Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 267 (всего у книги 340 страниц)

Затем Джокту пришлось повторять многое из сказанного, но уже в присутствии командора Бранча, затем в присутствии командора Бурана и полковника Далуса, того, который с инженерной станции высказывал свое недоверие к действиям командора «Августа».

«Кажется, Барон называл это перекрестным допросом», – мелькнула отвлеченная мысль.

Потом перед ним прокрутили запись с его же видеочипа, и Джокту пришлось комментировать многие вещи. Вот только не все моменты поддавались комментариям. Например, отключение звуковой дорожки.

– Три с половиной минуты! – засек время очередной «собеседник».

И тут же вопрос, словно молотком по макушке.

– Для чего вы отключили запись? О чем говорили три с половиной минуты с майором Балу?

На удивление, Джокту даже в голову не пришла мысль хоть как-то протестовать против такого насилия. Как только его голосу не хватало звучания или невольно опускались веки – он хотел спать, он абсолютно потерял счет времени! – перед ним тут же оказывался бокал с супертонизирующим напитком.

К концу допроса Джокт ощущал себя каким-то ожившим музыкальным рекордером, из которого вместо музыки льется один и тот же рассказ. Рекордер, включенный на бесконечное, цикличное воспроизведение!

Что-то насторожило овер-командора, что-то – аналитика. Несмотря на протесты коменданта, не говоря уже о Спенсере, Смоки, Гавайце, тех, кто побывал с ним на Желтой, пять огромных охранников сопроводили Джокта в авизо. Посыльный корабль под конвоем тридцатки истребителей отряда «Феникс», срочно отозванных для этой цели с юпитерианской орбиты, стартовал на Землю. Там экзекуция была продолжена. Но вместо Бар Аарона за пультом медсканера стоял другой медик, и тесты существенно удлинились по времени…

Уже прозвучало слово «лазутчик», поэтому Джокту пришлось собирать волю в кулак, чтобы в тысячный раз пересказать всю историю с переговорами. А на форпостах, на следующие сутки после бегства группы кораблей с Желтой, Бессмертные снова возобновили атаки. Оказывается, и в этом они не обманули, пообещав временно прекратить боевые действия. Соответственно – добавились новые вопросы для Джокта.

Не зная ни передышки, ни отдыха, – только супертонизаторы и короткий искусственный сон, четыре часа в сутки, – Джокт превратился в главную интригу для множества спецслужб. И не только для них. «Герой или предатель?» – такими заголовками пестрели газеты и журналы Солнечной. В И-сети появилась новая игра, под названием «Пилот Джокт». Многое произошло за это время.

Но однажды утром он проснулся, как всегда, в узости подземной комнаты-склепа, где его содержали, и обнаружил рядом с гравикойкой аккуратно сложенную на стуле форму капитан-лейтенанта. Два новых ордена – «Андромеда» и «Лунная Корона» (не угадал Балу) – играли теперь на груди холеным блеском, а двери оказались незаперты. Тогда-то он и понял, что худшее – позади. Ему поверили!

Первым вопросом, который он задал после скромной официальной церемонии, прошедшей кулуарно, без помпы и блеска, в штабе ВКО, стал вопрос о друге.

– Что с Балу?

– Пока неизвестно, – после секундного замешательства ответил штаб-адъютант, объявивший Джокту о наградах и о повышении в звании. – Прошло две недели, но прорваться к Желтой, – быстро название разлетелось, обрадовался Джокт, – не получилось.

– А… переговоры еще велись?

– Нет. Все попытки выйти на связь с Бессмертными, как и прежде, оказались бесплодными. Они будто забыли, что первые вышли на связь. Они отказываются нас услышать, ну и, соответственно, молчат сами.

Две недели! Прошло две недели! Джокт рвался в Крепость, словно там он мог помочь друзьям. Две недели заставили его почувствовать, как это тяжело – расставаться с полетами и с истребителем. Его ждал Спенсер, ждал Смоки, Гаваец, ждал «Витраж», и очень хотелось надеяться, что не забыла своего напарника по Игре девочка-пилот, Великая Мамба. Скорее в Крепость!

