Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 340 страниц)

Глава 7

Проснулся я от боли в руке. Сразу сел и несколько секунд пытался сообразить, что произошло. В спальне было темно. За окном едва угадывался прямоугольник ночного неба. Рука выше запястья саднила. Я осторожно провёл по ней пальцами – стало только больнее.

Дверь спальни была приоткрыта. Я посмотрел в ту сторону, но в темноте ничего не разглядел. Пришлось искать подсвечник и огниво. Огонь высек со второй попытки. Я зажёг свечу и поднёс её к руке. На коже краснели четыре свежие царапины. На одной – уже выступила кровь. Я перевёл взгляд на приоткрытую дверь. Кот. Больше царапать меня среди ночи было некому.

До сих пор мы с ним жили вполне мирно. Он занимался своими делами, я своими, и вопрос о том, кто в этом доме главный, благоразумно оставался открытым. Нынешней ночью кот, похоже, решил пересмотреть наши отношения в одностороннем порядке.

Я намочил край полотенца водой из кувшина и вытер кровь. Холодная вода окончательно прогнала сон. В спальне ещё держалось печное тепло и пахло воском. Из приоткрытой двери тянуло прохладой. Там послышался слабый звук. Я прислушался. Кажется… мяукнул кот.

Несколько секунд я ждал. Звук больше не повторился. Может быть, мне вообще почудилось. Я положил полотенце возле таза. Раз уж меня разбудили, то стоило посмотреть, чем кот занят. В типографии хватало бумаги, чернильниц и прочих вещей, которые гораздо лучше чувствовали себя на столах, чем на полу.

Пол оказался холодным. Я невольно поджал пальцы и пошёл осторожнее. Света от одной свечи хватало на несколько шагов. Дальше коридор терялся в темноте. От жилых комнат ещё шло тепло, а впереди, со стороны типографии, тянуло прохладой. Пахло сухой бумагой, деревом и въевшейся в помещение печатной краской. Днём среди разговоров, шагов и стука пресса я этих запахов почти не замечал. Теперь дом опустел, и они чувствовались особенно ясно.

Кота в коридоре не было. Или он удачно прятался. Я пошёл к типографии, время от времени поглядывая себе под ноги. До этой ночи кот исправно пользовался отведённым ему местом и «мокрых» сюрпризов мне не устраивал. С другой стороны, будить меня когтями он тоже раньше не пробовал. Испытывать босой ногой, какие ещё новые привычки появились у него за ночь, желания не было.

В доме стояла обычная ночная тишина. Под ногами изредка поскрипывали доски. В стене потрескивало дерево. Снаружи ветер шуршал ветвями. Совсем близко раздался тихий стук, и я остановился. Через несколько секунд стук повторился. Похоже, ветер раскачивал плохо закреплённую створку. Я двинулся дальше. Но сердце не успокоилось.

При свете свечи знакомый коридор выглядел совсем иначе. Огонёк выхватывал из темноты дверь, кусок стены, половицу под ногами; всё остальное исчезало. Я продолжал смотреть под ноги. Заметил свет впереди, когда до кабинета оставалось совсем немного. Из-под двери пробивалась жёлтая полоса. Я остановился.

«Прасковья Ивановна пришла пораньше?» Мысль показалась вполне разумной. Потом я взглянул на ближайшее окно. За стеклом было темно. Я нахмурился. Который вообще час?

На улице стояла глубокая ночь. Ни следов рассвета, ни первых утренних звуков. Если Прасковья Ивановна и решила сегодня поразить меня усердием, то выбрала для этого несколько чрезмерный способ.

Я пошёл к кабинету. Чем ближе подходил, тем отчётливее становился запах горящего масла. Теперь я уже понимал, что свет даёт не свеча: за дверью горела лампа. Это мне понравилось ещё меньше. Я подошёл к двери и взялся за ручку. Петли скрипнули.

Стоявший в кабинете у письменного стола человек резко обернулся. Из распахнутого окна потянуло холодным воздухом. Пламя моей свечи метнулось в сторону и погасло. Фитиль ещё несколько мгновений тлел, щекоча нос запахом горелого воска. Я так и стоял в дверях. Мужчина возле стола тоже замер.

