Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 340 страниц)

Он посмотрел на меня.

– Я хочу, чтобы вы это понимали, Алексей Николаевич.

– Понимаю.

Сергей Петрович вернулся к делу:

– Можно собрать средства в пользу больницы. Такое пожертвование объяснять никому не придётся. Деньги там понадобятся всегда, а желающие прибавить своё найдутся.

Илларион Петрович некоторое время обдумывал предложение.

– Хорошее дело. И совершенно безопасное. Все пожертвуют, все будут довольны собой, деньги передадут больнице – на этом наше участие закончится. Для обычной подписки вполне достаточно. Но раз уж мы собираем людей, хотелось бы получить от них немного больше, чем подпись под суммой.

Он выдержал паузу и предложил:

– Можно назначить капитал на содержание нескольких бедных учеников. Взять на себя их обучение на несколько лет и предложить другим увеличить число таких мест. Тут, по крайней мере, будет видно, кому помогли.

Сергей Петрович уточнил:

– Тогда придётся сразу решать, при каком училище назначать содержание, кто будет выбирать учеников, на какой срок и кто станет распоряжаться капиталом. К послезавтрашнему вечеру мы вместо подписки получим положение, попечителей и переписку с учебным начальством.

Илларион Петрович усмехнулся.

– А через неделю поссоримся из-за первого ученика, – сказал он. – Нет, за два дня этого не устроить.

– Можно собрать сумму для вспомоществования бедным семьям, – продолжил Сергей Петрович. – Без постоянного капитала. Определить людей, которые разберут прошения, и начать выдавать пособия. Это можно сделать быстро. Польза очевидна, желающих пожертвовать будет достаточно.

Илларион Петрович немного подумал.

– Но через месяц деньги разойдутся по домам, – сказал он, – благотворители получат свою благодарность, и всё закончится. Мне хотелось бы дела подольше одного подписного листа. Чтобы людям пришлось не только открыть кошелёк.

Сергей Петрович посмотрел на брата.

– Значит, ищем именно такое, – заключил он.

– Недавно был в компании офицеров, – произнёс я. – Там зашёл разговор о событиях двенадцатого года. О том, что мы помним Бородино, Москву, заграничный поход, знаем имена генералов, а своих земляков уже почти не помним.

Сергей Петрович повернулся ко мне.

– Николай Аркадьевич Сабуров тогда предложил собрать их имена. Тех, кто ушёл отсюда в армию, воевал в двенадцатом году, потом в тринадцатом и в четырнадцатом. Не только офицеров. Всех, кого удастся установить. Сабуров хотел сделать памятную доску. Поместить на ней имена и установить её здесь, в городе. Чтобы через и двадцать лет знали, кто из наших земляков участвовал в той войне.

Я немного помолчал.

– Правда, дальше самой доски Николай Аркадьевич пока не ушёл. Списка у него нет. Сколько будет имён, он не знает. Где брать сведения, кто их будет проверять и во что обойдётся вся эта затея – тоже. Но для нашего случая в этой недодуманности есть преимущество. Работы хватит всем.

Илларион Петрович потёр подбородок.

– Сама мысль мне нравится, – произнёс он. – Только доска – мало.

Перевёл взгляд на Сергея Петровича и сказал:

– Если мы действительно начнём искать людей по всему городу и уезду, поднимать семейные бумаги, проверять службу, собирать деньги, то доской на стене я бы это не заканчивал. Для такой работы нужен памятник.

Сергей Петрович кивнул.

– Тогда сначала надо разделить две вещи, – сказал он. – Памятник – отдельно, имена – отдельно. Пока мы не собрали сведения, никто не скажет, сколько фамилий окажется в списке. Подгонять памятник под неизвестное число имён нельзя.

– Согласен, – сказал Илларион Петрович. – На нём достаточно общей надписи. А сам памятник нужен простой. Без фигур и бронзовых генералов.

Сергей Петрович провёл пальцем по краю стола и произнёс:

– Обелиск.