Но вместо этого ему чуть ли не приказали несколько дней отдохнуть на Земле, чтобы восстановиться после многочисленных тестов и сканирований. Конечно, не забыли при этом намекнуть, что в случае излишней откровенности при встречах с представителями прессы последствия могут оказаться самыми негативными. Что это означало, Джокт решил не проверять. Поэтому, первым делом оторвавшись от репортеров, дежуривших у комплекса зданий штаба, а еще из-за того, что никаких других знакомых на Земле у него не имелось, Джокт отправился к Эстеле.

Впрочем, он теперь не мог сказать с уверенностью, было ли это осмысленной необходимостью, расчетом или же внутренним влечением. Но когда Джокт переступил порог ее жилища, то сразу понял – его здесь ждут.

– Эстела, здравствуй, я…

– Знаю. Меня предупредили, что четыре дня могу пропускать практику. И я поняла, что ты придешь. Будешь кофе?

Джокт кивнул, а Эстела, одарив его счастливой улыбкой, убежала на кухню.

Был вечер. И был кофе, ароматный, забытый, нетронутый, медленно остывающий в чашках. Еще были рассказы, вперемешку с объятиями.

– Ах, Джокт, Джокт! Ты мог бы сейчас пожелать любую девушку, не только меня, твою болельщицу, но даже настоящую профессионалку, самого высокого класса. Из тех, что ублажают хайменов. Но ты пришел ко мне. Почему?

На бедрах, на внутренней стороне, у нее оказалась татуировка. Джокт не догадывался, что существует такая разновидность экзотического боди-арта. Примерно от верхней трети левого бедра до противоположной точки на правом бедре высвечивалась акулья пасть с шевелящимися рядами острых конических зубов. Получалось, чтобы овладеть Эстелой, Джокт должен был, превозмогая неподдельный страх, проникнуть прямо в эту пасть, доверив шевелящимся, живым зубам часть своей плоти. Немаловажную часть!

Когда она заметила этот страх, то рассмеялась.

– А нельзя это как-нибудь…

– Нет! Ты с ума сошел! Знаешь, сколько стоит такая татуировка? Почему тебе не нравится?

– Страшно, – признался Джокт.

Она опять рассмеялась, но заявила, что ни за что не оторвется от Джокта только для того, чтобы бежать, как гончая, в тату-салон. Забудь, Джокт. Я не думала, что тебя это оттолкнет… Нет, нет, просто… Так неожиданно… Она смеялась снова. Неожиданно? И все? Не все… Эти зубы, эта пасть… Сосредоточься на центре этой пасти. Убедись, что она совсем не такая плохая и кровожадная, как представляется. Но все равно… Ладно, в следующий раз выберу себе другое тату. Клубок змей. Правда, экзотично? Глупость… Сам ты глупый… Верь мне. Это моя ручная акула. Попробуй и ты ее приручить…

С Эстелой было легко. Джокт чувствовал, что может говорить на любые темы. Он сказал ей о Каталине, сразу же испугавшись, что этим оттолкнет Эстелу. Но такого не произошло.

– Ты снова влюбился? А как же та певица? Как же я?

Своим вопросом она поставила Джокта в тупик, но тут же рассмеялась, словно веселой шутке. Только тогда он потянулся за кофе. О своих чувствах к Лиин Джокт почти забыл. Но вот о том, что может теперь выбирать между Эстелой и Каталиной, как-то даже не думал.

– Все нормально, Джокт, все хорошо. Я просто шучу, – сказала она, запахнув края халата. – Я, наверное, просто дура, но буду желать, чтобы у тебя получилось с девочкой-пилотом. И буду ей завидовать. Это даже замечательно, что ты о ней рассказал. Жаль, что с ней так поступают, – речь Эстелы становилась то быстрой, веселой, то медленной, задумчивой. – К тому же еще ведь ничего не решено?

– Еще нет, – вздохнул Джокт. – И я даже не знаю, решится ли когда-нибудь вообще.