На нём был тёмный плащ с капюшоном. Лампа стояла на столе рядом с ним. Её свет падал на руки и на переднюю часть плаща – лицо оставалось в тени. Я различал подбородок и нижнюю часть щеки. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. За это время я рассмотрел кабинет.

Окно было распахнуто настежь. Оттуда тянуло холодом, и лежавший возле лампы лист шевелился от сквозняка. Дверцы шкафа у стены были открыты. На полках оставались пустые промежутки. Книги, папки и бумаги валялись на полу. Стул отодвинули почти к середине комнаты. Возле него лежала раскрытая папка. У стены, среди вынутых из шкафа вещей, я увидел томагавк.

Сердце пропустило удар. Я сорвался с места. Хлопнула оконная створка. Под босой ногой хрустнул картон папки. Я перепрыгнул через книги, добрался до стены и нагнулся. Рукоять томагавка легла в ладонь. Мужчина сошёл с места: бросился к окну.

Я развернулся и кинулся следом. Он выиграл несколько шагов, а кабинет после его поисков превратился в полосу препятствий. Я обогнул разбросанные книги, задел голенью отодвинутый стул и едва удержался на ногах. Стул с грохотом опрокинулся.

Мужчина взялся за раму. Он перебрался через подоконник, спустил ноги наружу и исчез. Сапог стукнул о стену, затем со двора донёсся звук приземления. Я подбежал к окну.

Ночной воздух обжёг лицо. Свет лампы доходил только до земли под окном. Дальше двор тонул в темноте, однако у стены я ещё различал убегавшего человека. Я ухватился свободной рукой за раму, поставил босую ногу на подоконник и прыгнул вниз.

Колени отозвались тупым гулом. Я увидел тёмный плащ, мелькнувший между стеной и сараем, рванул за ним. После тёплого кабинета ночной воздух ударил в лицо. Я вдохнул слишком резко, закашлялся на ходу. Во дворе было почти темно; фигура впереди то исчезала, то снова проступала на фоне серого неба.

Впереди глухо стучали сапоги. Фора у него приличная. Сейчас главное – не потерять.

Плащ мелькнул у выхода со двора и исчез. Я выскочил на улицу.

Здесь было просторнее и чуть светлее. Фонари стояли редко, каждый освещал небольшой кусок дороги. Под первым беглец появился снова (тёмная фигура в капюшоне), через несколько шагов растворился во мраке. Я рванул за ним.

Мимо потянулись заборы, тёмные фасады, закрытые ставни. Свет из одинокого окна лёг поперёк дороги и скользнул под ногами. Пахнуло дымом из остывающей трубы. Я пробежал светлое пятно – впереди снова мелькнул плащ.

Навстречу шёл мужчина в картузе. Беглец обогнул его, почти не сбавляя скорости. Мужчина обернулся ему вслед, а потом увидел меня и метнулся к забору. Пришлось взять левее. Пока обегал его, плащ исчез.

Я вскинул голову. Вот он. Под следующим фонарём. На этот раз ближе. Я ускорился.

Сердце колотилось, удары отдавались в висках. Дышать приходилось ртом. Холодный воздух не бодрил – сушил горло. Томагавк оттягивал правую руку, рубаха хлопала по ногам.

Фонарь остался за спиной. Снова темнота, заборы, редкие окна. Собственные похожие на шлепки шаги гремели в ушах, и сквозь них пробивался стук сапог впереди.

Навстречу проехал пустой извозчик. Беглец первым добежал до него, метнулся влево и на мгновение пропал за экипажем.

Я взял правее. Колесо прошло совсем рядом. Лошадь вскинула голову, шарахнулась; звякнула сбруя, кучер натянул вожжи.

Услышал:

– Эй!..

Я уже был за экипажем.

– Куда?

Я не обернулся.

Впереди темно. Только пустая улица и следующий фонарь. На мгновение внутри неприятно ухнуло.

Потом справа мелькнул плащ. Есть. Я рванул следом.

Крик кучера затих за спиной, стук колёс тоже. Остались мои шаги, дыхание – и стук сапог впереди. Теперь он слышался отчётливее.

Я ещё не догнал его, но прежней форы уже не было. Под следующим фонарём беглец появился раньше меня; пересёк свет, ушёл в темноту. Я добежал туда – всё ещё видел его впереди.