Илларион посмотрел на него.

– Каменный?

– Вероятно. Но это сейчас решать рано. Сначала место, стоимость, разрешение. Пока достаточно самой формы.

– Обелиск меня устраивает, – сказал Илларион Петрович.

Сергей Петрович продолжил:

– С именами будет труднее. Если завтра объявить, что мы составляем список участников войны, послезавтра нам принесут две сотни фамилий. Половина будет со слов родственников.

– А вторая половина тоже со слов родственников, только с бумагой, – сказал Илларион Петрович.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Поэтому принимать надо всё, а в список вносить только после проверки.

– Кто будет проверять? – спросил Илларион Петрович.

– Не мы вдвоём. Нужны люди, которым доверяют. Кто-нибудь из военных, кто-нибудь из дворянства. Возможно, человек от города. Состав сейчас называть не стоит.

Илларион Петрович кивнул и произнёс:

– Комитет.

– Да. Небольшой. Иначе первое заседание уйдёт на выбор того, кто будет вести следующее заседание.

– А что будет с полным списком? – спросил я.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

– В каком смысле? – не понял он.

– На обелиск мы его не помещаем. Но ради списка всё и начинается. Оставить его в бумагах комитета было бы странно.

Илларион Петрович слегка прищурился.

– Алексей Николаевич, у вас есть предложение?

– Напечатать, – сказал я. – Отдельной книгой. Имя, чин или звание, часть, участие в кампаниях – что удастся подтвердить. Если найдутся сведения о наградах, добавить и их. Не надо решать сейчас, какой она будет. Сначала собрать материал.

Сергей Петрович кивнул.

– Это разумно, – заявил он. – И тогда число имён нас уже не ограничивает.

– А типография у нас уже есть, – сказал Илларион Петрович.

Он посмотрел на меня.

– Удобное семейное обстоятельство, – сказал Сергей Петрович. – Иногда полезно иметь родственника-печатника.

Князья улыбнулись.

Сергей Петрович вернулся к делу:

– Тогда на собрании объявляем памятник, сбор имён и создаём комитет. Как принимать бумаги, проверять сведения и вести записи, пусть решает он.

– И открываем подписку, – сказал Илларион Петрович. – Деньги, предназначенные на обед, я внесу первым взносом.

– Сумму назовёшь?

– Разумеется. Просить остальных жертвовать после того, как сам пожертвовал неизвестно сколько, было бы несколько неудобно.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Подготовим подписной лист. Желающие смогут записаться сразу.

Илларион Петрович кивнул.

Сергей Петрович сказал:

– Тогда послезавтра вечером. Завтра утром составим список тех, кого нужно позвать. Печатать приглашения уже незачем. Напишем записки от твоего имени и разошлём со слугами. Если отправить их с утра, к вечеру все будут извещены.

– В общественном собрании, – сказал Илларион Петрович. – Возьмём большую залу. Для подписки место подходящее, и никто не сможет принять её за мой домашний приём.

Он посмотрел на брата.

– Распорядись с утра.

Сергей Петрович кивнул и ответил:

– Сделаю.

Глава 13

После ужина Илларион Петрович попросил меня задержаться.

– Алексей Николаевич, у меня к вам просьба, – сказал он. – Послезавтра наденьте на собрание мой новый вечерний костюм. Его недавно закончили, я ещё ни разу его не носил.

Я посмотрел на него.

– Ваш?

– Мой. Мне хотелось бы видеть его в этот вечер на вас. Я прошу вас принять это именно как мою просьбу.

Илларион Петрович замолчал. Я невольно окинул его взглядом. На нём был тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, светлый жилет и безукоризненно повязанный галстук. Всё было подогнано точно по фигуре, без единой складки или случайного залома.

Я перевёл взгляд на зеркало. Оттуда на меня смотрел Алексей Ветров в своём лучшем сюртуке. Сюртук был хорош. Я до этой минуты был с этим совершенно согласен. Но рядом в зеркале оказался Илларион Петрович. В тёмном сюртуке. Между моим прежним отношением к одежде Алексея Ветрова и нынешним возникли разногласия.