– Ладно, Джокт, брось. Умей наслаждаться минутами радости. Все решится. Ты – пилот, и она – пилот. Люди должны быть вместе. Вы ведь вместе, Джокт? Служите в одной Крепости? Вот видишь! А я через месяц отправляюсь в какую-то жутко секретную лабораторию, и ты меня не увидишь до самого окончания войны. Не нужно ничего говорить! – Эстела прикрыла его губы ладонью. – Я сама так решила. Потому что в этом мой единственный шанс…

– Какой шанс? О чем ты, Эстела? – все же сумел обмануть ее мягкую руку Джокт.

– Ты ничего не видел на Земле. Туристические и прочие маршруты проложены так, чтобы ничего не видеть. Ты не знаешь, Джокт, как живут люди нижних мегаполисов. Как по ночам гробятся у конвейеров миллионы молодых людей, не знающих, что такое солнечный свет…

– Как это – не знающих?

– Очень просто. Днем они отсыпаются, потому что днем на красивеньких, чистых улицах не должно быть никого с перекошенными от усталости лицами. Ты многого не знаешь, Джокт… В клубах теперь все меньше и меньше молодежи, – штурмовой пехоте нужны солдаты, а звездолетам – экипажи. Редко кому удается попасть в караван рудодобытчиков. Да и там уже – не как прежде…

– Но ведь – война! – возразил он. – Кто-то гибнет, кто-то должен занять их места…

Он хотел добавить «а кто-то должен ждать», но Эстела подхватила его под руку и повела к дверям.

– Пойдем на крышу, я знаю, как туда попасть! Оттуда можно увидеть звезды! Знаешь, сейчас это не трудно, иллюминации все меньше и меньше. Пойдем, я покажу тебе, что такое звезды, увиденные с Земли. Они маленькие. Далекие. И такие равнодушные ко всему…

Так и случилось. На крыше гулял ветер, и Эстела прижалась к Джокту, чтобы не замерзнуть. Звезды были действительно маленькие, тусклые и далекие. Равнодушные ко всему. А где-то среди них, возможно даже среди небольшой этой россыпи, пыталась пробиться сквозь светящуюся ауру мегаполиса особенная звезда. Красная, с ржавым отливом, с вращающейся вокруг нее желтой планетой. И там, на желтой…

Джокт почувствовал, как его душат слезы. Индап остался валяться рядом с кроватью. Это ведь просто самоубийство – заниматься любовью, не снимая индапа. Потому что эмоции – враги пилота истребителя.

Неожиданно ему стало мало этой россыпи. Все-таки огни города оказались сильней. Сколько она сказала – месяц? А потом – закрытая лаборатория-завод, без звезд, без солнечного света, без возможности встретиться…

– Уйдем отсюда, Эстела! Мне этого мало! Здесь не звезды, а только тени! Идем, пока у нас еще есть время!

Он вызвал скутер. Даже минимум личных привилегий позволял многое. Например, пересекать на городской «Ламе» границы любого мегаполиса, целых четыре дня путешествовать где захочется.

– Идем. Эстела, я покажу тебе другие звезды. Пусть даже с Земли, но там окажется много, много звезд! Мы будем лететь за ночью, будем любоваться ими! Не только мы одни… Когда-нибудь война закончится, я уверен, люди перестанут бояться звезд, научатся находить общий язык со всеми, кто есть еще кроме нас. Даже с Бессмертными. Не скоро, но научатся. Я знаю, потому что я разговаривал с Бессмертными!

– А ты расскажешь мне, кто такой Настоящий Враг?

– Нет, Эстела, я не хочу о врагах… Лучше – о друзьях, которые далеко, которые – я знаю! я чувствую это! – живы, и ждут моего возвращения. Они еще ждут…

Бесшумная «Лама» скользнула к подъезду, и они отправились вслед за ночью.

Алексей Птица
Конструктор живых систем

Глава 1
Предисловие

Я стоял в комнате на третьем этаже доходного дома в городе Крестополь. Оправив тёмно-синий мундир, взглянул на себя в небольшое настенное зеркало. Оттуда смотрел высокий, зеленоглазый, бледнолицый и довольно худенький шестнадцатилетний юноша. Его тёмно-русые волосы, сейчас расчёсанные на прямой пробор, спадали на приятное, можно даже сказать, симпатичное лицо, несмотря на немного большеватый, хоть и прямой формы, нос.

