Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 340 страниц)

Теперь лист выглядел значительно понятнее. Я знал, что выяснять. Я не знал, только как именно положено это выяснять. Кот появился в дверях кабинета. Прошёл к столу, обнюхал ножку и сел.

– Совет нужен.

Он посмотрел на меня.

– Не твой.

Кот отвернулся. Выбор специалиста занял меньше времени. Через четверть часа я снова надел сюртук. Со двора донёсся скрип калитки. Прасковья Ивановна вошла через хозяйственную дверь с корзиной.

– Алексей Николаевич?

– Здесь.

Она появилась в коридоре и увидела меня уже в перчатках.

– Обед к часу.

– Вернусь.

– В праздник?

– К князю.

Прасковья Ивановна поправила ручку корзины.

– Тогда разогрею.

Я взял шляпу.

– Благодарю.

Кот уже успел перейти на сторону кухни.

Я вышел.

* * *

В доме Неретинских ждать пришлось недолго. Через несколько минут слуга провёл меня в знакомый кабинет. На письменном столе Иллариона Петровича лежала раскрытая книга. Рядом стоял подсвечник без свечи, нож для бумаги был вложен между страницами. Из двух окон падал холодный дневной свет; на стекле справа серебрилась тонкая полоса влаги.

Князь поднялся.

– Алексей Николаевич.

– Ваше сиятельство.

Он посмотрел на лист в моей руке.

– Сегодня без рукописи?

– Сегодня хуже.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил лист на край стола.

– Вчера Сабуров попросил меня быть его секундантом.

Князь опустил взгляд на бумагу.

– Вы согласились.

– Да.

– И теперь решили выяснить, на что именно согласились?

– Примерно так.

Он придвинул лист к себе. Первым прочёл верх. «Кто секундант Сомова? Где? Во сколько?» Потом перешёл ниже. У строки «Доктор?» задержал палец.

– Хороший вопрос.

– Ответ мне понравится?

– Врача лучше иметь.

– Даже если рассчитываем примирить?

– Если примирите, он потеряет несколько часов. Если нет – может приобрести пациента.

Я кивнул.

– Значит, если до условий дошло, врача включаем.

– Да.

Я перевернул карандаш и поставил возле слова маленький знак.

Илларион Петрович продолжил читать.

– Первую часть вы уже знаете.

– Я видел её с другой стороны.

– Принцип от этого не меняется. Сначала вы встречаетесь с секундантом Сомова. Сравниваете обстоятельства. Устанавливаете, в чём каждая сторона видит оскорбление и чего требует.

– Сабуров готов подтвердить, что Сомова лжецом не называл.

– А Сомов?

– Вот это я и хочу узнать.

Князь положил палец на первую строку.

– Тогда начинайте с неё.

Он вернул лист мне.

– Если найдётся объяснение, которое один может дать, а второй принять без ущерба для собственного достоинства, ваша работа закончится раньше приятной части с пистолетами.

Я провёл карандашом под вопросом о примирении.

– А если не найдётся?

Илларион Петрович откинулся к спинке кресла.

– Тогда согласуете условия. Оружие. Расстояние. Порядок выстрелов. Место и время. Врача. Всё, что оставляет как можно меньше случайностей там, где сама причина встречи уже довольно случайна.

– Пятнадцать шагов?

– Это были наши условия. Они не обязательны для всякого дела.

– Значит, расстояние тоже предмет переговоров.

– Разумеется.

Я сделал ещё одну пометку.

– Кто предоставляет оружие?

– Решите с другим секундантом. Можно взять пару у одной стороны, можно найти нейтральную. Важно, чтобы оба секунданта её приняли.

– Заряжают тоже секунданты?

– Или при них. Вы это видели.

Я вспомнил зелёное сукно футляра, пороховницу и руки Сомова над пистолетами.

– Видел.

– Тогда половина вашей подготовки уже состоялась.

– В тот момент я был занят другой половиной.

Илларион Петрович поднял глаза.

– Какой?

– Старался запомнить, куда мне нельзя направлять ствол до команды.

