с печаткой, подаренный Илларионом Петровичем, и надел его на средний палец. Пальто застегнул до самого верха: за ночь похолодало.

У собора уже стояли экипажи. Кучера придерживали лошадей, лакеи помогали приезжавшим выйти, возле крыльца здоровались родственники обеих семей. После вчерашних поездок многих я узнавал в лицо, хотя имена успели основательно перемешаться. Мне кланялись, подходили поздороваться, представляли людей, с которыми меня уже знакомили накануне. Я отвечал, кланялся и постепенно продвигался к дверям. У Хлудовых и Неретинских имелись разные взгляды на очень многие вещи, зато место княжеского сына на свадьбе обе стороны определили окончательно.

В притворе я снял пальто и передал его слуге Неретинских. В храме пахло воском и ладаном. Возле входа ещё собирались приезжавшие, дальше стояли родственники, знакомые, несколько офицеров, пожилые дамы и молодые барышни. Люди переговаривались вполголоса, шелестели платья, у дверей становилось тесно всякий раз, когда подъезжал новый экипаж. Старшие родственники по обе стороны явно знали, кому и где полагается находиться, и время от времени переставляли молодёжь с одного места на другое. Меня эта деятельность почти миновала: стоило подойти к Неретинским, и для меня сразу нашлось место среди семьи жениха.

Илларион Петрович был здесь же. В парадной одежде он выглядел торжественно, хотя держался совершенно обычно. Увидев меня, он протянул руку.

– Алексей.

– Ваше сиятельство.

Мы пожали руки, и он повернулся к подошедшему родственнику. Я остался рядом.

Через некоторое время у дверей началось новое движение. По тому, как оживились Хлудовы, можно было догадаться, кто приехал. Вошёл Парамон Ильич, а рядом с ним я увидел Анфису Парамоновну.

Парамон Ильич своё обещание выполнил: денег на свадебный наряд дочери он явно не пожалел. Я различил тяжёлую дорогую ткань, отделку, украшения и на этом прекратил профессиональную оценку чужих расходов. Анфиса придерживала платье и внимательно смотрела перед собой. Я несколько секунд беззастенчиво её разглядывал. Она заметила меня среди Неретинских. Я поклонился. Анфиса улыбнулась.

Илларион Петрович подошёл к ним у входа. Парамон Ильич сказал ему несколько слов, Илларион Петрович ответил, после чего священник занял своё место и окружающие притихли.

Обручение происходило здесь же, у входа в храм. Иллариону Петровичу и Анфисе подали зажжённые свечи. Священник благословил их и начал читать молитвы. Каждый раз, когда открывалась наружная дверь, по притвору проходил холодный воздух, и огонь на свечах дрожал. Потом вынесли кольца.

Передо мной стояли двое родственников Неретинских, и большую часть обручения я смотрел между их плечами. Сам чин я знал плохо, поэтому следил за священником, за женихом и невестой, за движением людей вокруг. Илларион Петрович держал свечу перед собой. Анфиса временами опускала глаза на огонь. Когда священник взял кольца, мне открылся весь обряд без чужих пояснений.

После обручения Илларион Петрович и Анфиса со свечами пошли вслед за священником дальше в храм. Родственники двинулись следом. Я оказался вместе с Неретинскими довольно близко к аналою и теперь видел обоих хорошо.

Жених и невеста остановились перед аналоем. Священник спросил Иллариона Петровича о его намерении вступить в брак. Тот ответил достаточно громко, чтобы я расслышал каждое слово. Затем священник обратился к Анфисе. Она ответила тихо, но без задержки.

Началось венчание. Священник читал молитвы, отвечал хор, перед иконами поднимался дым ладана. Я различал отдельные слова, потом терял их в пении. Анфиса держала свечу обеими руками; по свече медленно стекал воск. Илларион Петрович стоял рядом с ней.

Парамон Ильич находился неподалёку. За последние недели я привык видеть его в постоянном движении: он распоряжался, принимал людей, отправлял посыльных, проверял приготовления. Сейчас он стоял на одном месте, смотрел на дочь и время от времени теребил цепочку часов.

Над Илларионом Петровичем подняли венец, затем второй – над Анфисой. После чтений им подали общую чашу. Священник дал отпить обоим, соединил их руки и повёл вокруг аналоя. Хор запел громче. Родственники раздвинулись, освобождая дорогу. Анфиса на ходу придерживала платье рукой. Илларион Петрович на одном из кругов немного замедлил шаг, подстраиваясь под неё темп. Они трижды обошли аналой и снова остановились перед священником.