Я ещё раз посмотрел на своё отражение, потом на князя.

– Ну, раз вы просите…

– Прошу, Алексей Николаевич.

– Тогда надену.

– Благодарю вас. Завтра приезжайте к одиннадцати. Костюм шили на меня, его нужно будет подогнать.

На этом мы и расстались.

* * *

На следующий день в одиннадцать меня провели в комнату второго этажа. У окна стоял стол с ножницами, мелом, мерной лентой и коробкой булавок. Рядом с ним расположились двое портных. Один, седоватый, в очках, перелистывал тетрадь. Второй, совсем молодой, держал приготовленный костюм.

Илларион Петрович встретил меня здесь. Седоватый поздоровался со мной, попросил снять сюртук и жилет, подал костюм. Фрак был из тонкого чёрного сукна. Молодой придержал его за воротник, пока я продевал руки в рукава.

Я расправил плечи и посмотрел в зеркало. Чужой фрак сел подозрительно хорошо. Портной застегнул его, расправил воротник, провёл ладонями по плечам и отошёл на несколько шагов. Потом вернулся, проверил спину и оба плечевых шва.

Молодой уже держал наготове булавки. Седоватый взял мерную ленту, измерил мне плечи и посмотрел на деления.

– Мерки его сиятельства, – сказал он.

Молодой открыл тетрадь на заложенной странице и назвал цифру. Портной снова приложил ленту.

Илларион Петрович подошёл ближе.

– Ошибка? – спросил он.

– Нет, ваше сиятельство.

Портной измерил грудь, затем талию. После каждой мерки молодой заглядывал в тетрадь и называл цифру.

– Здесь немного убрать. В груди отпустить. Правый рукав укоротить.

Портной снова проверил плечи.

– Плечи трогать не придётся.

Он измерил рост, дождался очередной цифры из тетради и посмотрел на нас обоих.

– Ваше сиятельство, позвольте вас на минуту.

Илларион Петрович подошёл ко мне. Портной поставил нас рядом перед большим зеркалом и отошёл. Я посмотрел на отражение. Илларион Петрович был суше. У меня шея была чуть длиннее и тоньше. Двадцать с лишним лет разницы тоже никто не отменял. Но рост, длина рук и общие пропорции совпадали настолько близко, что новый костюм князя уже сейчас сидел на мне почти по фигуре. Я перевёл взгляд с отражения князя на своё. Глаза Алексей получил от матери – Илларион Петрович уже успел это заметить. А ростом и сложением Ветров, похоже, пошёл в отца – в настоящего.

Седоватый собрал ткань у меня на талии.

– Здесь уберём, – сообщил он. – В плечах оставим. Рукав поправим.

Илларион Петрович ещё несколько секунд смотрел в зеркало.

– К завтрашнему вечеру сделаете? – уточнил он.

– Будет готово, ваше сиятельство.

Князь кивнул.

– Тогда оставляю вас.

Он ушёл. Через десять минут я обнаружил, что слова «почти трогать не придётся» совершенно не означают «быстро». Фрак сняли, мелом поставили на нём метки и снова надели фрак на меня. Седоватый заколол ткань у талии, отошёл, вернулся и переставил булавку. Потом занялся правым рукавом.

С рукавом отношения сложились хуже. Портной подколол его, осмотрел, вынул булавку и снова сделал замер. Через несколько минут повторил всё ещё раз. После фрака настала очередь жилета, потом брюк. Мне велели пройти по комнате, повернуться одним боком, другим, поднять руки.

Когда я в очередной раз оказался перед зеркалом, седоватый снова поправлял тот же рукав. Обычно к бесконечным булавкам, поворотам и придиркам к рукавам прилагались кофе, удобное кресло и внушительный счёт. Здесь из привычного набора сохранились только придирки. Порадовало, что счёт на этот раз предназначался не мне.

