Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 340 страниц)

– Погоди, Сомов. Я ещё до главного не дошёл.

– Тогда жду.

Сомов взял бокал и оставил гитару в покое.

Сабуров продолжил:

– И потом, господа, вы забываете ещё одну вещь. Алексей Николаевич в Америке жил среди людей суровых. Индейцы, охотники, переселенцы. Там человек, наверное, к трофеям привыкает с молодости. А наши московские грабители на этом фоне выглядят довольно бедно.

– Сколько их всё-таки было? – спросил капитан.

Сабуров пожал плечами.

– Дюжина. Может быть, одиннадцать. Ночью считать неудобно.

Стол взорвался смехом. Корнет возле меня смеялся вместе со всеми, но в глазах у него оставалось сомнение. Кажется, в дюжину он уже не верил. В томагавк и скальпы – ещё вполне.

Я снова налил вина. Подумал о том, что первое представление для Сергея Петровича вышло даже лучше нынешнего. Сабуров хотя бы знал, что рассказывает байку. Я несколько недель устраивал Сергею Петровичу целое представление и сам о зрителе не подозревал.

И зритель поверил. С этим трудно было спорить. С его стороны мои действия выглядели вполне убедительно. Особенно после разговора у князя. За ночной визит князю Сергею следовало бы дать ему по шее. Хотя бы мысленно. Но причины стали понятны. Он защищал брата и семью от человека, которого считал продолжателем старого шантажа. Старался он, надо признать, основательно.

Теперь оставался Илларион Петрович. Здесь всё было проще и одновременно неприятнее. Я действительно сближался с ним намеренно. Сергей Петрович ошибся только в причине. Мне были нужны Илларион Петрович и Анфиса за одним столом, в одной комнате и желательно без лишних людей рядом. С этой частью Сергей Петрович угадал почти идеально.

Теперь бумаги княгини могли внести в дело совершенно лишние подробности. Было бы особенно досадно, если Михаил Андреевич спустя столько лет умудрится помешать моему сватовству, о котором при жизни понятия не имел.

Сомов наконец заиграл. Несколько человек сразу подхватили знакомую песню, но Сабуров выдержал только первый куплет.

– Сомов, погоди.

Сомов оборвал аккорд и посмотрел на него.

– Что ещё?

– Я забыл самое важное.

– Тогда это действительно нельзя оставлять до утра.

Офицеры снова засмеялись.

Сабуров сел, наполнил рюмку и повернулся ко мне.

– Господа, вы ведь помните, что мы с Алексеем Николаевичем уже стрелялись.

– Помним, – отозвался капитан. – Вот я и хотел спросить. Ещё раз вызовете?

Сабуров поднял рюмку.

– Тогда я многого не знал, господа. Мне представили обычного человека. Одет привычно. Разговаривает по-русски. Манеры вполне знакомые. Из Америки приехал – ну и что? Люди отовсюду приезжают. Кто мог предположить, что у него дома лежит индейский топор, и что среди ночи он с этим топором отправляется босиком гонять разбойников по городу?

Он посмотрел на меня.

– С пистолетом мы уже разобрались, – сказал Сабуров. – Тут у меня вопросов нет. Но второй раз испытывать на себе остальные американские привычки я не стану.

Капитан рассмеялся.

– Испугались, Николай Аркадьевич? – спросил он.

Сабуров тоже улыбнулся.

– Я ведь не сумасшедший, господа.

За столом стало тише.

Сабуров отпил из бокала и добавил:

– Больше Алексея Николаевича на дуэль не вызову. Нет, уж, увольте, господа. Ладно пуля в грудь. Это нормально. Но скальп! Скальп мне ещё самому пригодится.

Глава 10

В эту ночь проблем с сапогами у меня не возникло. Я даже переоделся перед сном – впервые после гулянки в компании Сабурова.

На следующий день, около трёх, Прасковья Ивановна заглянула в кабинет.

– Алексей Николаевич, – сказала она, – к вам Илларион Петрович.

– Просите, – ответил я.

Через несколько минут князь вошёл в кабинет. В руке он держал вчерашнюю связку писем.

Я поднялся ему навстречу.

– Илларион Петрович.

