Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 340 страниц)

Он положил второй.

– Программу – на этой. Складывается чище.

Корнет проверил сгиб.

– Берём.

– Слушаюсь.

Климов собрал листы и вернулся к работе. Корнет ещё раз посмотрел в мастерскую. Теперь там одновременно лежала карточка штаб-ротмистра и его собственные два листа. Рогов занимался пробой, Климов вернулся к форме, Егор снова полез в кассу.

– Вчера Сабуров говорил, что к вам ещё попробуй попади.

– Николай Аркадьевич любит помогать репутации.

– Теперь ему можно будет сказать, что хотя бы один раз он не очень преувеличил.

Мы вернулись в контору. Я записал количество, бумагу и срок.

– Половина стоимости вперёд.

– Сабуров предупредил.

Корнет достал кошелёк.

– Что именно он сказал?

– Взять деньги. Потому что Ветров после Америки стал осторожный и даром бумагу переводить не любит.

Он отсчитал сумму. Я выписал расписку и передал ему. Корнет прочитал, убрал в карман, затем взял свой первоначальный лист. Черта карандашом делила час офицерских споров примерно в отношении один к двум.

– Оставлю. Покажу остальным. Чтобы видели, сколько труда вы сегодня выбросили.

– Перенёс.

– Им будет приятнее думать, что выбросили.

Он сложил бумагу.

– Алексей Николаевич, спасибо.

– Заказ ещё надо напечатать.

– Теперь хотя бы понятно, что именно.

Он поднялся. Мы вышли в мастерскую. Климов уже держал пробный оттиск карточки штаб-ротмистра против света. Рогов стоял рядом. Егор заглядывал из-за плеча Климова с безопасного расстояния.

Корнет остановился.

– Можно?

Климов сразу повернулся к нему.

– Разумеется, ваше благородие.

Он протянул оттиск. Корнет взял карточку за края и посмотрел. Имя первым притягивало взгляд. Ниже стояли чин и полк. Никакой рамки.

– Это штаб-ротмистру?

– Да.

Корнет усмехнулся.

– Теперь Сабуров будет виноват ещё в одном заказе. Я тоже такие хочу. Но это потом.

Он вернул карточку Климову.

– Благодарю.

– К услугам вашего благородия.

Корнет попрощался со мной и направился к выходу. Через минуту хлопнула наружная дверь. Я подошёл к длинному столу. Климов положил пробный оттиск передо мной.

– Посмотрите.

Я взял карточку.

– Хорошо.

Климов указал на нижнюю строку.

– Здесь чуть поднять надо.

Я присмотрелся.

– Поднимайте.

Егор уже раскрыл рот.

Климов повернулся к нему.

– Теперь спрашивай.

– Билет сегодня начинать?

– После карточек.

Из передней снова донеслись шаги. Прасковья Ивановна появилась в дверях.

– Алексей Николаевич, Парамон Ильич приехал.

Хлудов вошёл в мастерскую. Он снял шляпу ещё в передней и теперь держал её в руке. Сделал несколько шагов и остановился возле длинного стола.

Пресс был заправлен. У Климова лежала форма карточки. Перед Егором стояла открытая касса. На краю стола оставались два листа корнетского заказа.

Хлудов взял пробный оттиск.

– Чей?

– Штаб-ротмистра.

Он рассмотрел карточку, положил обратно и коснулся пальцем сложенного листа программы.

– А это?

– Сегодня принесли. Билеты и программа к благотворительному вечеру.

Парамон Ильич посмотрел на Климова.

– Значит, работа есть.

– Есть, Парамон Ильич, – ответил Климов.

Хлудов перевёл взгляд на меня.

– Быстро.

Климов опустил голову к форме.

Парамон Ильич ещё раз оглядел мастерскую, потом сообщил:

– Алексей Николаевич, дело есть.

Мы прошли в контору. Хлудов закрыл дверь и положил шляпу на край стола.

– Князь ответил.

– Когда?

– Сегодня утром. Анфиса с тех пор над ответом сидит. Илларион Петрович продолжает разговор: про книги пишет, про её записи, вопросы задаёт. Так она сказала.

Парамон Ильич помолчал.