* * *

На следующий день костюм меня ждал в той же комнате. Исчезли мел, ножницы и булавки, а вместе с ними и оба вчерашних мучителя. Я переоделся. Фрак хорошо сидел в плечах и талии, рукава были нужной длины. Жилет и брюки тоже подогнали по фигуре.

Я повернулся перед зеркалом и поднял правую руку. Рукав выглядел совершенно обыкновенно. После вчерашнего это казалось почти неблагодарностью с его стороны.

Семнадцать лет сценической жизни приучили меня проверять одежду в движении. Я прошёл несколько шагов, сел, снова встал, повернулся боком. Костюм нигде не тянул и не стеснял движений.

Илларион Петрович вошёл уже одетым для выезда. Он подошёл ближе и оглядел меня. Достал из кармана небольшой футляр.

– Алексей Николаевич, я хочу дать вам ещё одну вещь.

Он открыл футляр. На тёмной подкладке лежал золотой перстень с печаткой.

– Этот перстень я носил в молодости, – сказал князь.

Он показал рукой тот, что был на нём сейчас.

– Это отцовский.

Я взял кольцо. Увидел на печатке герб Неретинских.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Наденьте его сегодня, – попросил он.

Я попробовал надеть кольцо. На указательный палец оно не прошло, на среднем село как раз.

Внизу хлопнула дверь, послышались голоса.

– Пора, – сказал князь.

Мы спустились. Сергей Петрович с женой уже ждали в передней. Сергей Петрович повернулся к нам и почти сразу заметил кольцо. Его взгляд задержался на моей руке, потом поднялся к лицу брата.

– Илларион?

– Я так решил, – ответил Илларион Петрович.

Из передней сообщили, что экипажи поданы.

* * *

Илларион Петрович поднялся по ступеням первым. Я пошёл следом. В передней было тесно. Служители принимали шинели и шубы, уносили их за перегородку и возвращались за следующими. Мужчины снимали перчатки, дамы поправляли накидки и причёски перед зеркалом у лестницы. Пахло воском, духами и нагретой шерстью. Сверху доносились голоса; время от времени общий гул перекрывал смех, потом снова сливался в однородный шум.

Сергей Петрович встретил нас на площадке второго этажа.

– Алексей Николаевич, вы ведь помните наш разговор за ужином? – спросил он.

– Разумеется, – ответил я.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Тогда я спокоен.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Я тоже на вас рассчитываю.

– Не беспокойтесь, – сказал я. – Речь будет.

Сергей Петрович распахнул дверь в зал. После передней с её шубами, лакеями и теснотой помещение показалось огромным. Под высоким потолком горели люстры. В зеркалах между окнами повторялись ряды свечей, блеск эполет, светлые платья, лица. Возле стен стояли кресла и стулья; часть гостей уже сидела, остальные разговаривали группами у окон и между рядами.

Мужская половина зала была преимущественно тёмной. Военные мундиры (зелёные, синие, почти чёрные при свечах) перемежались гражданскими. На груди у пожилых офицеров виднелись орденские кресты и медали. У одного через плечо шла лента, другой опирался на трость и слушал собеседника, чуть выставив вперёд плохо сгибавшуюся ногу. Рядом стояли молодые офицеры: узкие талии, высокие воротники, начищенные сапоги, ещё не потускневшее шитьё.

Штатское платье было сдержаннее: чёрные и тёмно-синие фраки, белые галстуки, светлые жилеты, золотые цепочки часов. У нескольких штатских на груди тоже были награды.

Дамы добавляли залу цвета. Светлые и тёмные шелка, ленты в волосах, кружева, серьги и ожерелья вспыхивали всякий раз, когда женщина поворачивала голову к собеседнице. У молодых чаще встречались цветы в причёсках; дамы постарше предпочитали драгоценности. Веера держали в руках или на коленях и лишь изредка раскрывали.