– Алексей Николаевич.

Мы пожали руки. Он сел напротив меня и положил связку на стол. Снял перчатки, убрал их в сторону. Потом развязал тесёмку и вынул несколько листов.

– Мне придётся начать издалека, – сказал князь. – Алексей Николаевич, вы почти ничего не знаете ни обо мне, ни о моей семье в то время. Иначе половина сказанного вам будет совершенно непонятна.

Он посмотрел на первый лист и сообщил:

– Мою первую жену звали Анной. Мы поженились молодыми. Я был старше неё, хотя сейчас это кажется плохим оправданием. В те годы я вообще считал себя гораздо взрослее, чем был на самом деле. Мне тогда казалось, что этого уже достаточно, чтобы самому решать, как мне жить. Я служил, женился против желания матери, завёл свой дом.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

– Мать, подозреваю, смотрела на это иначе.

Он положил лист на стол.

– Анну она для меня не выбирала. У матери были другие планы на моё будущее. Она вообще любила устраивать такие вещи заранее. Кто кому подходит, с какой семьёй стоит породниться, где знакомство принесёт пользу через десяток лет. Я тогда всё это терпеть не мог. Поэтому женился на Анне.

При упоминании жены улыбка сошла с его лица.

– Я её любил, – сказал Илларион Петрович. – Для меня этим всё и решалось. Мать была против моей женитьбы. Я настоял. Она уступила. Без сцен. Без угроз. После свадьбы относилась к Анне так, что я быстро решил: мама смирилась. Анна жила в её доме совершенно свободно. Мать заботилась о ней во время беременности. Занималась врачами, домом, прислугой. Всем, чем в таких случаях занимаются женщины старшего поколения.

Он на несколько секунд замолчал.

– Я ей доверял. Матери. Это важно пояснить, Алексей Николаевич. Наверное, я слишком подробно рассказываю, но без этого дальше получится, будто я был полным идиотом.

Он помолчал. Затем добавил:

– Хотя, возможно, и был.

Илларион Петрович провёл ладонью по колену.

– Незадолго до родов мне пришлось уехать за границу. По службе. Никакой срочности тогда не было. До срока оставалось достаточно времени. Я собирался вернуться заранее. Анна писала мне. Спрашивала, когда буду дома. Я отвечал, называл даты. В последнем письме обещал, что скоро приеду.

Он посмотрел на меня.

– Роды начались раньше срока.

Илларион Петрович отвёл взгляд к окну.

– Намного раньше. Я не успел.

Несколько секунд он сидел молча, потом продолжил:

– Мне сообщили уже за границу. Анна умерла при родах. Ребёнок родился мёртвым.

Он сразу заговорил дальше:

– К тому времени, когда я вернулся, Анну уже похоронили. Ребёнка тоже. У него есть могила рядом с ней. Есть до сих пор.

Князь опустил глаза на письма.

– Я там бываю. Часто.

Он взял лист, подержал его в руке и снова положил перед собой.

– Я много лет считал, что сам виноват хотя бы отчасти, – сообщил князь. – Никто мне этого не говорил. Врач не говорил. Мать тем более. Это я решил сам. Меня не было рядом. Анна ждала, волновалась за меня… наверное. Роды начались раньше. Я не успел. Дальше уже легко было связать одно с другим.

Илларион Петрович чуть нахмурился.

– Я потом перечитывал её последние письма. Там ничего особенного. Она спрашивает, когда я вернусь. Пишет, что скучает. Просит не задерживаться. Обычные письма жены мужу. А я увидел в них другое. Решил, что она волновалась. Что моё отсутствие могло повлиять на неё. Что, останься я дома, роды, может быть, начались бы вовремя.

Он подвинул к себе связку.

– Может быть, всё это я придумал уже после её смерти. Сейчас мне трудно отделить одно от другого. Тогда я был уверен. Очень долго был уверен.

Он снова прикоснулся к верхнему письму.

– Поэтому, Алексей Николаевич, вы должны понять, кем для меня была мать. Она знала обо всём этом. Я говорил с ней после возвращения. Говорил, что зря уехал. Что должен был остаться с Анной. Мать убеждала меня, что я ничего не мог изменить. Она говорила, что никто не ожидал ранних родов. Что врач был рядом. Что Анне помогали. Что моё присутствие ничего бы не изменило. Я ей поверил и в этом тоже.