Он оглянулся через плечо. Тень от капюшона скрыла лицо. Он сразу прибавил скорость. Я тоже.

Несколько секунд мы бежали так: он впереди, я за ним, и расстояние между нами будто застыло. Воздух со свистом проходил через горло. Сердце уже не билось отдельными толчками – просто колотилось в груди и в висках. Справа промелькнул переулок, оттуда потянуло сыростью. За забором залаяла собака.

Беглец всё ещё был впереди. Но не уходил. Я поднажал.

Под следующим фонарём он оказался ближе. Я скривил губы. Другое дело.

У перекрёстка дорогу переходили мужчины, двое. Беглец проскочил перед ними. Они остановились посреди улицы, посмотрели ему вслед.

– С дороги! – рявкнул я.

Взмахнул томагавком. Мужчины отпрянули в стороны, я проскочил между ними. Не спускал глаз с мелькавшего впереди плаща.

За перекрёстком улица пошла под уклон. Бежать стало легче. Ноги сами поймали темп, дыхание подстроилось под шаги. Свет фонаря скользнул по стене дома, блеснул в стекле окна и остался позади.

Впереди стучали сапоги. Уже близко.

Беглец оглянулся ещё раз. Теперь я заметил резкий поворот головы, блеснувшую щёку под краем капюшона. Он рванул вперёд, плащ взметнулся у него за спиной.

Я невольно усмехнулся. Давай! Прибавил скорость.

Несколько десятков шагов мы снова шли почти вровень: он не отдалялся и не становился ближе. Он не сдавал оставшуюся фору, я не отпускал.

Стук его сапог стал громче. Ещё громче. Догоняю!

Тёмная дверь, угол дома, свет в окне второго этажа, фигура у стены. Мужчина отшатнулся, когда мы пронеслись мимо него. Крикнули нам вслед.

Не до него. Плащ впереди уже совсем близко.

Беглец оглянулся. Капюшон съехал на затылок. Мужчина. Он мотнул головой; не вернул капюшон на место, но только сбросил окончательно. Капюшон свалился ему на плечи.

Волосы. Затылок. Ворот сюртука.

Я не сбавлял хода. Слышал каждый его шаг. Сапоги били по дороге, плащ хлопал по его ногам. Сквозь собственное дыхание я услышал его шумный выдох. Ещё один. До него оставалось с десяток шагов.

Томагавк мешал, оттягивал руку, сбивал ритм бега. Я упёрся взглядом в плащ. Прикинул: левой – за плечо или за ворот. Как получится, лишь бы только дотянулся.

Он явно сдавал. Расстояние между нами таяло. Сердце подсчитывало шаги. И секунды.

Впереди фонарь. Свет лежал на дороге, беглец нырнул в него первым.

Ещё шесть или семь шагов отыграть. Или двадцать секунд… Он обернулся.

Шаг, два. Он будто бы прибавил ход. На самом деле – это я остановился.

Сапоги стучали всё дальше. Тише. Я смотрел ему вслед, всё ещё сжимал в руке томагавк.

Князь Сергей Петрович Неретинский.

Он снова посмотрел через плечо. Капюшон лежал на его плечах, глаза широко раскрыты.

Я замер под фонарём, смотрел ему вслед. В голове промелькнула мысль: «Не только кот сегодня сошёл с ума».

* * *

Стук сапог ещё некоторое время доносился из темноты, становился всё тише, потом исчез. Теперь я слышал только собственное дыхание. Воздуха всё ещё не хватало, во рту пересохло, сердце колотилось. Я провёл языком по губам.

Князь Сергей Петрович Неретинский. Я снова посмотрел на перекрёсток. Вспомнил. Лицо князя я увидел хорошо. До него оставалось шагов шесть или семь. Капюшон лежал у князя на плечах, свет фонаря падал сбоку. Сергей Петрович обернулся и несколько мгновений смотрел прямо на меня.

Сергей Петрович. Князь. Я постоял ещё немного, словно ожидал, что сейчас из-за угла выйдет другой человек и всё объяснится само собой. Никто не вышел.

Пришлось признать очевидное: князь Неретинский среди ночи залез в мой кабинет, перерыл шкаф и потом два квартала убегал от меня по улице.

Рука устала. Я опустил её и только тогда снова обратил внимание на томагавк. Покрутил его в ладони и посмотрел туда, где исчез Сергей Петрович.