Князь чуть улыбнулся и снова посмотрел на список.

– Вы спрашиваете, собирается ли Сомов стрелять? – сказал он.

– Да.

– Впрямую его секундант вам этого, вероятно, не пообещает.

– Но позицию Сомова он передаст.

– Именно. Послушайте, насколько тот оставляет место для объяснения. Чего требует. Может ли принять другую форму. Этого для начала хватит.

Я провёл линию возле вопроса и отложил карандаш.

Сказал:

– Тогда самая сложная часть пока выглядит знакомо.

– Какая?

– Два человека сказали больше, чем собирались. Каждый теперь охраняет собственную версию произошедшего. А посредникам нужно найти предложение, после которого никто не обязан признать себя побеждённым.

Илларион Петрович взял нож для бумаги, повернул его в пальцах.

– Для первого дня секундантства вы формулируете обязанности довольно уверенно, – сказал он.

– Эта часть у меня была в прежней профессии. Обычно участникам не выдавали пистолетов.

– Разумное усовершенствование.

Я посмотрел на верх листа.

Оставалась более насущная проблема.

– Всё хорошо, ваше сиятельство. Кроме одного. Я не знаю, с кем встречаюсь.

Князь снова придвинул бумагу.

– Сабуров не назвал секунданта?

– Нет.

– Место?

– Нет.

– Час?

– Тоже нет.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Зато песню изложил подробно?

– Почти по куплетам.

Князь протянул руку к колокольчику на столе и позвонил.

Через несколько секунд появился слуга.

– Подайте бумагу и отправьте человека к поручику Сабурову.

Слуга поклонился и вышел.

– Я могу съездить сам, – сказал я.

– Можете. После чего вернётесь ко мне с ответом на вопросы, которые уже задавали. Пишите.

Бумага появилась вместе с небольшим письменным прибором. Я написал Сабурову несколько строк: просил сообщить, кто представляет Павла Дмитриевича, и назначить через него место и час встречи на понедельник.

Перечитал. Добавлять про песню не требовалось. Николай Аркадьевич и без моей помощи помнил её лучше, чем следовало. Я сложил лист. Илларион Петрович позвал слугу снова.

– Доставить поручику Сабурову. Ответ привезти сюда.

Конверт исчез вместе со слугой.

Князь вернулся к креслу.

– Теперь остаётся ждать.

Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Обычно подобная часть переговоров решалась сообщением, звонком или человеком из приёмной. Здесь между вопросом и ответом требовалась лошадь.

– У вас в Америке всё было быстрее? – спросил Илларион Петрович.

Опасная дверь открылась сама. Я взял чашку, которую слуга успел поставить возле моего кресла, и посмотрел на тонкую полоску пара над чаем.

– Не всё. Но американцы придумали одну вещь, которая заставляет новости двигаться быстрее людей.

Князь отложил книгу.

– Телеграф?

– Пока нет. Газету за цент.

Илларион Петрович посмотрел внимательнее.

– За цент?

– Один номер. Не годовая подписка. Человек отдаёт монету и получает сегодняшнюю газету.

Я поставил чашку.

– В Нью-Йорке уже несколько лет выходит «Солнце». Четыре страницы. Цена настолько мала, что покупать её могут люди, которым дорогая подписная газета не по карману.

Дневники Алексея неожиданно пригодились снова.

– И на чём она зарабатывает? – спросил князь.

Вопрос был направлен именно туда, куда мне требовалось.

– На количестве. И на объявлениях. Когда читателей становится много, место на бумаге получает цену уже для тех, кому нужно до этих читателей добраться.

Илларион Петрович заложил ножом страницу книги.

Я продолжил:

– Но самое интересное произошло не с ценой. Изменилась сама газета. Если человек покупает номер сегодня и завтра может пройти мимо, его каждый день приходится убеждать заново. Ему мало знать, что заседало правительство или прибыл корабль. Он хочет знать, что произошло на улице, кого судили, где был пожар, кого обокрали, кто исчез, кого нашли.