Сам себя я привлекательным не находил, но мама всегда настаивала, что я симпатичный. Отец, в те редкие минуты, когда присутствовал дома, только улыбался и говорил, что для мужчины, если он не страшнее обезьяны, всегда найдётся девушка, которой он сможет понравиться. Меня это обижало, но как человек отходчивый, я быстро забывал все невзгоды и потери, а их в последнее время случалось всё чаще.

Первым несчастьем, что случилось со мной, явилась гибель отца. Узнав о том, моя матушка впала в горе, а когда прошли похороны, и вовсе слегла. Я остался практически один, без всякого попечительства. Родственников рядом не имелось, а друзья да знакомые постепенно отдалились. Это в счастье полна горница людей, а в горе на пороге никого не будет. Да мне и не до того было. За матушкой надо ухаживать, да в гимназии учиться, на это все силы и уходили.

Но понемногу жизнь налаживалась, и хоть не во всём, но в главном я преуспел и смог окончить гимназию с отличием. Учился я старательно, помятуя, как матушка один раз обронила такую фразу.

– Ну что, сынок, отца больше нет, я больная совсем стала, на родственников надежды нет, придётся тебе самому всего достигать. На тебя вся моя надежда, Федорушка. Ты теперь главный в нашей семье, у тебя есть Дар, учись, старайся прилежанием да усидчивостью брать, коли ума не достанет, и всё у тебя получится. Я верю в тебя, сынок! – совсем тихо сказала она и обняла меня.

В горле возник комок, и я судорожно сглотнул его, мне всего пятнадцать лет, но тяжесть ответственности после гибели отца уже легла на мои плечи. В эту ночь я долго не мог заснуть. Мысли хороводом бродили в голове, возвращаясь к услышанным словам. Я сильный, я смогу, и хоть на самом деле я ни телом, ни духом таковым не являлся, прекрасно сознавая это, но понял, что либо я возьмусь за себя, либо ничего хорошего меня не ждёт. И я взялся.

Невольно я опустил голову и посмотрел на свои руки с набитыми турником мозолями.

Сейчас, стоя перед зеркалом, я смотрел на себя и готовился пройти первые жизненные испытания. Сегодня я иду сдавать экзамен, чтобы поступить в академию, где учат владеть своим даром и одновременно получают высшее образование, которое котируется во всём мире, куда бы я ни направил свои стопы.

Все знают, что Павлоградская инженерно-духовная академия выпускает настоящих инженеров, а военно-рыцарский факультет – офицеров-бомбардиров, которых с удовольствием примут в любую армию, сразу и безоговорочно. Ведь они владеют даром!

Мой диплом с отличием городской гимназии города Крестополя даёт право поступать без входных экзаменов практически в любой университет Склавинской империи, а вот чтобы учиться не в университете, как обычные люди, а в инженерно-духовной академии, нужно дополнительно сдать экзамен по владению даром. И если ты умеешь им пользоваться, то тебя примут, ежели нет, то иди, учись там, где владение им не столь обязательно.

Мать меня перекрестила на дорожку и отказалась идти со мной на экзамен, чтобы не переволноваться. Одёрнув ещё раз мундир перед зеркалом, я подпоясался ремнём с большой латунной бляхой. На бляхе ярко горели начищенные до блеска буквы: «К. Г. Г.» (Крестопольская губернская гимназия).

Чёрные брюки с прямыми стрелками, об которые можно, судя по их остроте, даже пораниться, завершали общую картину моего образа. Надев на голову гимназическую фуражку, я вышел из нашей небольшой квартиры и отправился пешком к месту проведения экзамена.

Выездная комиссия заседала в мэрии города, куда можно добраться на небольшом трамвайчике или на извозчике, буквально за пятнадцать минут, но я не спешил, потому как вышел гораздо раньше назначенного времени. Лучше пройдусь пешком, заодно и волнение уйдёт, а то трясёт, как в лихорадке.