Забавно получилось бы. Зарубить посреди города князя Неретинского. Кредит тогда мне точно бы не понадобился.

Я усмехнулся. Потом посмотрел на свою одежду.

Рубаха и подштанники. Прекрасно. Босые ноги. Просто великолепно.

Я оглядел себя ещё раз и покачал головой. Глубокая ночь. Городская улица. Я стою под фонарём в исподнем, босиком, с томагавком в руке. В таком виде только что пробежал два квартала, орал прохожим и размахивал оружием.

Всё-таки жаль, что Сабурова здесь нет. Он наверняка бы объяснил мою прогулку достойным образом. Одеждой я пожертвовал ради быстроты, спокойствием – ради общественного порядка, а томагавк прихватил исключительно из уважения к опасности противника. К утру история уже приобрела бы благородный вид, а к обеду я, пожалуй, спасал бы город от шайки разбойников.

Я поднял голову. У стены дома, шагах в тридцати от меня, стоял мужчина. Кажется, тот самый, который несколько минут назад шарахнулся от меня во время погони. Чуть дальше задержались ещё двое. Один из них тоже смотрел в мою сторону. В окне второго этажа отодвинулась занавеска.

Я посмотрел на томагавк. Потом снова на зрителей. Ну что ж. Объяснять происходящее каждому встречному было поздновато. Я выпрямился, поправил рубаху и пошёл домой.

Мужчина у стены продолжал смотреть. Поравнявшись с ним, я кивнул. Он на мгновение растерялся, потом снял картуз. Вот и прекрасно. Два приличных человека встретились ночью на улице и поздоровались. Томагавк и отсутствие у одного из них брюк вполне можно было оставить без обсуждения.

Первые несколько шагов я прошёл с достоинством. Потом левая ступня попала на камешек. Я невольно дёрнулся и перенёс вес на другую ногу. Правая тут же напомнила, что последние два квартала бежала босой.

Я остановился под фонарём и поднял правую ступню. Подошва потемнела от грязи, на коже виднелись ссадины, возле пятки выступила кровь. Левая ступня оказалась немногим лучше. Во время погони ноги благоразумно помалкивали. Теперь, когда торопиться было некуда, предъявили счёт. Пришлось смотреть под ноги.

Дорога, по которой я несколько минут назад мчался совершенно беззаботно, оказалась щедро усыпана камешками, щепками и прочей дрянью. В сапогах всего этого просто не существовало. При прогулке босиком каждый камень приобретал значение, форму и собственный характер.

Возле домов земля была мягче, но грязнее. Посередине – суше, зато там попадались камни. Я немного подумал и выбрал грязь. Торжественное возвращение домой продолжилось вдоль края улицы.

Теперь спешить было некуда. Замечал то, что во время погони проносилось мимо. Тёмные фасады домов, закрытые ставни, редкие полосы света между занавесками. Где-то за забором тявкала собака. Из трубы тянулся дым, из переулка пахло сыростью. Впереди прогрохотали колёса повозки.

Ночной воздух тоже изменился. Пока я бежал, он холодил лицо и помогал дышать. Теперь рубаха липла к спине, и становилось зябко. Я потёр свободной рукой плечо. Томагавк тоже потяжелел. Удобная вещь. Особенно для ночных прогулок в нижнем белье. Я переложил его в левую руку.

На перекрёстке пришлось остановиться. Я посмотрел направо, потом вперёд. Ночью знакомые улицы имели неприятное свойство становиться похожими одна на другую. Дом с низким крыльцом я узнал не сразу, зато после него уже вспомнил дорогу.

Ещё не хватало заблудиться. Сабуров, конечно, нашёл бы достойное объяснение и этому, но тут даже его возможности начинали казаться небезграничными. Я свернул направо.

Из-за угла показался извозчик. Лошадь шла лениво, опустив голову; позвякивала сбруя. Места на улице хватало, но я всё равно отошёл ближе к домам. В моём нынешнем положении встречаться с копытами не хотелось.

Извозчик заметил меня. Сначала посмотрел на лицо. Потом взгляд спустился ниже и задержался на босых ногах. Поднялся к рубахе. Дошёл до томагавка. Лошадь лениво шла. Извозчик – смотрел. Я пожелал ему доброй ночи и кивнул.