Глава 18

Когда венчание закончилось, первыми к новобрачным подошли старшие родственники. Парамон Ильич оказался возле дочери почти сразу, вокруг них собрались Хлудовы. Неретинские подходили к Иллариону Петровичу. Я пропустил несколько человек вперёд и постепенно оказался в стороне от поздравлявших.

Илларион Петрович увидел меня.

– Алексей, – позвал он.

Я подошёл, сказал:

– Поздравляю вас обоих.

Хлудов пожал мою руку, затем притянул меня к себе и обнял. Вокруг теснились родственники, и всё заняло несколько секунд. Я повернулся к Анфисе.

– Поздравляю, Анфиса Парамоновна.

– Спасибо, Алексей Николаевич.

К нам уже подходили следующие родственники. Я сделал шаг в сторону, освобождая место Сергею Петровичу. Илларион Петрович коснулся моего локтя и указал на место рядом с собой.

Сначала поздравляли их обоих, затем отдельно Парамона Ильича. После этого несколько человек обратились и ко мне. Пожилой Неретинский, чьё имя опять вылетело у меня из головы, долго жал мне руку. За ним подошла дама, с которой меня познакомили вчера.

Люди подходили один за другим. Неретинские сменялись Хлудовыми, Хлудовы – очередной роднёй жениха. Илларион Петрович принимал поздравления, отвечал, временами обращался к Анфисе. Парамон Ильич несколько раз исчезал среди своих и снова возвращался к дочери. У дверей выдавали верхнюю одежду, снаружи подавали экипажи, а возле нас всё ещё сменялись лица.

На крыльцо я выбрался уже после молодых. За время венчания народу снаружи стало заметно больше. Люди стояли за экипажами, тянули шеи, перебирались с одного края площади на другой и явно не собирались расходиться. Свадьба князя с купеческой дочерью сама по себе давала достаточно поводов прийти поглазеть, но по отдельным лицам я понял, что часть публики рассчитывала получить за те же деньги нечто большее.

– Где государь? – донеслось из толпы.

Я повернул голову.

Тот же голос:

– Не вижу! Где государь?

– Да покажите же!

Первыми подали экипажи для Иллариона Петровича и Анфисы. Возле крыльца сразу стало теснее. Люди выходили из-за чужих спин, кто-то полез вперёд и был остановлен городовым. Вслед молодым закричали поздравления, рядом снова потребовали показать государя, а какая-то женщина уверенно объясняла соседке, что император, конечно, не станет стоять на виду перед собором и поедет отдельно.

Я сел в свой экипаж. До дома Неретинских свадебная процессия добиралась медленно. Люди на улицах останавливались, смотрели вслед каретам, возле перекрёстков собирались кучки любопытных. Где-то нас просто провожали глазами, где-то снимали шапки. Я опять услышал про государя. К тому времени Николай Павлович, судя по разговорам, уже не только приехал в город, но и предусмотрительно скрывался от населения в одном из экипажей.

У дома Неретинских было многолюдно. Экипажи подходили один за другим, лакеи открывали дверцы, гости поднимались по ступеням. Хлудовы, которых последние недели я видел преимущественно на их собственной территории, теперь всей массой переселялись в княжеский дом хотя бы на несколько часов.

В передней принимали пальто, дальше гостей встречали Неретинские. Из комнат доносились голоса; двери были распахнуты, слуги непрерывно проходили туда и обратно. В доме, который прежде казался мне слишком большим даже для княжеской семьи, внезапно обнаружился предел вместимости.

Илларион Петрович с Анфисой принимали новых поздравляющих. Я посмотрел на них из дверей. За последние недели моя семейная жизнь развивалась с совершенно неприличной скоростью. Сначала у меня обнаружился новый отец. Теперь появилась ещё и мачеха. Причём, мачеха была моложе меня. Не скажу, что меня это сильно расстроило.

* * *

Поначалу из объединения двух семейств вышло две свадьбы, случайно оказавшиеся в одном доме. Неретинские заняли места ближе к хозяину дома, Хлудовы держались плотной группой вокруг Парамона Ильича и Анфисы. Обе стороны были безукоризненно любезны. Мужчины кланялись друг другу, дамы обменивались улыбками, молодых поздравляли с одинаковой теплотой, однако после каждого такого соприкосновения люди каким-то естественным образом возвращались к своим. Даже у большого стола граница сохранялась довольно отчётливо. По одну сторону преобладали княжеская родня и старые знакомые Иллариона Петровича, по другую рассаживались Хлудовы, их родственники и приглашённые Парамоном Ильичом купеческие семьи.