– Алексей Николаевич…

– Да?

– А как думаете… может, ваша задумка с князем действительно сработает?

Андрей Федин
Дворянин с понедельника. Часть 3

Глава 1

В конторе едва помещались стол, два стула и Парамон Ильич со своей тростью. Его шляпа лежала среди моих бумаг, оттеснив к чернильнице листы корнетской программы. За закрытой дверью мастерской продолжалась работа; время от времени оттуда доносился удар пресса, и тогда тонкое оконное стекло отзывалось лёгким дребезгом.

Хлудов сидел напротив и смотрел на меня.

– Парамон Ильич, моя задумка уже сработала. Дальше вопрос не в том, сумею ли я заинтересовать князя вашей дочерью. Он заинтересовался сам.

Хлудов сдвинул руки на набалдашнике трости.

– До венца ещё далеко. И до Покрова время идёт.

– Конечно. Я к князьям в голову залезать пока не научился. Но если Илларион Петрович по собственной охоте продолжает знакомство, тащить его дальше за рукав было бы странно.

– Тащить не надо, – сказал Хлудов. – Смотреть надо.

Вот здесь мы оказались на знакомой ему земле. Наблюдение Парамон Ильич признавал занятием; бездействие – уже значительно хуже.

– Смотреть буду.

– И что видите?

Я откинулся к спинке стула. Хлудов хотел получить от меня то же, что требовал от всякого дела: состояние на сегодняшний день и ответ, стоит ли вкладываться дальше. Только вместо товара у нас имелись князь сорока трёх лет и Анфиса Парамоновна, которой вряд ли понравилось бы узнать, что отец мысленно уже открыл по этому поводу отдельную книгу.

– Вижу, что князь возвращается к разговору, хотя никто его к этому не понуждает. Это пока хватит.

– Вам хватит? – спросил купец.

– А вам нужна дата свадьбы?

Хлудов нахмурился.

– Мне нужно понимать, зря всё это или нет.

– Не зря.

Я сказал это без оговорок. Здесь они были бы только способом спрятаться от собственного решения. Я сам предложил Хлудову князя как третий выход, сам проверил Иллариона Петровича, сам устроил возможность для знакомства. Теперь впервые за всё это время происходило именно то, чего я добивался: моё участие перестало быть необходимым.

До Покрова оставалось ещё время, но уже не то неопределённое «потом», которым можно было отмахнуться от неприятного разговора. За сроком стояли тысяча восемьсот рублей, закладная на дом и Парамон Ильич, оставивший за собой право решать, достаточно ли заметно я двигаюсь.

– Что дальше? – спросил Хлудов.

– Пусть пишут друг другу.

– И всё?

– Пока – всё.

Парамон Ильич несколько раз провёл большим пальцем по трости. Из мастерской донёсся голос Егора, затем ответ Климова; слов через дверь я не разобрал.

– А если князь будет месяц письма писать?

– Тогда через месяц и поговорим.

– Через месяц Покров пройдёт.

Я посмотрел на него.

– Значит, месяц у нас всё-таки не получится?

– Вот и я о том.

С этим спорить было трудно. У князя имелось право никуда не торопиться. У моей закладной было значительно меньше терпения.

– Хорошо. Если увижу, что дело остановилось, скажу вам первым.

– Мне первым и следует.

– В этом я даже не сомневался.

Он потянулся за шляпой, но задержал руку.

– Анфису пока не трогать?

– Парамон Ильич, она уже отвечает князю. Если ей понадобится ваша помощь, думаю, она сумеет вас найти. Дом у вас не настолько велик.

Хлудов фыркнул, взял шляпу и поднялся.

– Вы всё шутите.

– Только когда дело идёт хорошо.

Он поправил рукав сюртука.

– Смотрите за князем.

– Договорились, – ответил я.

* * *

К утру четверга карточки штаб-ротмистра были готовы. Я обнаружил их на столе в конторе, когда пришёл туда после завтрака. Одна лежала отдельно от других – образец. На плотной бумаге помещались имя, чин и полк – больше ничего. Вчера под вечер штаб-ротмистр одобрил пробный оттиск, и теперь то, что два дня существовало в разговорах, карандашном наброске и наборе, превратилось в пачку одинаковых карточек.