И действительно, сначала ходьба пешком помогла унять излишнее волнение, но увидев здание мэрии, меня словно током ударило. Сердце застучало быстро-быстро, и тут же волнение вернулось обратно, не отпуская вплоть до момента, пока я не вошёл в здание. В коридоре перед заветной дверью находилось много народа. Здесь стояли и отцы семейств, в модных костюмах, и дамы самого разного возраста, да так разнообразно одетые, что у меня буквально запестрело в глазах.

Но главными персонажами являлись как раз не они, а те юноши и девицы, что стояли либо с ними, либо поодаль, либо вовсе, сбившись в небольшие группки по интересам. Окинув присутствующих взглядом, я не обнаружил ни одного знакомого лица. Ну, что же, из числа выпускников моей гимназии дар имелся всего у троих, поступать в инженерно-духовную академию решился только один я.

Сейчас меня заинтересовали девушки, ведь я учился в мужской гимназии и общался с ними редко: на улице, либо у знакомых, но с процессом взросления общение на улице прекратилось, а знакомых у нас имелось немного. Но увы, у девиц, что толпились в коридоре, я не вызвал никакого ответного интереса.

И хоть я и был одет в гимназическую форму, отлично отглаженную, любому становилась ясно с первого взгляда, что мне просто нечего на себя надеть, кроме неё. Только я пришёл сюда в форменной одежде, хотя все без исключения сегодняшние кандидаты имели её, заканчивая средние учебные заведения. Хотя, некоторые из них вполне могли находиться и на домашнем обучении, как например, вон та юная девица с чёрными, как смоль, волосами, завитыми в удивительную причёску.

Я глянул на неё, а девица, о чём-то шептавшаяся со своей не менее миловидной подружкой, перехватила взгляд, внимательно посмотрела на меня и, фыркнув, отвернулась. Я чуть было не пожал плечами в ответ, ну и ладно, не больно-то и хотелось знакомиться. Хотя, в этом я себе врал, познакомиться хотелось, и даже очень, но…

Отойдя в сторону, я увидел недалеко от заветной двери небольшой стол и сидевшую за ним строгую женщину, одетую в наглухо застёгнутое, длинное серое платье до пят, со стоячим белым воротничком. На голове у неё не имелось никакой шляпки, а длинные волосы были аккуратно расчёсаны и завёрнуты в тугой узел на затылке.

Перед ней стояла свёрнутая из бумаги табличка с надписью: «Секретарь приёмной комиссии». К ней я и подошёл, поинтересовавшись очередностью приёма. Женщина строго посмотрела на меня и спросила.

– Имя?

– Фёдор Дегтярёв.

– Вы заходите десятым, приём начинается через десять минут. Отсчёт идёт от первого вошедшего, дальше строго по очереди, согласно списку, я буду вызывать сама, так что, не волнуйтесь. Ждите.

Я кивнул и отошёл. Полез в карман за часами. Они мне достались по наследству от отца. Большие, в обычном металлическом корпусе, часы исправно шли, сейчас показывая время без десяти минут двенадцать. Защёлкнув обратно крышку, я отправился в конец коридора и остановился там, ожидая начало приёма.

Десять минут тянулись очень тягостно, я то рассматривал всех находившихся в коридоре девиц, то отходил к окну, в самом конце коридора, то просто бесцельно слонялся по помещению. Когда вызвали первого, сердце заколотилось, словно бешеное, грозя вырваться из груди, но мало-помалу оно успокоилось. Каждый кандидат в кабинете находился разное время, но вот дошла и моя очередь.

Глубоко вдохнув, я схватился за ручку двери враз вспотевшими руками и, дёрнув её на себя, вошёл в комнату.

Глава 2
Dum docemus, discimus

– Фёдор Дегтярёв⁈

– Я, ваше благородие!

Седовласый мужчина в небольшом чине кабинетного регистратора внимательно посмотрел на юного соискателя и улыбнулся. В высшую инженерно-духовную академию для детей, обладающих склонностями к наукам и духовному мастерству с использованием божественной сущности эфира, абы кого не берут. Вот и этому мальчику придётся сильно постараться, чтобы попасть сюда.