Я оказался почти в середине и получил возможность наблюдать за обеими половинами сразу. Стол у Неретинских накрыли с размахом. Парамон Ильич поучаствовал в приготовлениях достаточно деятельно, чтобы его присутствие угадывалось в количестве блюд даже без подписи. Закуски сменялись горячим, слуги уносили опустевшие блюда и возвращались с новыми, вино наливали быстрее, чем я успевал следить за собственным бокалом. После венчания и нескольких часов на ногах гости быстро оценили эту часть программы. Еда, в отличие от родословных, одинаково хорошо понималась обеими сторонами.

Труднее приходилось Иллариону Петровичу и Анфисе. Они сидели рядом, принимали поздравления, благодарили, поворачивались то к одним родственникам, то к другим и временами переглядывались через очередного человека, решившего сказать им несколько особенно важных слов. В начале обеда оба ещё следили за всем вокруг. Илларион Петрович постоянно переводил взгляд с Неретинских на Хлудовых. Анфиса несколько раз задерживалась глазами на дальней половине стола, где её родня разговаривала преимущественно между собой. Получалось довольно забавно. Два взрослых человека благополучно обвенчались, а их семьи пока ограничились дипломатическим признанием друг друга.

За столом положение начало исправляться само. Вино помогло быстрее любых родственных переговоров. Один из молодых Неретинских сперва оказался втянут в разговор с хлудовским родственником через соседа, затем уже разговаривал с ним напрямую. Пожилой купец с другого конца стола обнаружил общего знакомого с одним из дворян. Через четверть часа к этому знакомому добавились ещё двое, а затем выяснилось, что у всех имеются мнения по поводу лошадей. После этого сословные различия временно потеряли часть своей силы.

Я следил за этим процессом с большим интересом. Люди, ещё час назад старательно державшиеся рядом со своими, теперь менялись местами, наклонялись через стол, просили передать бутылку и обнаруживали всё новые причины продолжить разговор. Анфиса тоже это заметила. Она несколько раз поворачивалась к Иллариону Петровичу, и к концу обеда они уже гораздо реже следили за тем, кто сидит с кем.

После стола гостей стало труднее разделить даже теоретически. Освободили большую гостиную. Музыканты, которых до этого было слышно из соседней комнаты, заняли своё место, и начались танцы. Первые пары ещё составлялись с некоторой осторожностью. Неретинские приглашали знакомых дам, хлудовские молодые люди держались возле своих. Однако музыка действовала быстрее семейной дипломатии. Уже через несколько танцев купеческая барышня прошла по гостиной с молодым Неретинским, один из офицеров увёл танцевать родственницу Парамона Ильича, а следом окончательно перемешались и остальные.

К этому времени Илларион Петрович заметно оживился. Анфиса тоже перестала всё время оглядываться на родню. Люди теперь разговаривали друг с другом без посредников, смеялись над одними историями и спорили уже по причинам, совершенно не связанным с происхождением.

Я тоже попал в оборот. Сначала меня знали преимущественно Неретинские и Хлудовы. Через несколько часов выяснилось, что меня захотели узнать все остальные. Вопросы начинались с типографии, быстро переходили к Америке, а оттуда уже выбраться было почти невозможно. Пять лет моей официальной американской биографии представляли собой неисчерпаемый общественный ресурс. Любой новый слушатель считал, что предыдущие наверняка забыли спросить о самом интересном. Мне пришлось рассказывать. Потом ещё раз.

К вечеру я окончательно понял преимущество Сабурова: он хотя бы действительно помнил свои приключения и мог свободно увеличивать их количество по мере необходимости. Мне приходилось обращаться с собственной американской жизнью осторожнее. Она была достаточно подробной, чтобы её пересказывать, и достаточно чужой, чтобы однажды самому запутаться в собственных показаниях.

За несколько часов я успел побывать в американских городах, которые полагалось знать Алексею Ветрову, обсудить дороги, торговлю, газеты, пароходы и местные нравы. Меня несколько раз просили рассказать о людях, которых я якобы встречал, и тут приходилось особенно внимательно выбирать подробности. К счастью, слушатели интересовались Америкой значительно меньше, чем собственным представлением об Америке. Стоило дать им правильное направление, дальше разговор прекрасно ехал сам.