– Преступления продаются лучше политики?

– В некоторые дни политика тоже становится преступлением. Такое редактору особенно удобно.

Князь усмехнулся, но перебивать не стал.

– Они поняли простую вещь, – продолжил я. – Большинство людей не просыпается утром с желанием получить полный отчёт о состоянии мира. Им нужна одна история, ради которой стоит купить лист. А если на соседней колонке найдётся ещё две – завтра они снова посмотрят на продавца.

За окном прошёл экипаж. Колёса глухо застучали по улице и стихли. Илларион Петрович подвинул к себе чашку.

– Что печатает эта газета?

– Городские происшествия. Полицейские суды. Объявления. Спорт. Всё, что происходит достаточно близко, чтобы читатель мог представить улицу, дом или человека.

– Значит, серьёзностью они пожертвовали ради любопытства?

– Не совсем.

Я повернул чашку за ручку.

– Любопытство существует независимо от редактора. Можно его презирать и отдать читателя соседней газете. Можно использовать и вместе с историей о пожаре напечатать то, что редактор считает действительно важным.

Князь посмотрел на меня поверх чашки.

– А читатель заметит?

– Иногда.

– Убедительно.

– Никто не обещал стопроцентного результата.

Илларион Петрович поставил чашку.

Я вспомнил огромные рекламные бюджеты, аналитические панели, процент дочитывания, стоимость перехода и тысячи специалистов, которые через двести лет будут с очень умными лицами заново открывать то, что нью-йоркский газетчик обнаружил, продавая лист за один цент: человеку сначала требуется причина посмотреть. Из всего этого XIX веку пока хватало мальчишки с пачкой газет.

– А почему именно один цент? – спросил князь.

– Чтобы решение о покупке занимало меньше времени, чем чтение заголовка. Цена должна быть достаточно мала, чтобы человек не обсуждал её с собой.

– Вы говорите уже не о газетах.

– О газетах тоже.

Я взял со стола чистый обрезок бумаги.

– Представьте две одинаковые новости. В одной газете они спрятаны внутри длинного официального сообщения. В другой редактор начинает с того, что произошло с конкретным человеком. Событие одно. Факты те же. Но вторую человек дочитает.

– Вы это называете честным?

– Если факты не меняют – да. Порядок рассказа не обязан быть скучным.

Илларион Петрович некоторое время смотрел на бумагу у меня в руке.

– Ваша типография поэтому так много времени тратит на вид листа?

– Отчасти. Напечатать слова – техническая работа. Нужно ещё сделать так, чтобы человек захотел их прочесть.

– Приглашение Сабурова? Мне о них уже рассказали.

– Именно. В нём почти нечего сообщать: место, время, имя хозяина. Но человек сначала видит вещь, а уже потом читает.

Князь провёл пальцем по краю книги.

– А если применить ваш американский принцип к чему-нибудь более серьёзному, чем приглашение?

– Он и там работает, – заверил я.

– Например?

Я подумал.

– Благотворительное объявление. Можно написать, что комитет собирает пожертвования. Это правда. А можно показать, кому именно нужны деньги и что изменит один рубль. Тоже правда. Во втором случае у читателя появляется причина дочитать до суммы и адреса.

– И дать рубль.

– Возможно. Печатник за эту часть отвечать не может.

– Удобная граница.

– Необходимая. Иначе пришлось бы брать деньги только за успешные человеческие решения. Я бы разорился гораздо раньше Михаила Андреевича.

Князь улыбнулся.

– Вы сказали: четыре страницы?

– Насколько знаю – да.

– И всё это продают за один цент?

– Да.

– Большой тираж?

– Очень большой.

Я не стал называть цифру, которой не знал с достаточной уверенностью.

Илларион Петрович взял оставленный мной обрезок.

– Значит, цена падает, читателей становится больше, объявления дорожают, и газета получает возможность снова держать низкую цену?

– Примерно.

– Любопытная конструкция.

– Самая неприятная её часть в том, что она работает.

Князь положил бумагу.

– Почему неприятная?