Он немного откинулся на стуле.

– Мать была… – произнёс князь, выдержал двухсекундную паузу. – Вам трудно представить её по нескольким рассказам. Она управляла домом много лет. Отец занимался своими делами, часто уезжал. Мать оставалась здесь. Она знала всё. Деньги, людей, родственников. Кому нужна помощь. Кто задолжал. Кто с кем поссорился. Сергей ходил к ней с любым делом. Я тоже, пока не стал считать себя слишком взрослым для этого.

Он улыбнулся.

– Правда, достаточно было ей сказать: «Илларион, я уже всё устроила», и моя самостоятельность обычно на этом заканчивалась.

Он посмотрел на письма.

– Я любил её. И сейчас люблю. Наверное, о мёртвых так говорить странно. Но иначе сказать не могу.

Илларион Петрович вынул из связки один лист, показал его мне.

– Вчера я прочитал это, – сообщил он. – Ребёнок родился живым.

Князь разгладил бумагу на столе.

– Мать знала. С самого начала. И решение скрыть ребёнка приняла она. Здесь всё написано. Ребёнка по её планам следовало увезти из города. Происхождение скрыть. Передать людям, которым мать могла доверять. Мне сообщить, что ребёнок родился мёртвым.

Он помолчал, добавил:

– Мне сообщили именно это.

Илларион Петрович снова посмотрел на письмо.

– Я со вчерашнего вечера пытаюсь понять, зачем она так поступила. В письмах полного ответа нет. Есть отдельные фразы. Про семью. Про моё будущее. Про то, что ещё можно исправить. Про решение, за которое я когда-нибудь буду ей благодарен.

Он нахмурился, покачал головой, повторил:

– Благодарен.

Слово ему явно не понравилось.

– Думаю, я понимаю её рассуждения, – сказал князь. – Во всяком случае, пытаюсь. Мой брак с Анной мать не хотела принимать. Я заставил её принять. Пока Анна была жива, вопрос был решён. Анна моя жена. Мать могла быть недовольна сколько угодно, но изменить уже ничего нельзя… было.

Он немного подался вперёд.

– После родов Анна умерла. И остался ребёнок. Первый ребёнок. Первый внук. Думаю, для матери всё выглядело уже иначе. Анны больше нет, а её ребёнок остаётся в семье. Навсегда. Это мой ребёнок от Анны. Он вырастет. У него будет своё место в семье. Связь с её родными. С тем браком, которого мать с самого начала не хотела.

Илларион Петрович помолчал.

– Для матери семья значила очень много. Иногда, пожалуй, слишком много. Она думала поколениями. Кто после кого останется. Кто продолжит дом. Какие родственные связи сохранятся через двадцать лет. Я тогда над этим смеялся.

Он поднял глаза.

– Если ребёнок остаётся, мой первый брак не заканчивается со смертью Анны. Она остаётся через ребёнка. А если ребёнок тоже умер, всё выглядит иначе. Жена умерла при родах. Ребёнок родился мёртвым. Мне чуть больше двадцати. Пройдёт время, я снова женюсь. Будут другие дети, другая семья. Можно начать заново.

Илларион Петрович сжал губы.

– Думаю, мать именно этого и хотела. В её письмах таких слов нет. Это я сейчас пытаюсь сложить её рассуждения из того, что там написано, и из того, какой я её помню.

Он взял письмо.

– Здесь она пишет: «Он молод и переживёт это». В другом месте: «Со временем всё устроится». Ещё пишет, что сейчас мне нельзя позволять принимать решения под влиянием горя.

Князь положил лист на стол.

– Мне нельзя позволять, – произнёс он.

Князь вздохнул.

– Тоже очень похоже на маму.

Илларион Петрович помолчал.

– Возможно, она действительно считала, что спасает меня. Возможно, были и другие причины. За ночь я придумал их достаточно.

Он посмотрел на меня и сообщил:

– Только это всё мои объяснения. Она их мне не оставила. Мать любила меня, Алексей Николаевич. В этом я уверен. И от этого легче не становится. Она решила за меня. Решила, что мне будет лучше без ребёнка. И знала, что я поверю ей.