После полуночи свадьба окончательно перестала напоминать встречу двух семей. В одной комнате танцевали, в другой играли в карты, возле стола продолжали пить за молодых, а в коридорах люди разговаривали уже небольшими компаниями, состав которых менялся каждые несколько минут. Парамон Ильич давно перестал следить только за своими родственниками и теперь появлялся во всех комнатах по очереди. Илларион Петрович принимал поздравления уже без прежней настороженности. Анфиса несколько раз танцевала, потом сидела среди дам, где рядом с ней оказались и Неретинские, и Хлудовы.

Я потерял счёт времени после очередного рассказа об Америке. К тому моменту горло уже першило, вино начало казаться гораздо крепче, чем в начале вечера. Один рассказ закончился, меня тут же перехватывали в другой комнате, и пришлось начинать следующий. К двум часам ночи моя американская биография заметно выросла в объёме, хотя я очень старался этого не допускать.

Оставаться ночевать у Неретинских мне предлагали без слов: комнаты были приготовлены, слуги продолжали носить вещи, часть приезжей родни уже явно собиралась провести ночь здесь. Именно поэтому я решил ехать домой. Дом и без меня был набит родственниками до состояния, при котором ещё один княжеский сын легко превращался в предмет мебели.

На улице холодный воздух немного помог. Я сел в экипаж, откинулся на спинку и почти сразу обнаружил, что сидеть с закрытыми глазами значительно удобнее. Домой я вернулся примерно в том же состоянии, в каком обычно возвращался после вечеров с офицерами: ноги работали самостоятельно, голова предпочитала лишних движений не совершать, а лестница до комнаты оказалась длиннее, чем я помнил.

В прихожей я снял пальто со второй попытки. Перчатки положил на стол, потом обнаружил одну из них на полу и решил, что до утра она вполне может оставаться там. С фраком справился успешнее. Воды выпил сразу два стакана. Горло першило так, будто всю дорогу домой я продолжал рассказывать об Америке. Я лёг поздно. Дом уже затих, типография внизу тоже молчала. За стеной ничего не происходило, никто не требовал рассказать про американские железные дороги, нравы или выборы.

* * *

Вода из кувшина утром оказалась слишком холодной, ворот рубашки – слишком тесным, а лестница вниз имела явный избыток ступеней. После вчерашнего вина во рту оставался неприятный привкус, голова отзывалась на резкие движения, и даже горло сохранило память о моих американских приключениях. Я выпил чаю, съел почти весь поданный завтрак и только после этого спустился в типографию.

В мастерской уже работали. Пахло привычно: краской и бумагой – запах вина я не почувствовал, хотя ночью во снах он меня преследовал. Стук пресса отдавался в голове несколько сильнее, чем ему полагалось, поэтому я поздоровался с работниками и поспешно прошёл в контору.

На столе лежала книга заказов. За вчерашний день в ней прибавилось записей. Я уселся, придвинул книгу и начал просматривать отметки, оставленные за время моего отсутствия. Читать приходилось внимательнее обычного. Несколько раз я возвращался к одной и той же строке, после чего признал, что вчерашний вечер всё ещё продолжает участвовать в управлении типографией.

Из мастерской доносились голоса. Работники переговаривались за работой, особенно хорошо был слышен Егор. Сначала я пропускал разговор мимо ушей. Потом прозвучало слово «государь». Я поднял голову. Егор рассказывал про вчерашнее венчание. Самого Егора в соборе, разумеется, никто не видел, зато к утру он уже располагал подробностями, которые ускользнули от меня, хотя я простоял там всю службу.

Император, по его словам, действительно присутствовал на венчании князя Неретинского. Приехал без парадной формы, в простой одежде, поскольку желал обойтись без лишнего внимания. Намерение было разумное и, судя по дальнейшему рассказу Егора, совершенно безуспешное. Государя всё равно многие узнали. Он пробыл в соборе до конца венчания, а затем отправился вместе со всеми к Неретинским.

Тут появились новые подробности. За императором подали красивую карету, а сопровождала её многочисленная охрана. Егор описывал всё с такой обстоятельностью, что я невольно вспомнил вчерашнюю дорогу от собора. Карета действительно была. Большая, дорогая, с отличной упряжкой. Я видел её возле собора, а затем ещё раз по дороге к Неретинским.

