Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 340 страниц)

Илларион Петрович стал моим секундантом. Эта часть вечера в первоначальную программу не входила. Зато князь получил дополнительную причину прийти в типографию, хотя рекламным успехом считать её было трудно: клиент обычно приходил с текстом и деньгами, секундант – с условиями поединка.

Я нашёл Сабурова за другим столом. Он сидел среди офицеров, ближе к краю, и слушал старшего по возрасту военного. Когда тот говорил, поручик держал бокал на столе и смотрел на него. Потом ответил – быстро, с жестом, но без прежнего нажима. Соседи засмеялись. Сабуров тоже улыбнулся, затем уступил проход слуге и сам подвинул стул, чтобы тот смог поставить блюдо перед пожилой дамой за соседним столом.

Позже к нему подошёл совсем молодой офицер. Сабуров поднялся, выслушал его, задал несколько коротких вопросов и указал на мужчину в конце стола. Молодой офицер поклонился и отправился туда. Поручик снова сел. Ни один жест не напоминал о том, что завтра его люди придут обсуждать моё возможное убийство.

За семнадцать лет выступлений и переговоров я видел достаточно подлецов и лицемеров. Их выдавали мелочи, которым сами они значения не придавали: обращение со слугами, удовольствие от чужого унижения, внезапная глухота перед человеком ниже положением, улыбка после сказанной гадости. Сабуров подал слуге пустой бокал в руки и поблагодарил, уступил место старшему, выслушал молодого офицера, и весь остаток вечера ни разу не посмотрел в мою сторону с торжеством. Вывод получался неудобный: поручик выглядел приличным человеком.

Я снова взялся за вилку. Приличный человек утром собирался прислать ко мне секундантов из-за взгляда во время полонеза. Противоречие требовало объяснения, а доступных фактов не хватало. Возможно, Сабуров действительно придавал офицерской чести форму, способную превратить любой взгляд в дело оружия. Возможно, выпитое добавило ему уверенности. Возможно, губернская жизнь нуждалась в происшествиях, и поручик исправно снабжал её материалом. Все три версии оставляли вопрос: зачем ему понадобился именно я?

Ответа за столом не нашлось. Сабуров разговаривал с офицерами, ел, один раз поднялся для поклона проходившей даме и снова сел. Вид у него был открытый. Вызов он сделал лично, прямо и при свидетелях. Уходить от последствий, судя по всему, тоже не собирался. Я привык замечать скрытые расчёты. Иногда замечал их даже там, где люди просто вели себя глупо. Сабуров мог оказаться именно таким случаем: смелость, прямота и недостаток паузы между мыслью и поступком. Набор качеств подходил кавалерийскому офицеру и плохо подходил соседу по бальному залу.

Анфиса Парамоновна проследила направление моего взгляда.

– Вы опять смотрите на поручика.

– На этот раз изучаю его осторожно.

– Нашли объяснение?

– Пока только противоречие.

– Какое?

– Он держится достойно.

Она посмотрела на Сабурова. Тот в этот момент передавал блюдо соседу.

– Во время разговора он тоже держался прямо, – сказала Анфиса. – Говорил глупости, но верил каждой.

– Это и беспокоит.

– Ложь была бы удобнее?

– Понятнее.

Анфиса отпила воды.

– Алексей Николаевич, вы привыкли понимать людей сразу?

– Привык считать, что понимаю.

– А потом?

– Потом некоторые получали второй шанс меня удивить.

– Поручик получил дуэль.

Анфиса Парамоновна сказала это спокойно и занялась перчатками, проверяя одну из пуговиц.

Ужин продолжался. Блюда меняли, свечи укорачивались, разговоры становились громче. За соседним столом спорили о лошадях. Дальше обсуждали чью-то заграничную поездку. Несколько дам уже поднялись и направились обратно в зал. Мужчины задерживались возле бутылок дольше, но хозяева вечера постепенно возвращали гостей к музыке.

Илларион Петрович сидел ближе к губернатору. Рядом находился Сергей Петрович. Братья несколько раз обменялись короткими репликами. Потом Сергей повернулся к другому соседу, а Илларион посмотрел через столы в нашу сторону. Я слегка наклонил голову. Он ответил и вернулся к разговору.