– Потому что после этого нельзя объяснять плохую продажу одним лишь отсутствием просвещения у покупателей.

С улицы донёсся стук колёс. Экипаж остановился возле дома. Илларион Петрович повернул голову к окну. Через минуту в коридоре послышались шаги. Слуга вошёл с небольшим сложенным листом на подносе.

– От поручика Сабурова, ваше сиятельство.

Я поднялся и взял записку. Почерк Сабурова занимал бумагу значительно свободнее моего. Он сообщал, что Сомова представляет корнет, уже бывавший у меня по типографскому делу. Дальше стояли место и час завтрашней встречи. Место было нейтральным; добраться туда от дома можно было без отдельной экспедиции через половину города. Я перечитал записку и положил возле своего списка.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Знаете его?

– Знаю, – ответил я. – Недавно печатал ему билеты и программу.

Я дописал на листе возле первых трёх вопросов две строки из записки и зачеркнул сами вопросы. Остались другие: «Чего требует Сомов?», «Что именно считает оскорблением?», «Можно ли закончить объяснением?», «Собирается ли Сомов стрелять?» Ниже черты: «Если не договоримся: оружие, расстояние, порядок, врач». Возле врача уже стоял мой знак вопроса.

Я сложил лист.

– Благодарю вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович кивнул.

– Если завтра договоритесь, – сказал он, – большая часть сегодняшних вопросов вам не понадобится.

– Буду считать это лучшим результатом подготовки, – заверил я.

Глава 3

В понедельник мастерская работала с утра, и к тому времени, когда мне пришлось её оставить, отсутствие хозяина уже перестало быть событием. Я сказал Климову, что вернусь после обеда, поднялся в кабинет за сюртуком и взял лист, на котором со вчерашнего дня стояли вопросы к секунданту Сомова.

Встречались на нейтральной территории, в небольшой отдельной комнате при трактире. Стол здесь оказался рассчитан на четверых и занимал почти всё пространство между окном и стеной. На белёной печи темнела длинная трещина, возле окна стоял третий стул, явно принесённый из другой комнаты и забытый за ненадобностью. За дверью время от времени проходил половой; доски в коридоре отзывались на каждый шаг, потом снова становилось слышно, как в общем зале звякает посуда. На стол поставили воду и два стакана.

Корнет уже ждал меня. Несколько дней назад мы сидели друг против друга в конторе типографии и обсуждали, как уместить содержание благотворительного вечера в складную программу. Теперь перед ним лежали перчатки, передо мной – список вопросов, а предметом работы были два офицера и два пистолета. Мы поздоровались. Корнет придвинул стул, я сел напротив и положил лист рядом с локтем.

Первым на нём стояло: «Чего требует Сомов?» Я с этого и начал. Корнет изложил дело значительно короче Сабурова. Павел Дмитриевич услышал при посторонних, что он врёт. Слово было произнесено достаточно громко, свидетелей хватало, и теперь требовалось, чтобы Сабуров взял его назад. Я уточнил, чего именно должно касаться это отречение: самого слова или того смысла, который ему придал Сомов.

Корнет немного отодвинул стакан, стоявший перед ним, и объяснил подробнее. Второй куплет в требования Павла Дмитриевича не входил. Он не собирался заставлять Сабурова признавать правильность исполнения и не требовал от него суждения о своих музыкальных достоинствах. Речь шла о другом. При свидетелях прозвучало слово, которое можно было понять как обвинение во лжи. Именно это обвинение Павел Дмитриевич требовал снять.

Я посмотрел на лист. Сверху уже было записано со слов Сабурова: «Врёте песню». Чуть ниже я вчера написал: «Лжецом не называл».

– Если Николай Аркадьевич подтвердит, что честности Павла Дмитриевича не касался?

Корнет ответил подробнее. Подтверждение должно было быть таким же определённым, каким оказалось оскорбление. Сомов не соглашался принять объяснение, из которого следовало бы лишь, что они с Сабуровым по-разному поняли одно слово. Он хотел услышать, что его во лжи не обвиняли. Я записал на полях: «Во лжи не обвинял». Потом спросил о свидетелях.