Я машинально задержал палец на строке книги. В той карете ехал родственник Иллариона Петровича. Я видел, как он садился. Пожилой Неретинский (какая у него на самом деле фамилия – этого я не вспомнил) с женой и ещё одной дамой. Тем временем император в рассказе Егора уже благополучно добрался до княжеского дома. Я снова уткнулся взглядом в книгу заказов.

Вчера толпа возле собора требовала показать государя. Сегодня он уже присутствовал на венчании, ехал в карете под охраной и, вероятно, к обеду должен был лично поздравлять молодых. Ещё сутки такого развития событий – и Иллариону Петровичу придётся благодарить Николая Павловича за оказанную честь. Из мастерской донёсся смех. Егор продолжал свой рассказ. Судя по голосам, слушатели его с интересом. Я перевернул страницу.

Входная дверь грохнула о стену. Я поморщился и оторвал взгляд от книги. В мастерской Егор оборвал рассказ на полуслове. Через несколько секунд в дверях конторы появился Сабуров. Он остановился у стола.

– Алексей Николаевич, вы уже слышали? – спросил поручик.

Я закрыл книгу заказов. Сабуров стоял передо мной в гусарской форме, при сабле и в тех самых зелёных американских очках, которые я ему подарил. Пыль успела осесть на плечах и рукавах. Похоже, новость действительно требовала лошади.

– Наследник едет, – сообщил Сабуров. – Александр Николаевич. К нам. Всё, Алексей Николаевич. Дождались.

Он снял очки и положил их на стол.

– Я утром приехал в полк, а там уже началось. Начальство бегает, адъютанты бегают, бумаги туда-сюда носят. Наследника ждут. Когда точно – пока не говорят. Маршрут тоже не говорят. Зато имя Неретинского я слышал собственными ушами.

Сабуров придвинул стул и сел.

– Алексей Николаевич, я ведь в Петербурге всё объяснил. Кто приглашает, куда приглашает, свадьба, Хлудов, памятник. Всё как положено. Они слушали. Я ещё тогда понял, что дело сделано. А сегодня прихожу – пожалуйста. Александр Николаевич едет.

Я приподнял брови.

Из мастерской доносился голос Егора. Николай Павлович там всё ещё находился на вчерашнем венчании и, судя по всему, чувствовал себя прекрасно.

Кот появился из-под шкафа и направился к Сабурову. Алексей Михайлович подхватил его на руки, не прерывая рассказа.

– Вот где я ошибся, Алексей Николаевич. Признаю. Первые три приглашения отдал через людей. Хороших людей, надёжных. Ошибся. С Александром Николаевичем сам поговорил. Сам объяснил. Лично. И вот результат.

Кот устроился у него на руке.

– Надо было всех четверых самому искать. Передал бумагу через человека – всё, дальше она живёт своей жизнью. А тут нашёл Александра Николаевича, поговорил, объяснил про памятник, про ветеранов, про князя. Он меня выслушал. Теперь едет. С государем я это исправлю. Обещаю, Алексей Николаевич. Съезжу ещё раз. Сам найду Николая Павловича, сам отдам ваше новое приглашение и сам всё объясню. Надо было сразу так!

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине и резко поднялся.

– Но не сейчас, – уточнил он. – Алесей Николаевич, сейчас я на службе. Сами понимаете: времени нет. Я вообще к вам на минуту заскочил. Так… по-дружески. До вечера, Алексей Николаевич!

Сабуров надел зелёные очки, поправил саблю и направился к двери. С котом в руках. Через три секунды хлопнула входная дверь.

* * *

Днём я поехал к Неретинским. Илларион Петрович уже всё знал. Сабуров в главном не ошибся: приезд Александра Николаевича подтверждался официально. Наследник действительно собирался посетить город, приглашение Неретинских до него дошло, а сам визит связывали и со свадьбой, и с интересом к проекту памяти. Точного дня пока не называли. Остальные подробности должны были появиться позже. В сабуровском изложении вся история выглядела личной победой одного гусара над Петербургом. Официальная версия оказалась значительно спокойнее, зато подтверждала самое важное.

Илларион Петрович воспринял известие без суеты. Его интересовали сроки, порядок визита и те вещи, которыми действительно предстояло заниматься после окончательного уведомления. Планы на этот счёт он строил уже как хозяин дома и человек, привыкший к подобным обязанностям. Для него приезд наследника был событием крупным, но вполне предметным.