После ужина мы вернулись в зал. Там снова играла музыка. Часть старших гостей осталась в соседних комнатах, молодые собирались для позднего котильона. Распорядители готовили первые фигуры, переносили несколько стульев и раздавали участникам ленты. Вечер становился свободнее, громче и заметно менее обязательным.

Парамон Ильич достал часы.

– Пора подавать карету, – сказал он.

Анфиса кивнула.

– Я готова ехать, батюшка.

Хлудов посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич, вы с нами?

– Мы так и договаривались.

– Тогда ждите здесь.

Хлудов подозвал служителя и велел передать лакею приказ подать экипаж. Карету обещали вызвать по очереди: у подъезда уже собирались слуги других гостей. Парамон Ильич принял это как обычную задержку поставки и больше к вопросу не возвращался.

Мы остались ещё на несколько фигур. Анфиса отказалась от одного позднего приглашения, сославшись на отъезд. Кавалер поклонился и сразу отправился искать другую даму.

Перед уходом Парамон Ильич снова поблагодарил губернского предводителя. Анфиса простилась с двумя дамами, с которыми познакомилась во время кадрили. Я обменялся поклонами с несколькими гостями и получил последнее обещание «непременно» посетить типографию. Оно стало четвёртым или пятым; точный счёт уже не имел хозяйственного значения.

Илларион Петрович находился возле губернатора. Мы встретились взглядами. Князь поклонился Парамону Ильичу и Анфисе, затем мне. Отдельно подходить он не стал. Завтрашний визит уже был назначен, а общество получило достаточно материала от одного вечера.

Мы вышли в переднюю. Служители принесли мне шляпу, Парамону Ильичу верхнюю одежду, Анфисе – накидку. Лакей помог ей закрыть застёжку у горла. За дверями слышались голоса кучеров, скрип колёс и звон сбруи. Кареты подъезжали по одной, забирали гостей и освобождали место следующим.

Пока мы ждали, дверь из внутренних комнат открылась. В переднюю вошёл Сабуров. Поверх гусарского мундира он уже надел шинель, сабля оставалась при нём. Поручик увидел нас, подошёл и поклонился сперва Анфисе, затем Парамону Ильичу. Оба ответили. После этого Сабуров повернулся ко мне. Лицо его было открытым; вчерашней – точнее, сегодняшней – ссоры на нём уже не осталось.

Он улыбнулся и произнёс почти дружески:

– До встречи в понедельник, господин Ветров!

Глава 9

Карета Хлудова отъехала от освещённого крыльца Благородного собрания. Возле подъезда ещё теснились экипажи; кучера перекликались, лакеи открывали дверцы, лошади били копытами по камню. Музыка доносилась из высоких окон и слабела с каждым поворотом колёс. Котильон продолжался без нас. Губернский вечер потерял трёх гостей и сохранил полную способность веселиться дальше. Парамон Ильич занял прежнее место по ходу движения. Анфиса Парамоновна села по левую руку от отца, я устроился напротив них.

В свете боковых фонарей обивка, лица и белые перчатки появлялись на несколько секунд, затем карета проезжала тёмный участок улицы, и внутри оставались только очертания. Парамон Ильич снял шляпу, положил её на колени и проверил часы. Анфиса расстегнула накидку у горла. Я снял перчатки и обнаружил на правой ладони следы от собственных ногтей. Вечер всё же добрался до меня через мундир, ужин и несколько слоёв светского достоинства. Первые минуты мы молчали. После оркестра, голосов и звона посуды каретный скрип почти заменял тишину.

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

– Ну? – сказал он.

Анфиса повернула к нему голову.

– Что именно, батюшка?

– Бал. Как тебе?

Она поправила складку накидки.

– Шумный. Длинный. Он гораздо понятнее, чем мне представлялось.

– Жалеешь, что поехала?

– Нет.

Парамон Ильич убрал часы в карман.

Анфиса на несколько секунд задумалась.

– С дамами стало легче беседовать после первой кадрили. Они задавали обычные вопросы: где мы живём, часто ли бываем в городе, у кого я училась. Одна заговорила о книгах. Кавалеры чаще рассказывали о себе. Некоторые успевали сделать это до окончания фигуры.