Он убрал руку с письма матери.

– Алексей Николаевич, для этого ей нужен был человек, которому она могла доверять.

Князь перебрал листы и достал следующий.

– Михаил Андреевич тогда давно служил при ней. Вы, вероятно, это знаете. Мы с Сергеем помнили его с детства. Он был дворянином, хотя небогатым. При матери занимался самыми разными делами. Я даже сейчас затрудняюсь назвать его должность одним словом. Мать посылала его с поручениями. Через него передавала деньги. Отправляла договариваться с людьми. Поручала дела, которые не хотела отдавать обычному управляющему.

Илларион Петрович чуть улыбнулся.

– Для нас с Сергеем он был просто Михаил Андреевич, – сказал князь. – Он всегда был поблизости, и мать могла позвать его в любое время. И мы могли.

Илларион Петрович посмотрел на письмо.

– И ещё… он её любил. Давно. По письмам выходит, что ещё задолго до моего брака. Мать об этом знала. Относилась к нему хорошо. Доверяла. Но его любви не разделяла.

Князь взял другой лист.

– Когда понадобилось увезти ребёнка, мать позвала Михаила. Он отказался. Его собственных ответов здесь нет. Только письма матери. Но по ним понятно, о чём он говорил. Она просит его не судить её. Объясняет, что другого выхода не видит. В одном письме пишет, что он не имеет права говорить с ней таким тоном.

Илларион Петрович хмыкнул.

– Последнее мне особенно понравилось, – сказал он. – Михаил Андреевич говорил с ней так, что она сочла нужным отдельно это отметить. Он считал её решение жестоким. Считал, что ребёнка нельзя отнимать у родителей. Что мне следует сказать правду. Что после смерти Анны я имею право сам решить, что делать дальше.

Князь замолчал.

Заключил:

– Он был прав.

Илларион Петрович взял следующее письмо.

– Мать продолжала его уговаривать. Объясняла. Просила. Писала о моём будущем. О семье. О том, что через несколько лет я сам пойму её решение. Михаил Андреевич отказывался. И тогда она напомнила ему, что он её любит.

Князь положил бумагу перед собой.

– Она знала, чем может его удержать. Сейчас мне неприятно это говорить о матери. Но здесь трудно притворяться, что я читаю иное.

Он помолчал.

– Сергей тогда был мальчишкой. Двенадцать лет. Мать он боготворил. Для него она почти никогда не ошибалась. Вы вчера слышали, что он увидел. Мать держала Михаила Андреевича за руки и плакала. Просила его. Михаил Андреевич стоял перед ней хмурый и отвечал резко. Сергей не слышал всего разговора. Да и если бы услышал, в двенадцать лет едва ли понял бы смысл.

Илларион Петрович посмотрел на письмо.

– Саму сцену он запомнил. Впечатлился. Он никогда не видел мать такой. Тем более перед человеком, который служил при ней. Теперь я знаю, о чём они говорили.

Он прижал палец к письму.

– Михаил в конце концов согласился. Почему – сказать не могу. Здесь письма уже ничего не объясняют.

Он собрал несколько листов вместе.

– Из дальнейших писем известно, – сказал князь, – что поручение он выполнил. Ребёнка вывезли из города. Моего ребёнка. Передали людям, которым мать доверяла. Происхождение скрыли.

Илларион Петрович помолчал.

– Когда я вернулся, всё уже было устроено. Анна похоронена. Рядом появилась могила ребёнка. Врач подтверждает то, что мне сообщили. Мать говорит то же самое. Что мне было искать?

Князь пожал плечами.

– Я жил дальше. Мать тоже. Михаил Андреевич ещё некоторое время оставался при ней. И оба знали, что ребёнок жив.

Он вынул из связки несколько листов.

– Мать передавала через Михаила Андреевича деньги. Здесь есть её распоряжения. Здесь она спрашивает, хватило ли предыдущей суммы. В другом письме велит передать больше. Сергей нашёл эти выплаты много лет спустя. Они шли через Михаила Андреевича год за годом и прекратились после смерти матери.