Я взял образец. Первое впечатление оказалось почти обидным. Слишком мало всего происходило на этом клочке бумаги. Ни рамки, ни виньетки, ни попытки занять свободное место ради того, чтобы оно не пропало. Два дня назад именно за эту пустоту пришлось убеждать заказчика платить. Теперь она выглядела совершенно естественно.

Старая карточка штаб-ротмистра всё ещё лежала у меня среди бумаг. Я нашёл её и положил рядом. На старой строки теснились ближе друг к другу, украшение по краю старалось оправдать присутствие картона, и вся вещь добросовестно сообщала владельцу, что деньги потрачены не напрасно. Новая сообщала имя. Я убрал старую карточку обратно.

В будущем для оправдания подобной разницы существовали презентации на сорок слайдов, исследования восприятия и специалисты, способные два часа обсуждать размер поля вокруг фамилии. Здесь хватило штаб-ротмистра, который увидел приглашения Сабурова и внезапно обнаружил, что собственные карточки ему больше не нравятся. Метод исследования рынка был несколько грубее привычного, зато респондент сам пришёл с деньгами.

Пачка оставалась на столе до второй половины дня. Я несколько раз брал её в руки по разным поводам и каждый раз ловил себя на желании ещё что-нибудь проверить. После третьего раза оставил карточки в покое. Клиент уже утвердил пробу; дальнейшее совершенствование готового заказа могло закончиться только тем, что я найду проблему, которой утром не существовало.

Корнетские бумаги занимали другую часть стола. После карточек они производили впечатление мести за чрезмерную любовь к свободному месту. Там требовалось вместить название благотворительного вечера, программу, имена участников и всё прочее, без чего, по мнению устроителей, публика могла явиться совершенно неподготовленной к благотворительности. Я занялся ими и до обеда успел забыть о готовой пачке.

Штаб-ротмистр приехал во второй половине дня. Прасковья Ивановна провела его в контору. На этот раз каталог не понадобился. Я передал ему готовый заказ, а сам остался по другую сторону стола. Он снял перчатки, вытянул одну карточку из середины пачки, затем другую. Первую положил перед собой, вторую повернул к окну. Потом достал из кармана старую карточку. Я эту проверку оценил.

Человек мог сколько угодно соглашаться с новым видом вещи в разговоре, но окончательное решение принималось в тот момент, когда старая и новая оказывались рядом и за одну из них уже были заплачены деньги. Штаб-ротмистр ещё раз просмотрел пачку, собрал карточки и убрал старую в карман. Новые остались на столе.

Затем пришло время расчёта. Половину платы я получил при заказе. Теперь штаб-ротмистр отсчитал оставшуюся часть. Я проверил деньги, сделал запись и выдал ему расписку в полном расчёте. Всё заняло меньше времени, чем первоначальный выбор карточки. Он убрал пачку и уехал.

После его ухода на столе осталось пустое место, несколько монет передо мной и старая запись об авансе. Я придвинул к себе книгу. До сих пор деньги типографии приходили ко мне кусками. Приглашения Сабурова начались с его кошелька и дружеской услуги, новые заказы существовали частью в авансах, частью в обещанной работе. Здесь впервые вся цепочка поместилась на одной странице: заказ принят, половина получена, работа сделана, остаток уплачен.

Я записал расчёт до конца. Цифры сами по себе большого впечатления не производили. На долг Хлудову они смотрели особенно скромно. До Покрова оставался месяц с небольшим, а тысяча восемьсот рублей от одного успешно выполненного заказа уменьшаться заметным образом не собирались.

Зато теперь у меня появился другой результат. Два дня назад штаб-ротмистр пришёл сюда через Сабурова со своей старой карточкой. Сегодня он уехал с нашей работой и оставил за неё полную плату. Я закрыл книгу и придвинул корнетские листы. Суета с визитками завершилась. С программой – ещё нет.

* * *

В пятницу корнетская программа впервые перестала быть просто написанным от руки текстом и стала напечатанной на бумаге. До этого мы спорили о строках, фамилиях и порядке номеров. На столе всё выглядело вполне убедительно: лист складывался, четыре страницы следовали одна за другой. Билет существовал отдельно. Он не требовал от владельца особых способностей, кроме умения его не потерять. Проблема обнаружилась, когда вместо одного листа программы появилось несколько десятков.