Здесь тоже обнаружилась разница между тем, что требовалось для примирения, и тем, что требовалось для собственного достоинства. Объяснение с глазу на глаз Павлу Дмитриевичу было мало полезно: ссора произошла не с глазу на глаз. Если Сабуров снимет личный смысл своих слов, это должны услышать те, при ком они были сказаны, либо хотя бы люди из той же компании, чтобы новая версия произошедшего могла пройти тем же путём, каким уже прошла старая.

Эта часть была мне знакома гораздо лучше пистолетов. Репутация вообще обладала неприятным свойством: повреждали её при публике, а чинить почему-то всегда предлагали в частном порядке. Я спросил, устроит ли Сомова следующая формула: Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи, не сомневался в его честности, а его слова относились исключительно к исполнению песни.

Корнет попросил повторить. Я повторил медленнее. Он потянул к себе лежавший между нами лист бумаги и записал несколько слов. Перо оказалось слишком сухим; пришлось окунуть его второй раз. Потом корнет перечитал запись и сказал, что эта формула могла бы стать основанием для примирения, если Сабуров признает ещё и то, что употреблённое им выражение дало Павлу Дмитриевичу право счесть себя оскорблённым.

Вот здесь мы добрались до места, на котором вчера остановился Сабуров. Николай Аркадьевич был готов сколько угодно подтверждать честность Сомова. В неё он и сам не сомневался. Но извинение, превращавшее второй куплет в безупречное музыкальное достижение, он отверг бы ещё до конца первой фразы.

Я объяснил корнету эту границу. Сабуров может признать, что его выражение задело друга и было услышано не в том смысле, который он вкладывал. Может прямо подтвердить, что о личной лжи речи не было. А вот признание собственной неправоты относительно песни потребует от него сказать то, чего он не считает правдой.

Корнет провёл ногтем по краю стола. Его сторона тоже не собиралась требовать от Сабурова похвал вокальным способностям Сомова. Но Павел Дмитриевич хотел получить удовлетворение за нанесённое оскорбление, а не филологическую справку о переходном глаголе. Мне пришлось на секунду прикрыть лист ладонью.

За всю прежнюю жизнь я участвовал в переговорах из-за денег, собственности, публичных обвинений, сорванных обязательств и нескольких чужих разводов. Теперь двое взрослых мужчин приблизились к убийству друг друга настолько, что секундантам пришлось устанавливать, способен ли глагол «врать» управлять песней без ущерба для чести певца. Я убрал руку.

Формулу переписали ещё раз. «Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось исключительно к исполнению песни. Само выражение, поскольку оно было понято иначе, он готов признать причиной справедливой обиды».

Последние слова я обвёл карандашом. Именно их предстояло проверить на Сабурове. Корнет перечитал всю фразу от начала до конца. Его перо осталось лежать поперёк листа. Эту формулу он согласился передать Сомову как возможное основание для прекращения дела. Но решения сегодня быть не могло. Мы представляли стороны, а не заменяли их. Павел Дмитриевич должен был согласиться принять такое объяснение. Николай Аркадьевич – произнести его.

На столе перед нами всё ещё лежал второй лист. До него я добрался значительно менее охотно. Если завтра формула не сработает, требовались условия поединка. На своей первой дуэли я получил их уже готовыми. Сомов и Илларион Петрович решили за меня время, место, расстояние и порядок стрельбы. Сейчас стол поменялся сторонами.

Сначала определили то, что почти не вызвало разногласий. Пистолеты – парные, исправные, осмотренные обоими секундантами. Противники стоят на местах. Каждый получает один выстрел. Кто стреляет первым, решает жребий. После ответного выстрела оружие больше не заряжают.

Я записывал условия одно под другим. Со стороны они выглядели почти невинно. Особенно «один выстрел каждому». Любая фраза заметно выигрывает от отсутствия уточнения, куда именно предполагается стрелять.