– Кто-нибудь позволил лишнее?

– Нет, батюшка.

Парамон Ильич кивнул.

– Князь? – спросил он немного погодя.

Анфиса посмотрела в окно. По стеклу прошёл свет уличного фонаря, на мгновение обозначил её лицо и пропал за каретой.

– С Илларионом Петровичем было интересно разговаривать.

– О чём?

– Начали с книг.

– А закончили?

– Вальс закончился раньше разговора.

Парамон Ильич провёл пальцем по краю шляпы.

– Он слушал?

– Слушал. Спрашивал. Возражал… по существу.

На этот раз Хлудов не потребовал подробностей.

Анфиса обратилась ко мне:

– А вам бал показался понятным, Алексей Николаевич?

– У него знакомое устройство, – ответил я. – Важные гости стоят ближе к хозяевам, остальные ищут способ оказаться рядом. Все рассказывают о себе. Уходят домой уверенные, что поучаствовали в светской жизни.

– В Америке иначе?

– Там на подобных собраниях меньше мундиров и больше табличек с именами. Содержание различается слабее.

– Таблички носят на платье?

– На одежде. Имя, должность, иногда название предприятия.

Парамон Ильич посмотрел на мой мундир.

– Чтобы сразу было видно, стоит ли разговаривать?

– Разумеется. Надпись часто сообщала больше человека. Здесь эту работу выполняют орден, эполет, карета и место возле губернатора.

Анфиса чуть улыбнулась.

– А что и кому сообщало ваше место у стены? – спросила она.

– Что владелец типографии доступен для беседы и плохо танцует.

– Второе обстоятельство общество установило быстрее первого.

– Зато первое принесёт больше пользы.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

– Принесёт?

– Несколько господ заинтересовались мастерской, – ответил я.

– Заказали?

– До заказа разговор ещё не дошёл.

– Значит, пока не принесло.

Его голос не изменился.

– Вечер всё равно прошёл удачно, – сказал Парамон Ильич. – Приглашение получили. Вошли без затруднений. Князя поблагодарили. Анфису представили. К ужину остались. Уехали вовремя.

– Про поручика забыли, – напомнила Анфиса.

– Его в удачу не считаю.

– Тогда итог почти безупречен, – сказал я.

Карета свернула. Нас качнуло, Парамон Ильич упёрся ладонью в стенку кузова, Анфиса придержала на коленях сумочку. Я поставил ногу в сторону и сохранил достоинство без помощи ближайшей дамы.

Анфиса взглянула на меня, сообщила:

– Мне сказали, что поручик Сабуров уже не раз стрелялся.

Внутри кареты стало тише. Даже колёса на этом участке улицы пошли почти беззвучно и перестали помогать разговору.

Я положил перчатки на шляпу и поправил манжету.

– У меня за спиной тоже немало поединков.

Анфиса посмотрела внимательнее.

– В Америке?

– В разных местах.

Поединков в прежней жизни хватало. Они происходили в переговорных, на сценах, в кабинетах и даже в прямом эфире телевидения (куда мой противник явился с набитой «компроматом» папкой). Оружием на этих поединках служили цифры, выверенные паузы, репутация и способность дождаться, пока собеседник сам произнесёт лишнее. Люди после таких встреч оставались живы. Но несколько моих потенциальных контрактов перенесли тяжёлые ранения.

Я сложил руки на шляпе и посмотрел в окно. Отражение в стекле показывало молодое лицо.

– Поручик, говорят, стреляет хорошо, – сказала Анфиса.

– Это полезное качество для поручика.

– Для вашего противника?

– Для моего противника оно излишне.

Парамон Ильич постучал пальцем по шляпе.

– Алексей Николаевич.

– Я услышал.

– Что именно?

– Сабуров опытен. Я – предмет городского любопытства. В понедельник один из нас рискует испортить обществу хорошую историю слишком ранним её окончанием.

Анфиса свела брови.

– Вам обязательно превращать всё в шутку?

Я посмотрел на неё. В полутьме кареты выражение её лица оставалось серьёзным.

– Нет. Завтра я выслушаю Иллариона Петровича, сообщу ему всё, что умею и чего не умею, и приму решение после разговора секундантов. Этого достаточно до утра.