Первый сложили хорошо. Второй тоже. На третьем сгиб ушёл немного в сторону. К пятому край одной половины выступал из-под другой примерно на толщину ногтя. Само по себе это ничего не портило, но рядом с первым экземпляром разница становилась видна. Я положил два листа друг на друга.

Спросил:

– Так и будет расходиться?

Климов взял их, совместил нижние края и посмотрел на сгиб.

– Будет, – ответил он.

На одном экземпляре это называлось мелочью. В тираже мелочь переставала быть мелочью. Я попробовал сам. Совместил края, придержал бумагу пальцами, согнул. Лист послушался почти до половины, затем одна сторона уехала вперёд. Я расправил его и повторил. Получилось лучше, но времени ушло столько, что при подобной производительности корнет успел бы провести свой благотворительный вечер, собрать деньги и заказать следующий.

Климов забрал у меня лист, сказал:

– Дайте.

У него вышло быстрее. Потом ещё один. На третьем край снова сместился.

Егор стоял рядом с готовой стопкой и наблюдал. Кот устроился под дальним концом стола, куда его каким-то образом занесло из жилой части, и занимался единственной операцией, которую в нашей мастерской пока удавалось выполнять совершенно одинаково: спал.

Я разложил перед собой несколько сложенных листов. Все были годными. Ни один не был испорчен. И всё же в стопке они уже отличались – один выступал сверху, другой сбоку, третий приходилось поправлять пальцем.

В будущем подобное называли проблемой процесса. Формулировка была удобна главным образом тем, что позволяла несколько человек посадить в переговорную и долго обсуждать то, что работник возле стола видел за две минуты. Здесь переговорной не было.

– Яков Осипович, а если каждый раз класть лист в одно и то же место? – спросил я.

– Кладём.

– Нет. Чтобы он сам дальше не шёл.

Климов посмотрел на стол. Я подвинул лист к краю и приставил сбоку деревянную линейку. Получился упор, хотя держать его рукой было бессмысленно.

– Вот здесь два упора. Лист кладём до них. Тогда сгиб всегда приходится на одно место.

Климов отодвинул мою руку, приложил лист ещё раз и переставил линейку немного ближе.

– Не так, – сказал я.

Он взял другой лист, совместил края, потом провёл ногтем по середине будущего сгиба.

Я уточнил:

– Сначала здесь надо держать.

Я уступил ему место. Климов попробовал ещё раз, теперь уже с упором. Потом снял линейку, оглядел стол и ушёл к верстаку. Через несколько минут он вернулся с двумя узкими деревянными планками и куском доски. Егор сразу оказался рядом.

Дальше моё участие быстро стало избыточным. Планки Климов поставил под прямым углом. Лист ложился между ними одним и тем же краем, после чего его можно было перегнуть через отмеченную середину, не вымеряя положение заново. Первый экземпляр он сложил сам, второй отдал Егору. Я положил их рядом. Совпали.

Егор сделал третий. Потом четвёртый. На пятом поторопился и получил перекошенный сгиб.

Климов вернул ему лист.

– Ещё раз.

Егор согнул следующий уже медленнее. После десятого экземпляра стало понятно, что дело не в моих замечательных знаниях будущего. Я всего лишь потребовал, чтобы одна и та же работа каждый раз начиналась с одного положения листа. Остальное сделал Климов – человек, который видел перед собой дерево, бумагу и руки работников, а не абстрактную «оптимизацию процесса».

Я оставил их с программой и вернулся к своим бумагам. Через некоторое время на краю стола в мастерской появилась новая стопка. Листы лежали заметно аккуратнее прежних. Рядом оставалась дощечка с двумя планками, слишком простая на вид, чтобы считаться изобретением, и вполне пригодная для того, чтобы ею пользовались.

* * *

К субботнему утру вчерашняя дощечка с двумя планками уже успела потерять всякую примечательность. Она лежала на столе среди бумаги и обрезков, а рядом были готовые стопки билетов и сложенных программ. Я взял несколько программ из разных мест и раскрыл одну за другой. Сгиб больше не гулял.