Илларион Петрович отложил листы.

– А Сергей всё это время помнил тот разговор. Когда нашёл деньги, он сложил одно с другим. Решил, что между матерью и Михаилом Андреевичем была связь. Потом решил, что Михаил Андреевич пользовался этой связью и получал деньги за молчание.

Он посмотрел на меня и продолжил:

– А потом появился наследник Михаила Андреевича. Вернулся из Америки. Остался в городе. Начал сближаться со мной. Сергей решил, что Михаил Андреевич мог передать вам свою тайну. Когда именно – он и сам не знал. Ещё до Америки или уже вместе с бумагами после смерти. А наше знакомство для него выглядело продолжением той же истории.

Я растянул губы в вежливой улыбке.

– Да, – сказал Илларион Петрович. – До окна Сергей дошёл уже сам. Но теперь я хотя бы понимаю почему.

Он покачал головой.

– Бедный Сергей. Вы его, Алексей Николаевич, надо признать, тоже не щадили. Хотя сами об этом понятия не имели.

Илларион Петрович собрал письма в стопку.

– Только Михаил Андреевич денег за молчание не требовал. Мать сама передавала их для ребёнка. Для её внука. Михаил Андреевич выполнял её поручение и молчал.

Князь выдержал паузу и добавил:

– Много лет.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– А считал ребёнка мёртвым. Считал виноватым в его смерти себя. Мать это знала. Я говорил ей об этом. Она меня утешала. Убеждала, что я ничего не мог изменить. И всё это время знала, что ребёнок жив.

Князь замолчал.

Через несколько секунд он сообщил:

– Думаю, мать была уверена, что я никогда ничего не узнаю.

Илларион Петрович достал из стопки очередную бумагу. Я взглянул на письмо и узнал почерк Михаила Андреевича.

– Михаил Андреевич, видимо, решил иначе, – сказал князь. – Это было написано незадолго до его смерти.

Он развернул лист, прочёл:

– Милостивый государь Илларион Петрович…

* * *

'Милостивый государь Илларион Петрович.

Если это письмо находится у Вас, значит, меня уже нет, и Алексей сам счёл нужным передать Вам бумаги, которые я оставил ему.

Скажу прежде всего то, ради чего они были собраны. Алексей Николаевич Ветров – тот самый ребёнок, которого Вы более двадцати лет считали умершим при рождении. Это Ваш сын.

Я понимаю, что после стольких лет одних моих слов для Вас будет мало. Поэтому прошу Вас прочесть бумаги в том порядке, в каком я их оставил.

Из письма Вашей матери Вы узнаете, что сын Ваш родился живым и что это было от Вас скрыто. Исполнить её решение согласился я. Мальчика из дома увёз тоже я.

Я передал его моему младшему брату Николаю и его жене. Их ответ Вы найдёте среди этих бумаг. Николай пишет, что они принимают мальчика и будут воспитывать его как собственного сына. Там же названо имя, которое ему дали: Алексей Николаевич Ветров. Мальчик, которого я увёз из Вашего дома, и мальчик, которого принял Николай, – один и тот же ребёнок.

Могила рядом с могилой Вашей жены пуста. В гробу, который был похоронен как гроб Вашего сына, тела не было. К тому времени мальчик уже находился у Николая.

Дальнейшие письма Вашей матери относятся к нему же. Деньги, которые она передавала через меня, предназначались для его содержания. Я передавал их Николаю.

Я повторю это ещё раз, чтобы здесь не осталось места для ошибки. Ваш сын родился живым. Я увёз его из дома и передал Николаю. Николай и его жена приняли мальчика как своего и дали ему имя Алексей Николаевич Ветров. Алексей Николаевич Ветров, которому я оставил эти бумаги, и есть Ваш сын.

Если у Вас останутся сомнения, спросите его о Николае и его жене. Сопоставьте его возраст с годом смерти Вашей жены. Всё, что он расскажет Вам о своём происхождении и детстве, Вы сможете сверить с этими письмами.

Есть ещё одно обстоятельство, которое не может служить доказательством. Я всё же скажу о нём. У Алексея глаза Вашей матери. Я знал её молодой и помню эти глаза слишком хорошо, чтобы ошибиться. Надеюсь увидеть их ещё раз до смерти.