Она чуть ослабила пальцы на сумочке.

Парамон Ильич кивнул.

– Вот теперь ответ.

Некоторое время мы ехали молча. За окном стало меньше света. Освещённый центр остался позади; фонари попадались реже, между домами лежали длинные тёмные промежутки. От бала у нас сохранились запах воска на одежде, усталость в ногах и несколько тем, каждая из которых могла занять отдельную ночь.

Анфиса первой вернула разговор к прошедшему вечеру.

– Алексей Николаевич, сколько заказов вы приняли для своей типографии?

Я посмотрел на неё.

– Мы уже коснулись этого вопроса.

– Батюшка спросил, принесли ли разговоры пользу. Я спрашиваю о числе заказов. Вы ведь отправились на бал именно ради них? Танцевать после полонеза отказались, у стены провели половину вечера. Значит, могли заниматься делом.

– Я и занимался.

– Сколько?

– Пока работаю на перспективу.

Анфиса повернулась к отцу.

– Батюшка, как это переводится на купеческий язык?

– Заказов нет.

– Формулировка излишне сурова, – сказал я. – Один господин назвал тираж объявлений. Другие собирались посмотреть каталог. Несколько человек обещали зайти.

– День назвали? – спросил Парамон Ильич.

– Нет.

– Текст принесли?

– Мы находились на балу.

– Деньги оставили?

– Парамон Ильич, вы предъявляете к первому знакомству требования готовой сделки.

– Вы пошли искать заказы.

– Я нашёл людей, которым может потребоваться печать.

– Люди были и до бала.

Анфиса прикрыла улыбку краем перчатки.

– Значит, типография получила перспективу, – сказала она, – а Алексей Николаевич – дуэль.

– Для одного вечера портфель событий заполнен, – ответил я.

– Портфель событий нельзя положить в кассу, – сказал Хлудов.

– Зато из него иногда появляется заказ.

– Когда появится, тогда и считайте.

Парамон Ильич снова посмотрел в окно. Анфиса взглянула на меня.

– Алексей Николаевич, вы весь вечер рассказывали, что мастерская печатает объявления, приглашения, торговые листки и едва ли не всё, что помещается на бумаге.

– Каталог утверждает именно это.

– Каталог составлял Михаил Андреевич?

– Мастерская осталась прежней.

– Хозяин другой, – сказала Анфиса.

– В этом и состоит новая часть предложения.

– Тогда мне особенно интересно увидеть первый заказ.

В её голосе исчезла насмешка. Она положила перчатки в сумочку и закрыла застёжку.

– Я не видела вашей мастерской, – продолжила Анфиса. – Мне рассказывали о ней. Слышала, что вы собираетесь искать заказчиков. Сегодня вы нашли несколько обещаний. Я с удовольствием посмотрю, что произойдёт, когда кто-нибудь принесёт вам настоящий текст, назовёт срок и потребует готовую работу.

– И цену, – добавил Парамон Ильич.

– И цену, батюшка.

– Вы хотите присутствовать при первом заказе? – спросил я.

– Хочу увидеть, как вы с ним справитесь.

Карета снова повернула. Впереди показалась моя улица.

Я придержал шляпу, дождался, пока колёса вышли из колеи, и посмотрел на Анфису.

Сказал:

– Обещаю: первый триумф моей типографии вы увидите первой.

* * *

Утром после обедни мы с Прасковьей Ивановной вернулись домой. Она вошла через кухонную дверь, я – через парадную, хотя обе двери вели в одно здание. Сам не понял, почему пошёл именно туда: в воскресенье в типографии никто не работал, и впечатление производить мне было решительно не на кого.

В мастерской стояла непривычная тишина. Наборные кассы были закрыты, пресс темнел возле стены, на столах лежали накрытые формы. Климов, Рогов и Егор получили законный выходной и пользовались им вдали от хозяина, который за последнюю неделю успел обеспечить мастерскую только княжеским визитом, губернским балом и возможным заказом на собственные похороны.

В церкви Иллариона Петровича я не встретил. Утренний визит князя сохранял все свойства обещания, кроме точного времени. Секунданты Сабурова тоже собирались явиться сегодня, однако поручик ограничился понедельником для нашей встречи и воскресеньем для предварительных хлопот. Час хлопот он предоставил выбрать им самим.