Корнет приехал ближе к полудню и на этот раз провёл у нас значительно меньше времени. Готовую работу он просмотрел, программы пересчитал не все (благоразумие всё-таки имеет пределы) затем расплатился и забрал заказ. Я сделал запись вслед за вчерашней записью о заказе штаб-ротмистра. Два законченных заказа подряд выглядели уже не случайностью. От этого, впрочем, денег больше не становилось.

После обеда я перенёс в контору денежную книгу и собрал всё, что накопилось за последние дни: остатки авансов, окончательные платежи, расходы на бумагу и прочее, что успело пройти через мои руки. Раньше я смотрел на эти записи по одной. Отдельно каждая из них казалась вполне приличной. Вместе они начинали вести себя хуже.

Доходы росли. Расходы тоже. Эту особенность бизнеса я помнил прекрасно. В будущем она обычно обнаруживалась между красивым графиком выручки и значительно менее красивой строкой под названием «чистая прибыль». В 1841 году графика у меня не было, зато строка с расходами прекрасно справлялась без него.

Я отложил деньги на жалованье. Сорок два рубля в месяц на Климова, Рогова, Егора и Прасковью Ивановну ещё недавно казались мне тяжестью, которая методично вытягивает последние деньги из сундука. Теперь рядом лежали деньги, заработанные типографией. Не столько, чтобы забыть о Хлудове, и даже не столько, чтобы ненадолго перестать о нём думать. Но жалованье впервые можно было платить не только из того, что осталось после Михаила Андреевича.

Я ещё раз прошёл взглядом по записям. Покров от этого не отодвинулся. Тысяча восемьсот рублей тоже не проявили склонности уменьшаться сами. Зато между мной и сроком теперь существовало дело, которое хотя бы приносило деньги, а не только требовало их.

Климова я позвал первым. Потом рассчитался с остальными. Никакой торжественности не получилось. Деньги переходили из рук в руки, запись появлялась в книге, человек уходил по своим делам. Егор пересчитал полученное два раза. Прасковья Ивановна завернула свои монеты в кусок бумаги и унесла их в жилую часть.

Я остался с книгой. Обычно мои выплаты команде проходили автоматически. Деньги исчезали со счёта одной строкой, бухгалтерия рассылала ведомости, а я замечал событие по сообщению финансового директора. Здесь каждая монета покидала мои руки лично. Так расходы воспринимались значительно убедительнее. Я записал последнюю выплату и подвёл черту.

Денег оставалось меньше, чем утром. Типография при этом впервые за всё время выглядела здоровее. Я ещё разбирался с этим противоречием, когда Прасковья Ивановна привела в контору посетителя.

Я его раньше не видел. Ни Сабурова, ни кого-нибудь из знакомой офицерской компании рядом с ним не было. Посетитель назвал себя, положил передо мной образец печатной работы и объяснил, что ему посоветовали обратиться сюда.

Имя советчика я ожидал услышать почти автоматически. Имя Сабурова не прозвучало. Я попросил повторить. Результат остался прежним. Заказ мы обсуждали недолго. Я записал, что требовалось, срок и условия, а после ухода заказчика ещё некоторое время смотрел на дверь.

Вот это было интереснее денег. До сих пор поток клиентов имел совершенно определённого владельца – поручика Николая Сабурова, который распространял сведения о моей типографии с энергией, значительно превосходившей мои собственные возможности. Теперь один разговор в городе состоялся без него, потом второй, и один из них закончился у моего стола.

Я открыл книгу и внёс в неё новый заказ. В маркетинге будущего существовал приятный момент, когда рекомендация переставала нуждаться в человеке, с которого всё началась. Дальше репутация двигалась сама, иногда даже в направлении, которого её создатель не предусматривал. С Сабуровым последнее представлялось почти неизбежным.

К вечеру я закрыл книгу раньше обычного. Суббота получилась хорошей: корнет уехал с готовой работой, жалованье было выплачено, в книге появился новый заказ, а остаток денег после всех расчётов всё ещё существовал. Для последних трёх недель это уже тянуло на роскошь.