Соискатель был юн, пуглив, как все шестнадцатилетние подростки, только что окончившие гимназию, и трепетал от осознания решения своей судьбы здесь и именно сейчас.

«Не он первый, не он последний, каждый из них так переживает», – подумал кабинетный регистратор и приступил к опросу.

– Вы готовы представить свой дар и доказать необходимость положительного рассмотрения вашего поступления в инженерно-духовную академию имени императора Павла Третьего?

– Да, ваше благородие.

– Ну, что же, – мужчина оглянулся на членов приёмной комиссии, одним из которых являлась дама, далеко за сорок, в чине губернского секретаря, а другим – глава комиссии и представитель академии. Даму направили от министерства просвещения специально для предварительной аттестации кандидатов на поступление в академию, а высокий дородный мужчина, в чине коллежского секретаря, как представитель академии, отслеживал, чтобы в учебное заведение попадали лучшие кандидаты, имеющие дар.

Представитель академии кивнул, дав знак продолжать и не отвлекаться на них.

– Вот, пожалуйте, документы кандидата, – секретарь передал копии документов членам высокой комиссии.

И дама, и дородный мужчина тут же принялись внимательно просматривать бумаги, пока я терпеливо ждал, невольно переминаясь с ноги на ногу. Изучение документов долго времени не заняло, потому как документы всех кандидатов уже проверяли, и о каждом знали заранее. Убедившись, что процесс ознакомления с документами закончен, секретарь продолжил.

– Ну, что же, господа, я предлагаю приступить к экзамену⁈

– Одну минуту! – перебил его представитель академии, – юноша, а вы вообще на какой факультет собираетесь поступать, если не секрет?

– На военно-рыцарский.

– Гм, Венедикт Порфирьевич, не соблаговолите ли вы мне ещё раз продемонстрировать документы этого весьма самонадеянного юноши⁈

– Всенепременно, Артемий Викторович. Вот, пожалуйте.

Дама, глядя на кандидата, только улыбнулась, покачав головой в легкомысленной шляпке.

– Так, так! Что тут у нас⁈ Нет, всё правильно, а то я подумал, что запамятовал. Нет, всё точно. Юноша, у вас указан дар формирования живого рисунка. Верно?

– Да, – нехотя выдавил я, как-то разом сникнув.

– Ну, вот видите, а вы хотите идти учиться на военно-рыцарский факультет, с таким-то даром⁈

– Мой отец, почётный гражданин, погиб на склавенско-анатолийской войне, и я тоже хочу стать военным, чтобы принести максимальную пользу своему Отечеству!

Мужчина, которого секретарь назвал Артемием Викторовичем, улыбнулся.

– Ваше стремление, дорогой юноша, защищать своё Отечество, в высшей степени похвально. Но вы же понимаете, что ваш Дар несколько другого свойства и не может быть реализован вами в полной мере в качестве оружия против врагов нашего государства?

Меня разом бросило в жар, я тут же почувствовал, как порозовели щёки от переживаемых внутри эмоций, но в глазах вспыхнуло упрямство и нежелание идти на попятную.

– Мой дар – не живой рисунок, а живой чертёж, я могу нарисовать любую технику, которую смогу понять.

– Ну, что же, чуть позже вы нам это продемонстрируете, а пока я вижу в папке с вашими документами похвальный лист из гимназии. Так-так-так. О, вы отличаетесь прилежанием и послушанием, с учителями вежливы, со сверстниками не вступаете в перепалки. Отличаетесь высокой самодисциплиной. Ну, что же, я в ваши годы отличался гораздо буйным нравом. Судя по оценкам вашего аттестата зрелости, вы набираете необходимый балл для поступления в академию, но… и тут его перебила дама.

– Я тоже ознакомилась со всеми документами кандидата, уважаемый Артемий Викторович, и должна сказать, что у него есть рекомендательное письмо из гимназии. Вы его читали, я уверена в этом.