На расстоянии мы застряли. Корнет предложил пятнадцать шагов. Я написал цифру, посмотрел на неё и рядом поставил двадцать.

– Двадцать, – сказал я.

Корнет поднял глаза от листа. Пятнадцать он считал условиями вполне обычными и достаточными для серьёзного удовлетворения. Двадцать, по его мнению, уже могли вызвать ненужные толки: со стороны выйдет, что секунданты заранее постарались сделать поединок как можно менее опасным.

Аргумент был понятен. Офицерская среда обладала собственной арифметикой. Чем меньше расстояние между двумя заряженными пистолетами, тем меньше вопросов к храбрости их владельцев. Я оставил двадцать на бумаге.

– Первый выстрел определяет жребий?

Корнет подтвердил.

Я повернул лист к нему.

– Тогда до жребия мы не знаем, кому придётся стрелять вторым.

Он посмотрел на обе цифры.

Я объяснил свою позицию уже целиком. Если право первого выстрела достанется Сомову, пятнадцать шагов будут работать против Сабурова. Если Сабурову – против Сомова. Получалось, что секунданты заранее усиливают преимущество, которое потом случайно отдадут одному из противников. При двадцати шагах первый по-прежнему стреляет первым, но у второго остаётся больше шансов воспользоваться тем правом, которое ему формально предоставили условия.

Корнет заметил, что при таком рассуждении можно потребовать и тридцать.

– Можно. Я предлагаю двадцать.

Он поднялся и прошёл до окна. Там было тесно: пришлось обойти третий стул, потом отодвинуть его сапогом к стене. За стеклом прошли дрожки, на другой стороне улицы женщина вытряхивала половик с крыльца. Корнет постоял возле окна, вернулся и снова сел. Пятнадцать шагов оставались на его листе. Двадцать – на моём.

Он предложил семнадцать. Я предложил двадцать. Появились восемнадцать. Я спросил, каким из двух шагов он предлагает пожертвовать Сомову, если именно Павлу Дмитриевичу выпадет стрелять вторым. После этого считать продолжили уже от двадцати. На двадцати и сошлись. Я зачеркнул пятнадцать.

Следующим пунктом был врач. Тут переговоров почти не потребовалось. Корнет взял это на себя: к назначенному времени врач будет на месте. Я поставил против записи знак и перешёл дальше.

Встречу назначили на следующий день, около четырёх пополудни. До вечера оставалось достаточно света. Корнету этот час подходил по службе участников; мне подходило то, что между нынешним столом и завтрашними пистолетами оставалась ещё почти целая жизнь нормального рабочего дня.

Место выбрали за городом. Добираться должны были раздельно, без компании, которой потом пришлось бы подробно вспоминать случившееся перед начальством. Точную дорогу мы сверили сразу; корнет знал её лучше меня и объяснил ориентиры.

Когда все пункты были записаны, на столе лежали два совершенно разных документа. На одном помещалась фраза, способная закончить дело: «Николай Аркадьевич не обвинял Павла Дмитриевича во лжи и не сомневается в его честности; сказанное относилось исключительно к исполнению песни». На втором: «Вторник. Около четырёх часов. Пистолеты. Неподвижно. Двадцать шагов. По одному выстрелу. Первый – по жребию. После ответного выстрела окончить. Врач – со стороны Сомова». Оба листа касались одной и той же песни.

Я переписал себе условия, сложил бумагу и убрал во внутренний карман. Корнет собрал свои записи, надел перчатки. Мы договорились до завтрашней встречи передать каждому свою часть: ему – Сомову, мне – Сабурову. Если оба примут формулу, пистолеты останутся в футляре. Если нет, в четыре часа начнут действовать двадцать шагов.

На улице после комнаты оказалось неожиданно светло. Я прошёл до угла, поймал извозчика и вернулся к типографии. Во дворе стояла телега, в мастерской шла работа. За дверью наборной слышались голоса и обычный глухой стук; кто-то прошёл по коридору. Я повесил сюртук и поднялся в кабинет. Два листа легли на стол. На первом листе текста было меньше. Мне он нравился больше, чем второй.