Теперь я должен сказать о себе. Я отнял у Вас сына и более двадцати лет скрывал от Вас, что он жив. Решение принадлежало Вашей матери, но исполнил его я. Сначала я отказался. Потом согласился. Почему согласился, Вы, вероятно, уже поняли из её писем.

Я любил Вашу мать. Этим я могу объяснить свой поступок. Оправдать его этим не могу.

Я дал ей слово хранить тайну до моей смерти и сдержу это слово. При жизни я ничего не скажу ни Вам, ни Алексею.

Я мог распорядиться, чтобы после моей смерти эти бумаги передали Вам. Но однажды я уже принял участие в том, что определило всю жизнь Вашего сына. Теперь он взрослый человек, и я не вправе снова решать за него.

Поэтому бумаги я оставил ему. Первым узнать правду должен он. Передавать ли её Вам, решать ему.

Если Вы читаете моё письмо, значит, Алексей решение уже принял. О том, что будет между Вами после, я распоряжаться не вправе.

Простите меня, если сможете.

Михаил Ветров'.

Глава 11

– … Простите меня, если сможете. Михаил Ветров.

Илларион Петрович дочитал и положил письмо поверх остальных бумаг.

За стеной грохотала типография. Несколько ударов слились в металлический шум, затем снова послышался частый перестук. По мостовой за окном проехал экипаж. Лошадь цокала подковами; с улицы донёсся голос извозчика. Солнце добралось до стола. Полоса света легла поперёк писем, захватила край связки и тёмную ленту. В воздухе над столом медленно кружилась пыль.

Илларион Петрович на пару секунд замер, опустив подбородок. Под его глазами темнели тени. Потом он поднял голову, и наши взгляды встретились.

Князь сказал:

– Вот и всё, что вы, Алексей… Николаевич, должны были узнать. Сейчас. Понимаю, вам нужно это обдумать. У меня для этого было время. У вас – пока нет.

Он перевёл взгляд на письма.

– Алексей Николаевич, вы не будете против, если я пока оставлю эти бумаги у себя?

Я покачал головой.

– Нет, конечно.

– Благодарю.

Князь сложил письма, перевязал их лентой и поднялся.

– Надеюсь, мы скоро увидимся, Алексей Николаевич. Я буду ждать этой встречи. Сегодня говорил я. В следующий раз, надеюсь, мы поговорим. Думаю, нам найдётся, что сказать друг другу.

Я тоже встал.

Илларион Петрович протянул мне руку.

– До свидания, Алексей Николаевич.

– До свидания, Илларион Петрович.

Он направился к двери. У порога остановился и обернулся.

– Михаил Андреевич написал о ваших глазах.

Князь посмотрел мне в лицо.

– При первой нашей встрече ваши глаза показались мне знакомыми, – сказал он. – Я пытался вспомнить, где видел вас раньше. С матерью я их, разумеется, не связал. Мне и в голову не могло… прийти.

Князь постоял у двери, добавил:

– Михаил Андреевич прав. У вас её глаза.

Илларион Петрович кивнул, словно снова со мной попрощался, и вышел.

Я посмотрел на дверь. Вот бы сейчас она снова открылась и появился Сабуров. Объявил, что работать сегодня вредно, и утащил меня в ресторан. Там мы спорили бы о политике, перебивали друг друга, заказывали ещё вина, а потом обязательно кто-нибудь запел. Всё понятно. Все при деле. Никаких внезапно обнаружившихся отцов.

Но дверь не открылась. Я покачал головой. А ведь начиналось всё довольно скромно. Новое тело. Потом обнаружилась Америка. Следом – типография. Теперь у меня появился ещё и отец. Причём, отец явно собирался вернуться. Вот к этому стоило подготовиться. Для начала следовало понять, как с ним теперь себя вести.

Илларион Петрович годился мне скорее в ровесники, чем в отцы. С поправкой на титул, здешние манеры и разницу в положении я примерно так к нему и относился. За последний час ничего в этом отношении не изменилось. Сыновних чувств у меня не появилось. И взяться им было неоткуда.