Анфиса Парамоновна отнеслась к новости иначе. Ещё вчера речь шла о её свадьбе, родственниках, гостях и совершенно земных хлопотах. Теперь выяснялось, что приглашение, отправленное скорее для городского шума, привело в движение настоящего наследника престола. Она несколько раз возвращалась к одному и тому же вопросу о том, что именно известно и чего теперь ждать. Потом замолчала и какое-то время слушала Иллариона Петровича.

Мне официальный объём новости понравился гораздо больше слухов. В нём не было ни тайного приезда государя, ни переодеваний, ни чудесных карет. Зато наследник действительно ехал. С напечатанным в моей типографии приглашением в кармане.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня, спросила:

– Алексей Николаевич, вы на такой исход рассчитывали?

– Подобный поворот нашим намерениям не противоречит, – ответил я. – А с Александром Николаевичем я с удовольствием познакомлюсь лично, если получится.

Илларион Петрович хмыкнул и ответил:

– Разумеется, получится. Ведь вы мой сын.

* * *

Из дома Неретинских я вернулся в типографию уже во второй половине дня. За время моего отсутствия город успел сделать то, что умел особенно хорошо: услышать новость, добавить к ней несколько подробностей и перейти к их практическому использованию.

В конторе меня ждали новые заказы. Ещё два принесли вскоре после моего возвращения, затем появился посетитель лично. Все уже знали о приезде Александра Николаевича. Различались только степени осведомлённости: кто-то говорил о визите как о решённом деле, кто-то располагал предполагаемыми сроками, а кто-то знал даже больше, чем Илларион Петрович, хотя в доме Неретинских официальные сведения получили оперативно.

Для типографии точность этих сведений значения почти не имела. Наследник ехал – это факт. Людям понадобилась печать. К счастью, никто пока не требовал от меня напечатать портрет самого Александра Николаевича. Всё остальное постепенно начинало казаться возможным.

Новые работы ложились поверх прежних. Старые заказчики никуда не исчезли и права на свои сроки в пользу наследника престола не уступали. Рогов продолжал работать у пресса, Климов держал перед собой уже принятую очередь, а Егор появлялся в типографии на несколько минут, приносил очередную бумагу или известие и снова убегал. За один час я видел его трижды и ни разу не успел привыкнуть к его присутствию.

С каждым новым посетителем становилось яснее, что предстоящий визит принесёт нам работы больше, чем я предполагал утром. Причём сам Александр Николаевич ещё даже не приехал. Пока город только готовился к визиту. И этот визит уже заметно увеличил расход бумаги.

Климов разбирал записи без всякого уважения к происхождению повода. Срочная работа оставалась работой: для неё требовались набор, бумага, время Рогова и свободное место у пресса. Если места не было, родство заказчика с губернатором, приезд наследника и общая государственная важность события никак не увеличивали его количество.

К концу дня перед нами лежало уже больше работы, чем мастерская могла проглотить сразу. Приходилось сдвигать новые сроки дальше, часть заказчиков соглашалась, часть уходила думать. Несколько обращений я вообще оставил без обещаний, пока Климов не проверит очередь. Подобная осторожность ещё недавно показалась бы мне излишней роскошью. Сейчас я не брал деньги за работу, которую мы физически не могли выполнить вовремя. Это было бы самым быстрым способом испортить всё, что уже заработало.

Пресс стучал почти без перерыва. В какой-то момент я остановился в дверях мастерской и некоторое время смотрел на его работу. Рогов был занят очередным тиражом. Возле него уже ждала следующая бумага. Климов переходил от набора к производственной книге и обратно. Егор вернулся, получил очередное поручение и снова исчез – он теперь бегал по городу, как я ему и обещал. Город тоже выполнил данное ему два месяца назад обещание и заметил типографию. Причём, судя по всему, решил наверстать упущенное за один день.

Мысль о втором прессе появилась сама собой. Я уже встречал её раньше. В американских записях Алексея она возникала именно так: сначала работа, затем ещё работа, а вскоре вопрос менялся. Его начинало занимать уже не то, найдётся ли следующий заказ, а куда поставить второй станок. В Филадельфии Алексей дошёл до этого за несколько лет. Мне потребовалось немного меньше времени.

Правда, условия у нас были разные. Алексею приходилось рассчитывать на собственное дело, город и клиентов. У меня к обычной коммерции добавились княжеская свадьба, четыре приглашения членам императорской фамилии, Сабуров в зелёных очках и наследник престола, который действительно решил приехать. В таких условиях было трудно определить, где заканчивается предпринимательский талант и начинается совершенно неприличное везение.