Возле окна беседовали трое пожилых военных. Чуть дальше две дамы рассматривали только что вошедшую пару. Молодой офицер уступил кресло женщине в тёмном платье и остался стоять за её спиной. Некоторых из собравшихся я уже видел. Других я узнал не сразу и лишь после некоторого раздумья вспомнил, где их встречал: на губернском балу.

Когда мы вошли, стоявшие у дверей обернулись. Последовали поклоны. Илларион Петрович отвечал на приветствия и шёл через зал. Сергей Петрович держался немного в стороне, несколько раз задерживался возле гостей и снова догонял нас.

Мы остановились у небольшого стола, установленного перед собравшимися: на нём лежали бумаги, рядом – чернильница и песочница. У стены оставались свободные кресла. Между столом и первыми рядами было достаточно пространства для выступающего.

Я осмотрел зал ещё раз. Среди собравшихся было немало людей возраста Иллариона Петровича и старше. Одни в 1812 году были ещё детьми или совсем молодыми, другие встретили войну уже взрослыми. На груди у нескольких пожилых военных блестели награды.

Сергей Петрович подошёл ближе.

– Можно начинать, – произнёс он.

Илларион Петрович посмотрел на меня, спросил:

– Готовы?

– Да, – ответил я.

Илларион Петрович слегка коснулся моего плеча.

– Тогда удачи, Алексей Николаевич, – сказал он.

Сергей Петрович улыбнулся.

Илларион Петрович направился к собравшимся. Разговоры начали стихать ещё по мере его приближения. Сначала обернулись те, кто стоял ближе. Затем один за другим замолкали остальные. Стоявшие у окон подошли ближе, несколько мужчин заняли свободные места. Последние голоса смолкли у дальней стены. Князь остановился перед залом.

– Милостивые государи!

Он подождал, пока к нему повернутся те, кто ещё устраивался на местах, и продолжил:

– Благодарю вас за то, что вы откликнулись на моё приглашение и приехали сегодня. Рад вас всех видеть. О том, ради чего мы здесь собрались, вам сейчас расскажет мой сын, Алексей Николаевич Ветров.

Несколько человек сразу повернулись в мою сторону. В первом ряду один мужчина наклонился к соседу. В глубине зала скрипнуло кресло. Илларион Петрович отступил на шаг. Я вышел вперёд. Остановился перед собравшимися.

В первых рядах сидели пожилые военные, рядом с ними – несколько неюных дам. За ними виднелись белые воротники, мундиры и тёмные фраки. У стены стояли несколько молодых офицеров. Среди них я заметил Сабурова – тот смотрел на меня пристально, не без удивления. Я обвёл взглядом зал.

– Милостивые государи, – произнёс я, – со дня, когда неприятель перешёл русскую границу, прошло двадцать девять лет…

* * *

– … Двадцать девять лет – срок большой для человеческой жизни и ничтожный для истории. Ещё живы люди, которые помнят тот год не по книгам. Ещё можно услышать голос человека, который видел уходившие полки, провожал ополчение, ждал известий, встречал вернувшихся. Ещё хранятся письма, написанные в дороге и на квартирах, свидетельства о службе, наградные бумаги. Ещё есть у кого спросить, откуда взялась старая рана, почему столько лет хранится потемневшая медаль, кому принадлежал портрет человека в мундире, висящий в дальней комнате.

Ещё можно спросить. Но именно поэтому мы слишком легко откладываем этот вопрос. Нам кажется, что времени много. Что письмо пролежало в столе тридцать лет и пролежит ещё тридцать. Что отец рассказывал эту историю десятки раз и расскажет снова. Что старая тётушка всегда помнила, в каком полку служил её брат. Что имя, известное всей семье, невозможно забыть.

А потом однажды спросить будет уже некого. Сначала уходит тот, кто помнил всё. После него остаются дети. Они помнят главное: отец был на войне, был ранен, дошёл до Парижа, вернулся домой. Им ещё знакомы имена его товарищей, они ещё знают, откуда пришло то или иное письмо.