Но от Алексея после такого разговора какой-то реакции ждали бы наверняка. Какой? Удивление – безусловно. Возмущение – вполне возможно. Обида? Любопытство? Желание получить ответы на вопросы, которые ещё утром не существовали? Изображать всё сразу от меня не требовалось.

Удивление можно было считать состоявшимся. Моё молчание после письма вполне за него сойдёт. С вопросами тоже никто не заставлял торопиться. Возмущение было хуже. Если я решу, что Алексей должен быть зол, придётся заодно решить, на кого, за что и насколько. А потом ещё не забыть об этом при следующей встрече. С обидой та же история.

Сдержанность подходила лучше. Человеку только что сообщили, что его происхождение совсем не такое, каким он считал его всю жизнь. Если после этого он не знает, что сказать новоявленному отцу, ничего подозрительного здесь нет. Тем более это даже не придётся изображать. С этим разобрались. Сдержанность – в первую очередь.

Теперь предстояло решить, о чём разговаривать с князем. Сегодня говорил в основном Илларион Петрович. В следующий раз, как он совершенно справедливо заметил, очередь дойдёт до меня. И вот здесь было хуже.

Князь захочет узнать, как жил его сын: детство, Николай Ветров и его жена, учёба и люди, которых Алексей знал. Наверняка ещё десяток вещей, которые мне сейчас даже не приходили в голову. А я знал главным образом последние годы.

Америка – пожалуйста. Поздние дневники я прочёл достаточно внимательно. Всё, что было до Америки, оставалось набором отдельных сведений. До сих пор этого мне хватало. Теперь – нет. Ранние дневники лежали в столе. Сегодня вечером придётся их читать. Никаких походов в ресторан.

* * *

Вечером я разложил на столе ранние дневники Ветрова. До них всё время не доходили руки. Последние тетради были полезнее: в них находилась Америка, а Америка до сих пор объясняла мне гораздо больше, чем всё остальное прошлое Алексея. Теперь порядок пришлось поменять.

Я положил рядом несколько чистых листов, подвинул чернильницу и открыл первую тетрадь. Читать всё подряд смысла не было. Мне требовалось то, что могло пригодиться в обычном разговоре о прежней жизни Ветрова: имена, даты, места, знакомые, родственники, учёба, поездки, любые события, которые сам автор счёл достойными нескольких строк.

Первые полчаса ушли почти целиком на то, чтобы снова привыкнуть к почерку. Ветров писал для себя и совершенно не заботился о тех, кому понадобится срочно изучить его биографию: имена сокращал, знакомые места называл без пояснений, старые истории упоминал так, будто начало и без того всем известно.

Я выписал первую фамилию, оставил рядом место для пояснения и продолжил чтение. Через несколько страниц фамилия появилась снова. Я вернулся к листу и дописал ещё строку. Потом пришлось отложить тетрадь, взять предыдущую и искать более раннее упоминание. Нашёл, перенёс дату, вернулся обратно. Так пошло быстрее.

На одном листе собирались имена, на другом – даты и места. Третий я сначала оставил для всего, что не помещалось в первые два, а через час он оказался заполнен больше остальных. Пришлось завести четвёртый.

Иногда я прочитывал несколько страниц подряд и ничего не выписывал. Потом одна строка заставляла вернуться на десяток страниц назад и снова просмотреть уже прочитанное. Чернила на первых листах успевали высохнуть, пока я выяснял, к какой записи относится очередное сокращение.

К позднему вечеру на столе лежала уже небольшая стопка исписанной бумаги. Я отодвинул очередную тетрадь и пробежал глазами записи. Поля быстро закончились, поэтому дополнения уже полезли между строк. В одном месте стрелка вела к обороту листа, в другом я дважды переписал одну фамилию и только потом заметил повтор.

Следовало признать, что ещё один вечер такой работы моим записям определённо не повредит. Я собрал листы в стопку, прижал их дневником и оставил всё на столе. На сегодня хватит.

* * *

Утром я отправился к Лапшину. Если я собирался в ближайшие дни заняться князем, сперва следовало разобраться с делами, которые уже висели у меня над головой. Главным оставалась ссуда: до Покрова было четыре дня. После осмотра собственности мы ждали оформленную оценку, без которой двигать прошение в Государственный заёмный банк дальше было невозможно.