Я оставил сюртук на себе. Переодеваться в домашнее значило рисковать тем, что князь войдёт в минуту, когда буду находиться без галстука. Сидеть в конторе с утра до вечера тоже выглядело чрезмерным почтением к людям, ещё не постучавшим в дверь. Поэтому я прошёл в контору. На столе лежали хозяйственные книги, каталог и рукопись Анфисы Парамоновны. Рядом стояла чернильница. Всё годилось для человека, который спокойно ждёт князя и секундантов.

Ни один предмет не отвечал на вопрос, умеет ли этот человек обращаться с оружием. Танцевальные способности моё тело уже продемонстрировало. Дворянское воспитание Алексея сохранилось в документах, мундире и умении правильно держать вилку после недолгого наблюдения за соседями. Ноги при звуках полонеза предпочли начать обучение заново.

С оружием могло оказаться иначе. Рука помнит движение, которое повторяла сотни раз. Тело способно выполнить привычное действие раньше, чем голова подберёт ему название. Я видел это у музыкантов, спортсменов и операторов, которые находили нужную кнопку во время прямого эфира, хотя после него не могли объяснить, куда именно нажали. Оставалось предоставить телу предмет и посмотреть, что оно с ним сделает.

В кладовой возле двора нашлась прямая палка (длиной немного больше руки). Прасковья Ивановна, вероятно, предназначала её для какого-нибудь понятного хозяйственного дела. Я временно повысил предмет до холодного оружия и унёс в мастерскую. Свободного места между наборными столами хватало для осторожного опыта. Я закрыл дверь в жилую часть, отодвинул стул и взял палку правой рукой.

Сначала она была шпагой. О шпаге я знал немногое: ею кололи, держали перед собой и в фильмах непременно делали несколько красивых движений до первого удара. Я вытянул руку. Палка указала на деревянную кассу уверенно – касса могла бы счесть себя вызванной на поединок.

Я переставил правую ногу вперёд. Потом решил, что вперёд полагается поставить левую. Вернул правую на место и в итоге занял такое положение, словно собирался осторожно достать предмет с верхней полки.

Сделал выпад. Острие палки остановилось в нескольких сантиметрах от стены. Правая нога поехала по гладкой доске, свободная рука взлетела вверх и поймала равновесие раньше, чем его пришлось искать на полу. Тело умело удержало меня в вертикальном положении. Для дуэли это было полезно, но недостаточно.

Я повторил движение чуть медленнее. Рука пошла вперёд, плечо осталось на месте, шаг получился увереннее. Отметил, что некий навык в моём теле всё же присутствует. Это могла быть привычка тыкать в экран указкой во время презентации. Я усмехнулся, покачал головой. Шпага исчезла.

Теперь палка стала саблей. Саблей полагалось рубить. Здесь мои сведения приобретали почти профессиональную полноту. Я поднял оружие над плечом и провёл косой удар. Палка рассекла воздух, задела край висевшего полотна и сорвала его с гвоздя. Полотно упало на пол. Побеждённый противник сопротивления не оказал.

Второй удар я направил ниже. Палка описала широкую дугу, рукав сюртука натянулся у плеча, а конец палки едва не добрался до наборной кассы. Я вовремя его остановил. Сабельный бой в помещении типографии грозил раньше уничтожить шрифт, чем противника. Климов едва ли признал бы это достойным применением наследства.

Я перешёл ближе к прессу, где было просторнее, и попробовал снова: сверху, сбоку, короткий шаг, поворот. Отдельные движения выходили быстро. Последовательность распадалась после второго. Палка вела себя с редкой принципиальностью: оставалась палкой при любом названии.

Через несколько минут я положил её на стол и осмотрел ладонь. На коже появилась красная полоса. Настоящий фехтовальщик, вероятно, держал оружие иначе. Настоящий плотник тоже.

Со стрельбой возможности проверки оказались ещё скромнее. Пистолета в доме я пока не находил, а стрелять из палки не согласился бы даже Сабуров. Я выбрал гвоздь в дальней стене, вытянул правую руку и прицелился в него указательным пальцем. Потом закрыл левый глаз; открыл, закрыл правый. Гвоздь сместился. Я повторил опыт и установил, что один глаз действительно мешает меньше другого.