– Читал, но уважаемая Софья Олеговна, военно-рыцарский факультет с таким видом дара – это невозможно, вы это также прекрасно понимаете, как и я.

– Понимаю, но давайте посмотрим на то, что покажет нам мальчик.

– Вы готовы, юноша? – обернулся Артемий Викторович ко мне.

– Да! – сжав кулаки и чувствуя в себе нервную дрожь, напрягся я. Что не укрылось от взгляда экзаменующих.

– Ну-ну, не надо так напрягаться, вас же учили работать с божественным эфиром? Сейчас вы войдёте в соседнюю комнату и сотворите нам то, что считаете нужным, а мы посмотрим через стекло за вашими манипуляциями. Для усиления эффекта вашего дара вы сможете воспользоваться любым эфиром. В синем сосуде находится воздушный эфир, в красном – огненный, в чёрном – земляной, а в белом – чистый.

– Я могу воспользоваться даже чистым?

– Да, но в разумных пределах. Эфир 999 очень дорог, вам достаточно открыть на одну секунду пробку, чтобы в воздухе создалась необходимая концентрация для полной реализации вашего дара.

– Понятно. Я могу идти?

– Идите, и помните, что чем лучше вы сможете проявить перед нами свой дар, тем больше вероятность того, что вас примут на учёбу в наше престижное заведение.

Я кивнул и, шагнув к двери в другую комнату, взялся за её ручку и сильно потянул на себя. Дверь легко поддалась, открыв передо мной проём внутрь небольшой, но очень светлой комнаты, в углу которой стоял маленький железный столик, с привинченными к полу ножками, на котором в один ряд стояли четыре небольших сосуда из чистого серебра.

Они, как и было сказано, имели четыре разных цвета: белый, синий, красный и чёрный. Я закрыл за собой дверь и, немного поколебавшись, тронул белый сосуд, тот, что содержал в себе чистый эфир. Я коснулся рукой его пробки и замер в нерешительности, собираясь её открыть. Сердце бухало в груди ровно и мощно, а адреналин, что гулял в крови сейчас просто в запредельной концентрации, не давал мне возможности спокойно всё обдумать.

Вроде меня никто не торопил, но и время тянуть бессмысленно, надо решаться. Лишь носители дара могли вскрыть такой сосуд, для всех остальных он становился доступным только если его разорвать с помощью взрывчатки или иным механическим способом, но в таком случае весь эффект уходил быстро и им воспользоваться точно становилось невозможным.

Я потянул за пробку, она вышла легко, и в воздух буквально пыхнула невесомая серебристая взвесь. Словно облачко пара в тихую морозную ночь, она прыснула во все стороны и тут же рассыпалась маленькими серебристыми звёздочками. Не теряя времени, я закрыл сосуд и глубоко вдохнул в себя воздух.

Закружилась голова, никогда до этого я не вдыхал чистый эфир. В гимназии во время занятий по совершенствованию своего дара не давали ничего концентрированного ни для вдыхания, кому этого было необходимо, ни для использования в технике или в прикладных целях. А кому это оказывалось нужно для работы или просто хотелось проверить себя, приходилось платить. Эфир стоил дорого, и чем чище и функциональнее он оказывался, тем дороже. Дорогая штука эфир – ценнее золота!

В моей семье лишних денег не имелось, когда отец погиб, мы остались с матерью вдвоём жить на её небольшую зарплату. Пособие оказалось небольшим, а выплаты за погибшего отца закончились довольно быстро, их едва хватило на полноценное обучение в хорошей гимназии.

При воспоминании об отце на моих глазах навернулись слёзы, абсолютно не вовремя! И невольно нахлынули воспоминания, видимо, это эфир так действовал. Вспомнился первый опыт работы над своим даром.

Вот я совсем маленький, играю игрушками, и невольно в воздухе образуется картина игрушки, которую я только что разломал. Она мерцает, и никак не может собраться в единое целое и вообще, она плоская, а не объёмная, и всё вновь рассыпается в пыль.

В комнату заглядывает любимая мама.

– Сынок⁈ Ты что делаешь?

Я обернулся, сам не понимая того, что сделал, а мать, не веря своим глазам, дрожащим голосом попросила.