Он ответил не сразу.

– Доброго здравия, барин.

Голос прозвучал настороженно. Вот и всё. Стоило вести себя прилично, и окружающие не задавали лишних вопросов. У меня за спиной колёса ещё некоторое время скрипели, потом звук стал тише. Я усмехнулся.

Сабуров был бы доволен. Главное – не суетиться. Если уверенно идти по городу босиком, в исподнем и с томагавком, всегда остаётся шанс, что первым усомнится не ты, а встречный. Шагать уверенно мешали только ноги.

Полоса грязи вдоль домов оказалась спасением, но тянулась она не везде. Иногда на ней встречались камни, щепки или лужи. Приходилось выбирать: наступить в холодную грязь или попытать счастья на сухом месте. После нескольких опытов грязь уверенно победила.

Разговор я услышал раньше, чем увидел прохожих. Мужчины появились из темноты возле фонаря. Общались. Заметили меня. Разговор прекратился. Один посторонился. Второй тоже сделал шаг к краю улицы, хотя места между нами оставалось с избытком.

– Доброй ночи, господа, – сказал я.

– Доброй ночи, – ответил первый.

Второй кивнул.

Я прошёл между ними. Разговор за спиной не возобновлялся довольно долго. Это уже начинало доставлять удовольствие. Если бы на мне сейчас были брюки, половина очарования пропала бы.

Я расправил плечи и постарался идти увереннее. Получалось шагов десять. Потом под правой пяткой оказался острый камень, и воспитание уступило место физиологии. Я дёрнул ногу и едва не выругался. К счастью, мужчины остались далеко позади. Пришлось немного умерить величие. Я снова пошёл по грязи.

Ветер прошёл вдоль улицы, рубаха прилипла к спине. Я поёжился. Стоило остановиться, как холод сразу становился заметнее; стоило прибавить шаг – отзывались ступни. Приходилось выбирать между замёрзнуть и дойти домой хромым. Я выбрал третье: идти медленно и быть недовольным обоими вариантами.

До дома оставалось уже немного. Я узнал высокий забор, потом соседний фасад. От облегчения даже прибавил шаг, но тут же наступил на очередной камешек и вернулся к разумной скорости. Показались ворота.

Во дворе было темнее и почти тихо. После улицы я сразу почувствовал себя дома, хотя пока только географически. Из открытого окна кабинета на землю падал свет – там горела чужая лампа. Я прошёл к парадной двери, взялся за ручку. Дверь не открылась.

Я потянул сильнее. Заперто. Некоторое время мы с дверью стояли друг против друга. Ключи остались внутри. Я дёрнул дверь ещё раз. Новых соображений за прошедшие несколько секунд у неё не появилось.

Я заверил:

– Хорошо.

На этот раз я сказал это вслух. Дом оказался надёжно заперт. В этом была даже некоторая утешительная сторона: Сергей Петрович действительно не мог войти обычным способом. Жаль, что и хозяин дома тоже.

Я обернулся к окну кабинета. Одна створка оставалась открытой. Лампа на столе горела, и отсюда (со двора) окно выглядело почти гостеприимно.

Я подошёл к окну и запрокинул голову. Подоконник находился выше груди. Рукой я до края доставал, но одно дело – достать, а другое – забраться. Вниз я прыгнул без особых раздумий. А вот для обратного пути природа предлагала совсем иной порядок действий.

Томагавк я положил на подоконник, ухватился за подоконник обеими руками и подтянулся. Руки ещё помнили погоню и недвусмысленно дали понять, что на сегодня с акробатикой покончено. Я попытался упереться ногой в стену. Нога соскользнула. Подтянулся ещё раз, закинул локоть на край (почти закинул) и съехал обратно.

Я замер и зажмурился. Окно было там же. Отношения между нами заметно ухудшились. Я поискал взглядом что-нибудь, что могло послужить ступенькой. Возле стены лежало полено. Не лучшее достижение инженерной мысли, но выбор посреди ночи был небольшой. Принёс его к окну, поставил торцом.

В собственный дом я вернулся через окно. Закрыл створку. В кабинете горела оставленная Сергеем Петровичем лампа. До погони я успел увидеть кабинет лишь мельком. Тогда внимание зацепилось за открытый шкаф, разбросанные вещи, человека в капюшоне и томагавк на полу. Теперь следы обыска выглядели гораздо внушительнее.