Сабуров приехал поздно. Кот обнаружил его раньше меня. Когда я вошёл в комнату, Николай Аркадьевич уже сидел с котом на руках. По одному этому можно было заключить, что визит официальной частью вечера не ограничится. Он дождался, пока я сяду.

– Алексей Николаевич, мне нужен секундант.

Я посмотрел на него.

– А Сомов?

Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине. Кот перевернулся у него на руках и подставил подбородок под ладонь.

– Сомов на этот раз будет не секундантом.

– Николай Аркадьевич…

– Стреляться я буду с ним.

Глава 2

Я подвинул стул ближе к столу. В комнате уже горела свеча; от неё на стене лежала тень Сабурова с непропорционально большой головой – кот устроился у него на плече, потом передумал и сполз на колени.

– Николай Аркадьевич, что произошло?

– Да что произошло! Сидели в ресторане, Сомов запел – песню вы, верно, не знаете, да это и неважно. Во втором куплете переставил слова, потом ещё строку пропустил. Я ему и говорю: «Паша, врёшь песню». Обыкновенное дело. Он мне её, между прочим, сам прошлой зимой раз двадцать пел и ни разу не путал. А тут вдруг спрашивает при всех: «Ты меня лжецом называешь?» Я сперва даже не понял, с чего он взял. Говорю: «Да при чём здесь ты? Песню врёшь». Он опять за своё: беру ли я слова назад. Какие слова, Алексей Николаевич? Что он песню переврал? Так он её переврал!

Кот лежал поперёк его колен. На словах «так он её переврал» Сабуров хлопнул ладонью по подлокотнику, и кот поднял голову. Николай Аркадьевич тут же погладил его между ушами.

– И чем закончилось? – спросил я.

– Тем и закончилось. Сомов потребовал, чтобы я при всех сказал, что ошибся. Я ему объясняю: если ты решил, будто я назвал тебя лжецом, то этого я не говорил и говорить не собирался. Но песню-то ты врёшь. Он опять: «Значит, отказываетесь взять свои слова обратно?» Да какие слова обратно, если они про песню были? В общем, разошлись мы уже после вызова.

– Свидетели слышали первоначальную фразу?

– Все слышали! – ответил поручик. – В том-то и дело. Там человек шесть сидело. Я ведь не отвёл его в угол и не сообщил по секрету, что считаю Павла Дмитриевича Сомова лжецом. Он пел при всех, я при всех его поправил. Теперь из этого сделали чёрт знает что.

Сабуров сдвинул кота с колен на соседний стул и встал. Прошёл до двери, развернулся и вернулся обратно. Кот проследил за ним глазами, но с места не двинулся.

Я потёр переносицу.

– Николай Аркадьевич, вы ему именно «врёшь песню» сказали?

– Именно. И могу ещё раз сказать, потому что он её врёт. Я слова знаю. Там во втором куплете совсем другое. Хотите, я вам сейчас…

– Не хочу, – сказал я.

Сабуров остановился посреди комнаты.

– Почему?

– Боюсь обнаружить, что Сомов прав.

– Вот ещё! Сейчас спою.

– Николай Аркадьевич.

Он махнул рукой, вернулся к стулу и сел. Кот немедленно перебрался обратно к нему на колени.

– Хорошо. Не буду. Но вы сначала выслушайте обе стороны, а потом решайте, кто там прав. Я вам ручаюсь, что слова другие!

– Меня сейчас меньше всего интересуют слова песни.

– А меня интересуют. Потому что если слова другие, значит, я сказал правду.

Он наклонился вперёд, придерживая кота одной рукой. Свеча стояла между нами, и Сабуров время от времени заслонял её плечом; тогда стол на секунду темнел.

– Хорошо, – сказал я. – Сомов потребовал взять слова назад. Что вы ему ответили?

– Что готов при всех сказать: лжецом я его не называл. Хоть сейчас скажу. Но признавать, будто он правильно пел, не стану. Зачем мне врать, чтобы доказать Сомову, что я не называл его лжецом?

Кот свесил лапу с его колен и лениво зацепил когтем край сюртука. Сабуров снял лапу с ткани и положил обратно на колено.

– А стреляться с ним вы хотите?