Потом остаются внуки. Они знают меньше. Дед служил. Дед воевал с французами. Дед получил медаль. Ещё через поколение остаётся: «Кажется, прадед воевал в двенадцатом году».

А потом при переезде потеряется письмо. После раздела имущества одна бумага оказывается у одного наследника, другая – у другого. Старую тетрадь выбрасывают, потому что никто уже не понимает, чьей рукой она написана. С портрета смотрит офицер, чьё лицо знакомо всей семье, а имени его никто назвать уже не может.

Так исчезает память. Не громко. Не в один день. Никто не принимает решения забыть своего отца или деда. Просто одна подробность уходит за другой, пока от человека, который жил, любил, боялся, терпел холод, кровь и голод, шёл под выстрелы и вернулся домой – или остался лежать далеко от него, – не остаётся нескольких слов.

И это происходит уже сейчас. Мы умеем помнить великих. Мы знаем имена Кутузова и Багратиона, Барклая-де-Толли и Раевского. На Бородинском поле уже стоит памятник русским воинам. В Москве возводится храм, задуманный в память избавления России. Государство сохраняет память о великой войне, и так должно быть.

Но войну выиграли не одни великие имена. За каждым полководцем стояли тысячи людей, имена которых никогда не войдут в учебники. Офицеры и нижние чины. Дворяне и мещане. Ополченцы. Сыновья купеческих семей. Чиновники, оставившие службу ради армии. Люди, о которых знали их полк, их рота, их соседи и их дом.

Среди них были наши земляки. Они вышли отсюда. По этим улицам они ехали к месту сбора. В этих домах их провожали матери, жёны и дети. Сюда приходили их письма. Здесь ждали известий после Бородино, после отступления французов, после заграничных походов. Сюда вернулись те, кому выпал жребий вернуться.

Мы гордимся победой России. Но я хочу спросить нас о другом. Что знает наш город о своих людях, которые эту победу принесли?

Если сегодня положить на этот стол чистый лист и написать сверху: «Наши земляки – участники Отечественной войны и последующих походов», – сумеем ли мы заполнить его? Не несколькими известными фамилиями. Не именами тех, чьи семьи достаточно заметны, чтобы их ещё помнили. Всеми именами.

Сможем ли мы назвать офицера, который вернулся сюда после ранения? Ополченца, который оставил семью и ушёл вместе с другими? Человека, который дошёл до Парижа и потом ещё двадцать лет спокойно жил на соседней улице? Того, кто не вернулся и чьё последнее письмо до сих пор, возможно, лежит в семейных бумагах?

Сегодня – уже не сможем. Прошло всего двадцать девять лет, а список уже неполон. Вот что страшно. Не то, что однажды забудут нас. С этим каждый человек должен примириться. Страшно другое: мы ещё можем сохранить эти имена и уже начинаем их терять.

Через десять лет станет труднее. Через двадцать – многие вопросы останутся без ответа. Потом придут люди, которые захотят восстановить прошлое, откроют архивы, начнут искать бумаги и обнаружат пустые места там, где сегодня достаточно войти в соседнюю комнату и спросить старого отца: «Как его звали? Где он служил? Расскажи ещё раз».

У нас есть редкая возможность сделать для будущего то, чего будущее уже не сможет сделать для себя. Собрать имена сейчас. Пока живы свидетели. Пока сохранились бумаги. Пока семейная память ещё может дополнить официальный документ.

Поэтому мы предлагаем поставить в нашем городе обелиск в память земляков, участвовавших в Отечественной войне 1812 года и в последующих походах русской армии.

Но одного камня недостаточно. На камне можно высечь имя. Можно указать годы. Можно сохранить память о том, что эти люди были. А нам надо сохранить больше.

Нужно собрать Книгу памяти – напечатать имена всех, кого удастся установить, и те сведения об их службе, походах и наградах, которые можно подтвердить.

Не семейные легенды вместо истории. Не красивые рассказы, которые невозможно проверить. Именно память, подтверждённую тем, что ещё сохранилось.