* * *

К вечеру Сабуров заехал в типографию. Я начал с первого листа. Передал ему формулу, которую согласился предложить корнет: Николай Аркадьевич подтверждает, что Павла Дмитриевича во лжи не обвинял и в его честности не сомневается; сказанное относилось к исполнению песни. Само выражение, поскольку Сомов понял его иначе, Сабуров признаёт причиной справедливой обиды.

Николай Аркадьевич выслушал всё до конца и уточнил, требуется ли от него заодно признать, что Сомов пел правильно. Этого корнет не потребовал. Тогда Сабуров согласился произнести предложенное объяснение при свидетелях. От собственного мнения о втором куплете он при этом отказываться не собирался; к счастью, второй куплет в наши переговоры больше не входил.

После этого я перешёл ко второму листу. Встреча завтра около четырёх, место за городом. Пистолеты парные, противники остаются на местах, расстояние – двадцать шагов, по одному выстрелу каждому, первый определяется жребием. Врача привозит сторона Сомова. Сабуров принял условия без поправок.

Корнет до завтрашней встречи должен был передать Сомову ту же формулу. Мы с Сабуровым договорились, что он заедет за мной в районе четырёх. Если Павел Дмитриевич примет объяснение, до второго листа дело не дойдёт. В противном случае всё необходимое для дуэли уже было согласовано.

* * *

Во вторник заказ, принятый в субботу, занимал мастерскую с утра. К полудню работа продвинулась достаточно, чтобы моё присутствие перестало что-либо менять в ближайшие несколько часов. Я просмотрел то, что требовало хозяйского решения, оставил бумаги в конторе и после обеда поднялся переодеться.

Сабуров ожидаемо приехал раньше назначенного часа. Экипаж ждал у ворот. Николай Аркадьевич сидел внутри, откинувшись в угол, и занимал места значительно больше, чем требовали его плечи. Сабля мешала ему устроиться; он дважды переложил её, придержал рукой и сообщил, что военное ведомство предусмотрело оружие для защиты от неприятеля, но совершенно упустило из виду поездки в наёмных экипажах.

Я сел напротив. Кучер тронул. Первые улицы мы проехали среди телег, прохожих и лошадей. Колёса били по камню, потом мостовая кончилась, стало тише. За окном потянулись заборы, редкие дома, огороды. День был сухой, но от земли уже тянуло осенью; в тени у канав держалась влага, на придорожной траве кое-где проступала желтизна. Сабуров молчал до заставы. Потом повернулся ко мне.

– Вы ведь понимаете, Алексей Николаевич, что я на Пашку не сержусь? – сказал он.

Я заверил:

– Это сильно облегчает дело.

– Нет, вы сперва выслушайте. Я на него за другое сердит. Обидеться он может. При людях сказано – при людях услышано. Но ведь он меня знает. Если бы я хотел назвать его лжецом, я бы так и сказал. Зачем мне прятать лжеца в песню?

Он сдвинул саблю ещё дальше к дверце.

– И потом, Паша прекрасно знает, что я ему про второй куплет говорил. Он сам после первого ещё на меня посмотрел. Я уже тогда понял, что вторым будет хуже. Так и вышло.

– Вы поэтому решили вмешаться? – спросил я.

– Дружба потребовала.

Он отвернулся к окну. Заговорил в необычном для себя ностальгическом тоне. Начал со вздоха. За городом дорога пошла между полями. В колее стояла вода, кучер несколько раз брал ближе к обочине. Экипаж кренился; Сабуров придерживал саблю, пережидал особенно глубокие ямы и продолжал монолог с того же места.

Сомов, по его словам, был другом хорошим, надёжным, за которого Николай Аркадьевич без особых размышлений полез бы куда угодно, кроме, возможно, хора. Петь Сомов любил больше, чем умел, причём недостаток второго обстоятельства нисколько не мешал первому. Сабуров знал это давно и считал такое знание частью дружбы, наряду с готовностью одолжить денег, приехать ночью и соврать командиру, если приятель задержался там, где порядочному офицеру задерживаться не следовало.