Дверцы шкафа были распахнуты. Книги, папки, пачки бумаг валялись на полу. Часть вещей оказалась свалена у стены, часть – лежали почти посреди комнаты. Я посмотрел на шкаф, потом на лампу. Её Сергей Петрович принёс с собой. Значит, пришёл не на минуту. Ему нужен был свет. Он забрался через окно, открыл шкаф и успел перебрать достаточно – до моего появления.

– Что же тебе здесь понадобилось, Сергей Петрович? – пробормотал я.

Глава 8

Спать я уже не пошёл. Сначала следовало заняться ногами. За время обратной дороги они успели покрыться слоем грязи, а возле пяток и на подушечках пальцев кровь смешалась с пылью. Я намочил полотенце и протёр обе ступни. В нескольких местах защипало. Там я прошёлся полотенцем ещё раз, посмотрел на результат и решил, что до утра проживу.

Оделся и вернулся в кабинет. Лампа Сергея Петровича всё ещё горела на столе. Я поднял её и осмотрел комнату. Убедился, что Сергей потрудился основательно. Дверцы шкафа были распахнуты. Книги лежали на полу вперемешку с бумагами. Ящик стола был выдвинут. Возле стены валялась коробка, которую я раньше держал на нижней полке шкафа.

Я поставил лампу ближе и начал проверку с денег. Они оказались на месте (вся сумма, если я правильно её помнил). Особого облегчения я не почувствовал. Если Сергей Петрович полез ко мне ночью за деньгами, княжеское воспитание давало самые неожиданные результаты. Да и по кабинету было видно: искал он другое.

Я поднял с пола папку: счета типографии. Следующая – несколько старых расписок, ещё времён Михаила Андреевича. Потом бумаги, которые я уже просматривал, пока собирал документы для ссуды. Я складывал папки и бумаги на стол, возвращал книги на полки и постепенно освобождал пол.

Работа оказалась неприятной именно своей обычностью. Вот счёт за бумагу. Вот письмо. Вот старый договор. Вот лист, который я сам сунул между двумя папками несколько дней назад и уже успел о нём позабыть. Каждая найденная вещь подтверждала одно: она никуда не делась.

Через час кабинет снова начал походить на рабочий кабинет, а не на детскую комнату после дня рождения. Я сел за стол и оглядел шкаф. Что пропало? На этот вопрос комната отвечать отказывалась.

Я встал и снова подошёл к шкафу. На полу за дверцей остался сложенный лист. Я поднял его, развернул и увидел человеческую голову, расчерченную на множество участков. В каждом стояла цифра, рядом шли английские надписи. Френология. Эту штуку Алексей привёз из Америки. Я нашёл её среди его вещей и сам принёс её в кабинет. Я поднёс лист к лампе.

Практической пользы от него я пока не находил. Зато выглядел он убедительно: голова, цифры, английский язык. Если вставить в рамку и повесить на стену, посетитель типографии вполне мог решить, что хозяин заведения разбирается в таких науках, о существовании которых приличный человек предпочитает спрашивать осторожно. Я оставил лист на краю стола. Надо будет заказать рамку.

К рассвету огонь в лампе стал слабее, из окон исчезла ночная чернота. Я ещё раз обошёл кабинет, закрыл шкаф и собрал последние бумаги. Всё выглядело прилично – теперь. Мне даже показалось, что ночное происшествие удалось убрать вместе с беспорядком.

Прасковья Ивановна лишила меня этой иллюзии почти сразу после прихода. Она появилась в дверях кабинета, сняла платок и посмотрела мне в лицо.

– Алексей Николаевич, ноги покажите.

Я отложил письмо.

– Зачем?

– Покажите.

Пришлось разуться.

Она присела, осмотрела сначала одну ступню, потом вторую и поднялась. Ушла. Через несколько минут вернулась с тазом тёплой воды, чистым полотном и полосками ткани.

– Поставьте сюда ногу, – сказала она.

После первых прикосновений мокрой ткани я понял, что ночью проявил излишнюю снисходительность к собственным медицинским способностям.

– Там уже чисто.