Николай Аркадьевич перестал гладить кота.

– С Пашкой? Да вы что, Алексей Николаевич? Я с ним пять лет знаком. Мы вместе служим, вместе пьём, он мне две недели назад секундантом был. С какой радости мне в него стрелять? Но вызвал-то он меня. Что я теперь должен сделать? Объявить при тех же людях, что чёрное – это белое, только потому, что Павел Дмитриевич обиделся?

– Нет.

– Вот и я говорю – нет. А он говорит: тогда удовлетворение. Прекрасно. Будет ему удовлетворение. Только виноватым я от этого не сделался.

Он снова провёл ладонью по кошачьей спине, уже медленнее.

– Почему вы пришли ко мне?

– А к кому мне идти? Сомов отпал по вполне уважительной причине. Остальные либо начнут меня убеждать, что надо непременно стреляться, либо, наоборот, потащатся к Пашке просить его забыть всё ради старой дружбы. Мне ни того, ни другого не нужно. Вы в прошлый раз пытались сначала разобраться, можно ли дело закончить без выстрелов. Вот и разберитесь.

– В прошлый раз переговоры вёл князь.

– Зато стрелялись вы. И, насколько я помню, большого удовольствия от этого не получили. Любителей дуэлей я и без вас найду.

Я откинулся на спинку стула. Пламя свечи качнулось от сквозняка из передней и снова выпрямилось.

– Если выяснится, что Сомов готов принять объяснение без извинения за саму песню?

Сабуров сразу подался ко мне.

– Так я ему это объяснение уже давал! Пусть принимает. Я его лжецом не называл и сейчас не называю. Но если он требует, чтобы я сказал, будто ослышался или что песню он пел правильно, – этого не будет.

– Тогда я сначала поговорю с его секундантом.

Сабуров кивнул.

– Вот этого я от вас и хочу, – сказал он. – Поговорите. Может, хоть вам удастся объяснить им разницу между человеком и песней.

Кот спрыгнул с его колен, потянулся и пошёл к двери.

– Хорошо, Николай Аркадьевич. Я буду вашим секундантом.

Сабуров проводил кота взглядом и откинулся на спинку стула.

– Ну и слава богу. А то я сижу у вас уже четверть часа и всё жду, когда вы согласитесь.

– Вы могли спросить сразу.

– Я и спросил.

– Потом четверть часа доказывали, что Сомов не знает слов песни.

– Потому что не знает.

Он поднялся вслед за котом, взял со стола фуражку и пригладил её примятый верх ладонью. Кот уже сидел возле двери и ждал, когда кто-нибудь решит вопрос с ручкой. Сабуров наклонился и почесал кота за ухом.

– Ну, прощай, дружок. Пожелай Алексею Николаевичу удачи. Она ему завтра понадобится.

Кот прищурился и подался головой за рукой. Я открыл дверь. Николай Аркадьевич надел фуражку, но в переднюю не вышел.

Он сказал:

– Вы всё-таки постарайтесь с ними договориться, Алексей Николаевич. Я совершенно серьёзно.

– Постараюсь.

Сабуров помолчал.

– Я ведь в Пашку стрелять не стану. Ну куда я буду в него стрелять? Пять лет вместе служим, он мне две недели назад секундантом был. Я ещё не настолько с ума сошёл, чтобы из-за песни в друга палить.

Он уже шагнул к двери, но остановился.

– Только Пашке этого не говорите.

– Почему?

Сабуров посмотрел на меня так, будто вопрос был лишним.

– Потому что не надо. Пусть думает, что я буду стрелять, как положено.

– Хорошо.

– И секунданту его тоже ни слова.

– Николай Аркадьевич, я понял.

– Вот и прекрасно.

Он снова наклонился к коту.

– А то получится замечательно: я в Пашку стрелять не собираюсь, Пашке об этом сказать нельзя, а Пашка возьмёт да и пристрелит меня. Хорош друг.

Кот потянулся носом к его пальцам.

– И ведь обидно будет, – добавил Сабуров. – Не то что пристрелил. А то, что именно Пашка пристрелил.

Он ещё раз погладил кота и выпрямился.

– Доброй ночи, Алексей Николаевич.