Для этого будет создан комитет. Он сможет принимать сведения, разбирать представленные бумаги и проверять их. Но никакой комитет, каким бы усердным он ни был, не найдёт того, что лежит в ваших домах, если вы сами не принесёте это ему.

У государства есть архивы. У полков есть списки. А у семьи есть то, чего иногда нет больше нигде: письмо, имя, дата, рассказ очевидца, подпись на обороте портрета.

Я прошу вас сегодня вспомнить об этих бумагах. Вернувшись домой, откройте старый стол. Спросите старших. Посмотрите семейные документы. Если среди ваших родных был человек, участвовавший в той войне или в походах после неё, сообщите о нём комитету. Если сохранились бумаги – дайте возможность снять с них необходимые сведения. Пусть семейная реликвия останется в семье, а имя – в памяти города.

И есть ещё одна вещь, без которой даже самая справедливая память останется намерением. Обелиск нужно построить. Книгу нужно напечатать. Для этого нужны деньги.

Сегодня мы открываем общественную подписку. Я не стану убеждать вас жертвовать на камень. Камень сам по себе никому не нужен. Представьте другое.

Где-нибудь в нашем городе есть дом, из которого двадцать девять лет назад вышел молодой мужчина. Возможно, мать перекрестила его у дверей. Возможно, жена проводила до экипажа. Возможно, маленький сын ещё не понимал, почему отец уезжает.

Он мог вернуться через год. Через два. Через три. Мог вернуться седым раньше времени, с раненой рукой, с медалью на груди и привычкой просыпаться от любого громкого звука.

А мог не вернуться вовсе. Тогда в этот дом пришло письмо. Или казённая бумага. Или товарищ, которому выпало привезти последние слова.

Мы не знаем сейчас, как его звали. Вот в этом и беда. Такой человек мог жить через две улицы от нас. Его семья могла много лет хранить его имя. Потом умерли родители, выросли дети, разъехались внуки – и сегодня мы уже проходим мимо его дома, не зная, кого оттуда когда-то проводили на войну.

Он сделал всё, что от него требовала Россия. А от нас требуется значительно меньше. Нам не надо уходить из дома. Не надо бросать семью. Не надо идти пешком сотни вёрст. Не надо стоять под ядрами. Нам нужно сохранить имя.

Только имя – если больше ничего не осталось. Бумагу – если она сохранилась. Несколько строк – если их можно подтвердить. И дать столько, сколько каждый может дать, чтобы через пятьдесят и через сто лет человеку не пришлось гадать, были ли у этого города свои герои.

Были. Они жили здесь. Отсюда уходили. Сражались вместе со всей Россией. И если мы сегодня позволим их именам исчезнуть только потому, что великие битвы происходили далеко от наших улиц, это будет уже не работа времени. Это будет наша работа. Я не предлагаю нам прославить самих себя памятником. Я предлагаю вернуть городу его долг.

Пусть человек, который когда-нибудь остановится перед этим обелиском, увидит не безымянное «потомство благодарит предков». Пусть он увидит имена. Пусть откроет Книгу памяти и найдёт фамилию. Пусть узнает: этот жил на такой-то улице; этот служил; этот был ранен; этот получил награду; этот вернулся; этот остался там. И, может быть, среди этих фамилий он найдёт свою.

Сегодня это зависит от нас. Через двадцать лет часть этих имён придётся искать. Через пятьдесят – угадывать. Сегодня достаточно вспомнить.

Поэтому я прошу вас сделать две вещи. Сохраните имена. И помогите поставить им памятник. Не ради них. Им уже всё равно, сколько будет стоить камень, и чья фамилия окажется первой в подписном листе. Это нужно живым.

Чтобы однажды наши дети не спросили нас, почему, имея ещё свидетелей, письма и память, мы дождались того дня, когда спрашивать стало некого. Двадцать девять лет – это очень мало…

* * *

– … Пока ещё не поздно.