– Сынок, а ну сделай то, что ты только делал?

Шмыгнув носом и боясь, что мать увидит разломанную буквально в хлам игрушку, я попытался повторить действия. В воздухе тут же замерцал плоский рисунок игрушки. Мать долго смотрела на него, потом повернулась и выскочила из детской.

– Отец, у нашего сына есть Дар! – вне себя от радости закричала она.

Прибежавший отец заставил меня повторить ещё раз все манипуляции и долго восхищался. Со временем его радость поблекла, когда он понял, что мой дар мало что может и бесполезен как для войны, так и для мирной жизни. Я и сам это сознавал. Ведь я мог только создавать плоские рисунки друзьям на потеху.

Другим достались самые разные дары, а я мог стать только оператором техники, работавшей на эфире или человеком любой творческой профессии, связанной с рисованием, хоть архитектором, хоть скульптором, хоть художником. Но в том-то и дело, что я не хотел оказаться ни тем, ни другим, ни третьим, я хотел стать военным, как отец, или уж, на самый крайний случай, видел себя инженером.

На семейном совете мать с отцом решили отдать меня в самую лучшую гимназию города, чтобы я мог получать новые знания, ведь дар напрямую зависел от них. И чем больше я узнавал, тем лучше и объёмнее у меня получался рисунок, который, в конце концов, трансформировался в чертёж. Я мог создавать и карты, отчего меня могли взять картографом, но меня не тянуло и туда.

Воспоминания неожиданно схлынули и, не теряя времени, я потянулся к своему сердцу. Да, сам дар управлялся головой, но всё шло от сердца, именно оно направляло и концентрировало всю энергию. Я вновь вдохнул полной грудью и о, чудо! В голове сразу прояснилось, ушло головокружение, как от озона, ушли воспоминания, ушли все глупые и ненужные сейчас мысли.

Сосредоточившись, я стал создавать нужную мне конструкцию, у меня оставалось ещё много времени, чтобы хорошо обдумать образец для показа приёмной комиссии. Большая практика и возможности воспользоваться эфиром для более детального его создания у меня отсутствовали, но я тренировался каждый день, и вот сейчас я смогу показать всё своё умение. Должен! Это мой долг перед памятью отца.

Я смогу, у меня получится, я… в воздухе вдруг стал проявляться чертёж оружия – небольшого дамского револьвера. Такой я увидел как-то у старшей сестры своего друга, весьма решительной сударыни, и попросил его посмотреть и разобрать. Мне позволили и, изучив устройство пистолета, я решил воссоздать что-то подобное и даже усовершенствовать. Для этого я сходил в оружейный магазин и посмотрел другие типы револьверов, но взять их в руки я не смог, так как ещё несовершеннолетний. В руки не давали, но и не запрещали смотреть.

Скучающий продавец продемонстрировала несколько револьверов, разобрав их почти полностью и снова собрав на моих глазах. Мне тогда понравился американский огромный револьвер фирмы Смит и сыновья. Но это было тогда, а сейчас… и я зажмурился, чтобы полностью сосредоточиться на чертеже.

Мне не нужно было его видеть, я его чувствовал. Я столько раз думал о том, как покажу его перед комиссией, столько раз прокручивал всё в уме, и вот сейчас был готов сорваться из-за противоречивых чувств, владеющих мною.

«Нужно успокоиться!» – сказал я себе, ведь я это делаю ради мамы. Образ матери появился у меня в голове, и я резко успокоился. В голове стало ясно, образ оружия перестал казаться размытым, сфокусировался, обрёл чёткость и стал воплощаться в воздухе прямо передо мной.

В это самое время члены высокой комиссии внимательно смотрели за моими действиями через огромное круглое окно, что формой и толщиной стекла больше походило на иллюминатор новомодной паровой подлодки. Это стекло давало возможность хорошо рассмотреть то, что совершалось в данной комнате, а также защищало от излишне ретивых юношей или девиц, когда те, не рассчитав своих сил, или наоборот, недооценив их, разносили в пух и прах всю комнату, едва не убив самих себя.