– Доброй ночи, Николай Аркадьевич.

Сабуров вышел. Кот проводил его до двери и остался сидеть у порога. Николай Аркадьевич уже сделал несколько шагов по передней, потом вдруг обернулся.

– Да, Алексей Николаевич. Чуть не забыл. Меня сегодня Сергей Петрович Неретинский о вас спрашивал.

– Князь Сергей Петрович?

– Он самый. Подошёл, поздоровался – мы с ним едва знакомы, раза два встречались, не больше. И вдруг спрашивает, давно ли я вас знаю. Потом – давно ли вы знакомы с Илларионом Петровичем и откуда вообще это знакомство.

Сабуров придержал дверь.

– Я сначала решил, что разговор поддерживает. А потом подумал: с чего бы князю Неретинскому поддерживать разговор со мной о знакомых собственного брата?

Он пожал плечами.

– Странно, что он вами интересовался, Алексей Николаевич. У меня. Очень уж неподходящим человеком для таких вопросов я оказался.

* * *

В воскресенье меня разбудил колокол. За окном уже серело. Второй удар пришёл, пока я искал ногой холодный пол, третий застал у умывальника. Воздвижение. Я оделся, запер дом и пошёл в церковь.

После службы вышел вместе с остальными, миновал церковную ограду и свернул на свою улицу. Утро стало светлее, но тепла почти не прибавилось. На теневой стороне мостовой ещё держалась сырость. Дрожки заставили меня прижаться к стене; колесо прошло по краю лужи, несколько капель попали на сапог.

Во дворе было пусто. Я открыл дом, снял сюртук и прошёл в гостиную. Кот лежал на подоконнике, подобрав под себя лапы. При моём появлении поднял голову.

– Доброе утро.

Хвост один раз стукнул по доске.

– Сегодня выходной.

Кот зевнул. Ему такая организация труда подходила больше моей.

В кабинете на столе лежала вчерашняя денежная книга. Я посмотрел на неё, сдвинул к краю и достал чистый лист. Вчера я согласился быть секундантом Сабурова. Сегодня выяснилось, что согласие было самой понятной частью новой должности. Я написал: «Чего требует Сомов?» Ниже: «Что именно он считает оскорблением?» Потом: «Можно ли закончить объяснением?»

Три вопроса получились знакомыми. За семнадцать лет мне не однажды приходилось садиться между людьми, каждый из которых приходил с твёрдым убеждением, что проблема находится исключительно напротив него. Названия должностей менялись, суммы менялись, иногда менялись страны. Способ начинать разговор оставался прежним: сначала выяснить, чего хотят на самом деле.

Я постучал карандашом по столу и добавил: «Собирается ли Сомов стрелять?» На этой строке пришлось задержаться. Сабуров вчера сообщил о собственных намерениях достаточно определённо. В Пашку он стрелять не собирался. Пашка в нашем разговоре участия не принимал и никаких встречных гарантий не предоставлял. Я провёл черту. Под ней написал: «Если не договоримся…» Карандаш завис над бумагой.

На первой дуэли всё это делал Илларион Петрович. Он говорил с Сомовым, предлагал объяснение, проверял условия, осматривал пистолеты, отмерял расстояние. Моё участие начиналось значительно позже, когда мне уже показали место на траве и вложили оружие в руку. Теперь стоять в стороне предстояло Сабурову.

Я написал: «Оружие?», «Расстояние?» После небольшой паузы: «Доктор?» Это слово я подчеркнул. Если до выстрелов всё-таки дойдёт, врача я собирался видеть там раньше, чем раненого. Осталось выяснить, кто именно должен этим заняться и на каком этапе. Я прочёл список сверху вниз. Не хватало чего-то совершенно элементарного. Через несколько секунд понял чего. В самом верху появились ещё три строки: «Кто секундант Сомова?», «Где встречаемся?», «Во сколько?»

Я отложил карандаш. Вчера Сабуров успел рассказать мне про второй куплет, пятилетнюю дружбу с Пашкой, собственную невиновность. Коту отдельно объяснил, кто будет виноват, если он не вернётся. Имя человека, с которым мне предстояло вести переговоры в понедельник, в этот объём сведений не поместилось.