Прасковья Ивановна провела тканью по ступне. На белом полотне осталась грязная полоса. Возражать дальше я не стал. Из двух небольших порезов она вымыла песок. На левой пятке обнаружила ссадину, которую ночью я вообще пропустил. Прасковья Ивановна промыла её и взялась за вторую ногу.

– Кровь у крыльца смыть надо, – произнесла она.

Я поднял голову.

– Какую кровь?

– Вашу, – ответила Прасковья Ивановна. – Перед дверью натоптали.

Два квартала босиком, потом обратная дорога, двор, парадная дверь. Я успел убрать кабинет, привести себя в порядок и даже проверить деньги. Следы, ведущие прямо к дому, всё это время лежали снаружи и терпеливо ждали первого прохожего.

Прасковья Ивановна закончила с правой ступнёй и взялась за полотно.

– В следующий раз хоть обуйтесь, – сказала она.

Я посмотрел на неё. В следующий раз. Значит, про ночную прогулку она уже знала. И, судя по тому, что никаких объяснений не требовала, знала достаточно.

– Быстро, – произнёс я.

Прасковья Ивановна затянула повязку.

– Что быстро? – спросила она.

– Ничего.

Прасковья Ивановна взялась за вторую ступню. К приходу работников обе ноги были перевязаны. Ходить я мог, хотя сапоги пришлось надевать осторожно.

Из мастерской донёсся голос Климова, потом загремели кассы. Через некоторое время Яков Осипович вошёл ко мне с вопросом по набору.

– Доброе утро, Алексей Николаевич.

– Доброе утро, Яков Осипович.

Он изложил дело, получил ответ и ушёл. Позже пришёл Рогов – тоже по делу. Потом Егор принёс образцы из мастерской. Все трое были сегодня безупречно вежливы. Особенно Егор. Вот это уже настораживало. К девяти часам я начал уважать общую выдержку.

Топот копыт отвлёк меня от рассуждений и заставил подойти к окну. Всадник влетел в ворота, осадил коня и спрыгнул на землю. Сабуров. На лице у него лежал слой дорожной пыли. Сапоги были забрызганы грязью. Сабуров привязал коня и поспешил к дому.

Через минуту в передней раздался его голос. Следом послышалось требовательное кошачье мяуканье. Когда Прасковья Ивановна ввела Сабурова в кабинет, кот шёл рядом с поручиком, задрав хвост, и тёрся о сапог при каждом удобном случае.

– Алексей Николаевич! – воскликнул Сабуров. – Я отказываюсь вас понимать. Всю ночь спокойно сплю, а утром узнаю, что вы без меня веселились, бегали в исподнем по городу и гоняли людей топором. Последнее я ещё могу объяснить. Но почему без меня?

– С томагавком, – произнёс я.

Сабуров замолчал.

– С томагавком? Алексей Николаевич, постойте. С тем самым американским томагавком? Настоящим? Которым у вас там индейцы скальпы снимают?

– Настоящим.

– И он всё это время был у вас здесь? Алексей Николаевич, мы с вами знакомы уже сколько времени. Вы рассказывали мне про Америку, про индейцев, а настоящий томагавк всё это время лежал у вас в сундуке? И вы ни разу его мне не показали? Нет, вот этого я от вас не ожидал. Я ещё могу простить, что ночью вы отправились развлекаться без меня. Но томагавк-то за что от меня прятали?

Сабуров прищурился, покачал головой и посмотрел мне в глаза.

– Где он?

Я указал на шкаф. Сабуров сделал шаг к шкафу, остановился и поднял палец.

– Нет. Сначала рассказывайте. До томагавка я сейчас доберусь и забуду, зачем приехал.

Кот потёрся о его сапог. Сабуров нагнулся, подхватил его и сел напротив меня. Кот устроился у него на коленях и сразу замурлыкал.

– Я ведь уже всё себе представил, Алексей Николаевич. Мне утром говорят: Ветров ночью бегает по городу в исподнем, с топором, гонит перед собой троих человек. Тут многое объяснять не требуется. Выпили, вспомнили Америку, встретили троих несчастных. Единственное, чего я не понял, – почему выпили без меня. А теперь выясняется, что топор был настоящим томагавком. Так что рассказывайте всё с самого начала.

Я закатал рукав и показал царапины.

– Началось вот с этого.