Я замолчал. Несколько секунд было слышно только потрескивание свечей в ближайшем канделябре.

Свет от люстр ложился на седые головы, золотое шитьё мундиров, орденские кресты, обнажённые плечи дам. В первом ряду пожилой офицер прижимал платок к глазам. Рядом с ним мужчина смотрел в пол; по щеке у него медленно ползла слеза и терялась в седых бакенбардах. Чуть дальше блестело мокрое лицо старика.

Белые платки мелькали по залу. Дамы закрывали ими глаза, прижимали к губам, прятали за ними лица. У одной дрожали плечи. Другая сидела прямо, не шевелясь, и слёзы одна за другой катились по её щекам. Веер в её руке был сложен и лежал поперёк коленей.

У стены молодые офицеры даже не старались выглядеть безучастными. Один отвернулся к окну и торопливо вытер лицо. Другой стоял, опустив голову – прятал лицо. Третий смотрел на меня покрасневшими глазами.

Тихо всхлипнула женщина. Зашуршал платок. Пожилой офицер в первом ряду надел очки и поднялся. Первый хлопок прозвучал неожиданно громко. Второй пришёл почти сразу. Ещё один. Несколько человек поднялись одновременно, заскрипели отодвигаемые кресла, и через мгновение аплодисменты прокатились по всему залу.

Вставали мужчины. Поднимались дамы, не успевшие убрать от лиц платки. Пожилой военный возле прохода опёрся на трость, выпрямился и тоже захлопал. Через несколько секунд стоял почти весь зал.

Я склонил голову. Аплодисменты продолжились. За свою сценическую жизнь я слышал залы и больше этого. Но там обычно не приходилось видеть, как взрослые седые мужчины одной рукой тебе хлопали, а другой вытирали слёзы.

Первые ряды уже пришли в движение. Люди не садились. Мужчина во фраке повернулся к столу Сергея Петровича и достал бумажник. Следом туда направился пожилой офицер. С другой стороны между креслами прошли две дамы.

– Сергей Петрович, где подписываться?

Вопросы посыпались сразу с нескольких сторон.

– Можно внести сейчас?

– Кому потом передать бумаги?

– Если деньги будут завтра?

Возле стола становилось тесно. Поверх плеч потянулись руки с ассигнациями. Называли суммы. Просили записать обязательство. Седой мужчина отошёл, освобождая место следующему. По залу снова шёл гул, но теперь сквозь него то и дело пробивались одни и те же слова: о письмах, о родственниках, о войне.

Дамы возле прохода обсуждали, у кого остались семейные документы. Пожилой мужчина остановил знакомого и что-то говорил ему о бумагах отца. Молодой офицер ждал у стола за спиной у седого штатского, держал деньги в руке.

Ко мне подошли Сабуров и Сомов. У Николая Аркадьевича покраснели глаза. На его щеке ещё блестела влага. Платок он держал скомканным в кулаке.

– Алексей Николаевич… – произнёс Сабуров. – Нет, это… Это просто замечательно! Какие вы молодцы! Я ведь памятную доску поставить хотел. Помните? Мне казалось, что хорошо придумал. А сейчас послушал вас… Какая доска? Доска – это безделица. Тут книга нужна. Чтоб там – всё! И обелиск… Вот! Вот это действительно здорово. Вот это я поддерживаю!

Сабуров провёл платком по лицу и сунул его в карман.

– Я тоже подпишусь, – сообщил он. – Обязательство. Сейчас!

Поручик повернулся к столу.

– Николай Аркадьевич, – сказал Сомов, – вы вчера у меня деньги занимали.

Сабуров на секунду задержался, махнул рукой.

– Так это было вчера, – ответил он. – У меня наследство есть. Будет. Я же вам говорил. Забыли? Уже можно получить. Написали. В Петербурге. Я всё откладывал. Бумаги, волокита… чёрт с ним. Теперь надо. Теперь поеду. Пятнадцатого октября.