– Мы с ним пять лет знакомы, – сказал он. – Пять лет! Я у него деньги брал, он у меня брал. Я его однажды из такой истории вытаскивал, что вам и рассказывать не стану. Он меня два раза перед начальством выгораживал. Когда у меня мать болела, Паша неделю ко мне каждый день ездил. И теперь этот же человек всерьёз решил, что я вдруг объявил его лжецом из-за песни.

Сабуров дёрнул перчатку за палец, снял её и положил на колено.

– Вот это обидно.

Я промолчал.

– Если бы какой-нибудь чужой болван вызвал, я бы сейчас думал, попасть в него или промахнуться. А тут Паша. Я в него стрелять не буду. И он это знает. По крайней мере должен знать. А сам, может, попадёт.

Он посмотрел на свою голую руку, потом снова натянул перчатку.

– Не то чтобы я боялся. Вы не подумайте.

– Я не подумал.

– Вот. Но глупо же будет. Получить пулю от Пашки. Я ему потом этого никогда не прощу.

– Если сможете потом – это уже неплохой результат.

Сабуров несколько секунд смотрел на меня, потом отвернулся. Экипаж опять качнуло.

Николай Аркадьевич упёрся сапогом в переднюю стенку, дождался, пока колесо выберется из колеи, и вдруг сказал:

– Вам, верно, всё это скучно?

– Что именно?

– Дуэли. После Америки. Там они вам, верно, надоели.

– С чего вы взяли?

– Алексей Николаевич, я вас видел у пистолета. Потом вы мне объяснили, что стрелять не умеете. Потом я послушал ваши истории про Америку. Одно из двух тут лишнее.

– Истории рассказывали в основном вы.

– Потому что вы рассказываете слишком мало. Приходится восстанавливать недостающее.

Он произнёс это без малейшего смущения. Пять лет жизни Алексея за океаном постепенно обрастали подробностями усилиями людей, которые там не были. Моё участие требовалось главным образом для того, чтобы вовремя не подтвердить лишнего. За окном вдоль дороги тянулся редкий кустарник. Дальше темнела полоса леса.

Перед моей дуэлью врач несколько вёрст рассказывал нам о пулевых ранениях. Раздробленное предплечье. Сукно, вбитое пулей в рану. Человек, получивший пулю в живот и ещё способный самостоятельно сесть в экипаж, прежде чем организм объяснил ему положение дел окончательно. Я тогда решил, что худшего способа успокоить дуэлянта придумать трудно. Сабуров успокаиваться и без врача не собирался.

– На границе бывало по-разному, – сказал я.

Он повернулся сразу.

– На какой границе?

– Там их много.

Сабуров кивнул. Америка получила ещё несколько границ.

– И как бывало?

– В городе всё сравнительно просто. Секунданты, расстояние, пистолеты. На границе люди иногда считали это излишней роскошью.

– Секундантов?

– Свидетелей вообще.

Он перестал поправлять саблю.

– То есть как?

– Договаривались встретиться ночью в лесу. Расходились в разные стороны. Потом искали друг друга.

Сабуров помолчал.

– В темноте?

– Иногда при луне.

– Это многое меняет.

– Безусловно.

– А как они узнавали, кто где?

– В этом и состояла часть условий.

Он посмотрел в окно на лес, который до сих пор не представлял никакого интереса.

– Значит, двое ходят ночью среди деревьев с пистолетами и разыскивают друг друга?

– Примерно.

– А если встретят не того?

– На границе это тоже могло оказаться отдельной неприятностью.

Сабуров перевёл взгляд на меня.

Я посмотрел наружу.

– И долго они так ходили?

– Зависело от леса.

– Алексей Николаевич.

– Что?

– Вы сейчас нарочно ничего не договариваете.

Я пожал плечами.

Он опять посмотрел на меня и после этого уселся удобнее. Сабля больше его не занимала.

– Продолжайте.

– Иногда обходились без леса. Тогда брали два пистолета.

– Это уже понятнее.