Сабуров подался вперёд. Рассмотрел красные полосы на запястье, затем опустил глаза на кота. Кот лежал у него на коленях, прикрыв глаза. Сабуров провёл пальцами между кошачьих ушей.

– Продолжайте, – сказал поручик.

Я рассказал. Начал с того, как проснулся среди ночи. Потом – приоткрытая дверь спальни, свет в кабинете, человек возле разобранного шкафа. Скрипнула дверь, мы увидели друг друга. Он бросился к окну, я – к томагавку. Имени беглеца я не назвал. Рассказал, как он выпрыгнул в окно, как я полез следом, и как погоня протянулась через два квартала.

Сабуров слушал, поглаживая кота. Когда я упомянул разобранный шкаф, он посмотрел туда. На прыжке из окна он поднял брови. К концу рассказа снова улыбался.

– Один грабитель, говорите? Нет, Алексей Николаевич, трое мне нравились больше. Один слишком малое объяснение для такого переполоха. Хотя, пожалуй, дело могло быть в самом противнике. Если вы ради него среди ночи вылетели из окна, значит, человек попался стоящий. А про него вы как раз почти ничего не сказали. Кто он, чего хотел, почему полез именно к вам? Подозрительно.

Сабуров посмотрел на шкаф.

– Впрочем, с этим мы ещё разберёмся, – сказал он. – Теперь томагавк. Я достаточно долго ждал.

Я достал оружие из шкафа. Сабуров снял кота с колен и посадил на стул. Поручик взял томагавк, повертел в руках, осмотрел лезвие и рукоять. Потом перехватил оружие одной рукой и несколько раз повёл кистью.

– Хорош, – сказал он.

Поручик отступил от стола, прикинул расстояние до свободной стены и сделал пробный взмах. Я отодвинулся. Сабуров покосился на меня.

– Алексей Николаевич, я всё-таки гусар.

– Поэтому и отодвинулся.

Он рассмеялся и снова посмотрел на томагавк.

– В тесной комнате вещь удобная. Лёгкая, рука не устаёт. Но саблю я на это не променяю. Саблей человека достанешь раньше, а с томагавком к нему ещё подойти надо.

Сабуров повернул лезвие к свету.

– Хотя скальпы им, наверное, снимать удобнее.

Он ещё немного повертел томагавк и положил его на стол. Рядом лежал оставленный мною лист с человеческой головой.

Сабуров его заметил.

Спросил:

– А вот это что?

– Френологическая таблица, – ответил я.

Он взял лист и поднёс ближе к окну. Английские надписи занимали почти всё свободное место вокруг расчерченной головы.

– Американская?

– Привёз её из Америки.

Сабуров повёл пальцем вдоль одной из линий, потом посмотрел на лежащий рядом томагавк.

– Способы индейских пыток?

– По форме черепа пытались определять способности человека.

Сабуров снова посмотрел на расчерченную голову.

– Ну да, – сказал он. – Здесь даже показано, с какого места начинать.

Я посмотрел на таблицу. Потом на Сабурова. Он положил лист рядом с томагавком, полюбовался на них вместе и расплылся в улыбке.

– Алексей Николаевич, да у вас тут всё необходимое. Томагавк есть, голова размечена, даже объяснения на английском. А я ещё удивлялся, зачем вы за ними два квартала бежали.

– За ним. Он был один.

Сабуров поморщился.

– Опять один. Нет, трое мне нравились гораздо больше. Ну хорошо, один так один. Скальп хотя бы сняли?

– Скальпы грабителей мне не нужны.

Сабуров посмотрел на меня, потом на томагавк и понимающе кивнул.

– Конечно. Я об этом не подумал. Скальп первого попавшегося грабителя – какой же это трофей? Другое дело хороший противник. Чтобы потом посмотрел – и сразу вспомнил, с кого снял.

Он снова взял таблицу.

– А этим, значит, скальп оставляете и сразу переходите к опытам.

Сабуров снова развернул таблицу и принялся рассматривать её уже с новым интересом.

– Нет, Алексей Николаевич, теперь я всё понял, – сообщил он. – Сначала выбираете противника. Если человек достойный – берёте скальп на память. Тут всё ясно: хороший трофей надо сохранить. А если попался обычный грабитель, скальп брать бессмысленно. Тогда уже начинается наука. Вот здесь, например…