Оценка уже пришла. Лапшин передал мне бумаги, и я первым делом добрался до суммы. Все хлопоты последних дней имели смысл лишь в том случае, если установленная стоимость имущества позволяла получить под него хотя бы тысячу восемьсот рублей. Позволяла.

Я ещё раз проверил расчёт и вернулся к началу записей. За последние несколько дней бумаг набралось изрядно. Теперь к ним добавилась оценка, и можно было формировать прошение.

Я прочитал его от первой строки до последней, сверил сумму и сведения об имуществе с лежавшими рядом документами. Потом просмотрел приложения по одному, макнул перо в чернильницу и поставил подпись. Лапшин собрал подписанное прошение вместе с остальными бумагами. Теперь дело можно было передавать на рассмотрение.

Вот эта часть банковской волокиты мне нравилась меньше всего. Бумаги были собраны, оценка позволяла просить нужную сумму, прошение подписано – а сделать их рассмотрение быстрее я уже не мог.

От Лапшина я отправился в типографию. Там день быстро вернулся в привычное русло. Я просмотрел текущие работы, разобрал бумаги, накопившиеся с утра, и принял новый заказ. Пришлось прикинуть сроки, проверить, чем уже заняты люди, и найти для него место среди остальных работ.

Заодно я прошёлся по заказам и проверил ближайшие сроки. Завтрашний день особых неприятностей не обещал. Если с утра ничего нового не свалится, после обеда я легко смогу оставить типографию на несколько часов.

К вечеру с делами было покончено. После ужина я снова заперся в кабинете. Вчерашние выписки лежали там, где я их оставил, прижатые дневником. Я освободил середину стола, разложил листы и открыл следующую тетрадь.

За второй вечер дело пошло быстрее. Почерк уже не требовал постоянного внимания, многие имена встречались в выписках, а возле прежних записей оставалось только добавлять даты и новые пометки. Иногда приходилось брать вчерашний лист, искать нужную строку и дописывать рядом ещё несколько слов. Несколько раз я возвращался к уже прочитанным страницам, сверял записи и снова брался за текущую тетрадь.

Когда часы приблизились к полуночи, я отложил перо. На столе лежал результат двух вечеров работы: исписанные с обеих сторон листы, фамилии, даты, пометки на полях, стрелки между записями. Я перебрал их один за другим. Для короткой беседы с «папой» материала уже хватало. Особенно если побольше изображать задумчивость и не молоть языком понапрасну.

Я сложил листы и убрал их в стол. Пора было навестить князя. Завтра.

* * *

На следующий день после обеда я отправился к Иллариону Петровичу. Два вечера над дневниками несколько изменили моё отношение к предстоящему визиту. Вчера я знал, что мне придётся разговаривать о жизни человека, которую я не помнил. Сегодня у меня имелась хотя бы приличная подборка чужих воспоминаний в пересказе их законного владельца.

Выписки я оставил дома. Я ещё мог представить человека, который перед встречей с отцом повторяет даты собственного детства. Человека, который достаёт для этого шпаргалку из кармана, представить было уже труднее.

Илларион Петрович принял меня у себя в кабинете. Первые минуты вышли странными. Мы оба прекрасно умели разговаривать друг с другом и за последние дни уже доказали это неоднократно. Теперь выяснилось, что знание о родстве способно испортить навык, который до него работал вполне нормально.

Князь дважды назвал меня Алексеем Николаевичем. Я столь же исправно отвечал ему Илларионом Петровичем. После второго обмена отчествами мне стало понятно, что с этой стороны опасность нам пока не грозит: «сынок» и «папочка» пока подождут.

Илларион Петрович выглядел уставшим. Под его глазами по-прежнему лежали тени, которые я заметил ещё позавчера. Несколько раз князь начинал рассказ с одного предмета, прерывался и выбирал другой. Я старался облегчить ему задачу и отвечал подробнее, чем ответил бы при обычном знакомстве. Довольно скоро разговор дошёл до прошлого Алексея Ветрова. Вот здесь мои два вечера мучений начали окупаться.