До звания стрелка оставалось найти пистолет, порох, почувствовать отдачу, определить умение зарядить современное оружие и способность попасть из него во что-нибудь ценнее стены. Я согнул палец, изображая спуск. Рука чуть дёрнулась вниз. При втором нажатии она осталась на месте. Третья попытка выглядела почти убедительно.

Я оказался способен за десять минут научиться прекрасно стрелять из собственного указательного пальца. Заподозрил, что на дуэлях этот вид оружия, вероятно, не признавался. Поднял полотно, повесил его обратно и вернул палку в кладовую. Следов подготовки осталось немного: сдвинутый стул, красная ладонь и ещё меньше уверенности в военном образовании Алексея.

В конторе я открыл рукопись Анфисы Парамоновны. Страницы были исписаны красивым почерком. Несколько мест Анфиса исправила, зачеркнув слова и вписав новые над строкой. На полях встречались короткие пометки. Текст касался старых книг, печати, владельческих записей и признаков, по которым один экземпляр книги отличался от другого.

Я прочёл первый абзац. Потом второй. Вздохнул и вернулся к первому. Глаз проходил по строкам исправно. Отдельные слова сохранялись: переплёт, лист, печать, владелец. Смысл оставался на странице. Между двумя предложениями появлялись Сабуров, его секундант, князь и пистолет, которого в доме (вероятно) не было.

Я перелистнул страницу. Начал чтение с середины: решил, что новое место потребует большего внимания. Способ помог добраться до третьей строки. Потом рука сама легла на красную полосу от палки. Рукопись пришлось закрыть.

Я подошёл к окну. Воскресная улица жила тише, во время будней. Проехала телега, прошли две женщины, мальчик задержался у ворот и заглянул во двор. Княжеская карета не появилась. Секунданта (или секундантов) с поручением от Сабурова тоже не было. На стекле осталась полоска пыли. Я провёл по ней пальцем и неожиданно вспомнил Лермонтова. Точнее, дату, затерянную среди других дат в учебнике по истории; и короткую фразу из биографии поэта. Этим летом (1841 года) Лермонтов погиб на дуэли.

Я вернулся к столу, открыл тетрадь и снова прочёл первую строку. До конца страницы так и не добрался. Потому что в наружную дверь постостучали. Я закрыл рукопись Анфисы Парамоновны. Имя Лермонтова осталось в памяти рядом с нынешним годом. Прошёл к парадной двери. На крыльце стоял Илларион Петрович. Карета ожидала у ворот.

Князь передал мне шляпу и перчатки, обменялся со мной поклоном и прошёл в контору. Илларион Петрович сел возле стола.

– От Сабурова уже приезжали? – спросил князь.

– Нет, ваше сиятельство.

– Тогда расскажите, что именно он счёл оскорблением.

Я сел напротив. Отметил, что Илларион Петрович не стал спрашивать, как я провёл утро, хорошо ли спал и не изменил ли решения.

– Началось с моего взгляда во время полонеза, – сказал я. – Сабуров объявил его дерзким. Затем обнаружил в нём пренебрежение к военному мундиру и ко всем русским военным.

– Вы что-нибудь говорили о мундире?

– Нет.

– О русских военных?

– Тоже нет.

Князь кивнул.

– Оскорблённый офицер редко экономит на причинах, – сказал он. – Что было дальше?

– Поручик потребовал публичного извинения и сам предложил текст. Мне оставалось повторить его достаточно громко. После чего Сабуров собирался решить, удовлетворён ли.

– Вы отказались.

– Посоветовал ему меньше пить. Тогда чужие взгляды должны были казаться ему менее наглыми.

Илларион Петрович поднял глаза.

– Именно так и сказали?

– Почти дословно.

– При Анфисе Парамоновне?

– При ней и при нескольких господах. Разговор собирал слушателей быстрее, чем музыка танцующих.

Князь помолчал. На его лице ничего не изменилось, однако перчатки он отодвинул дальше от себя.

– Сабуров решил, что вы назвали его пьяным?

– Он решил это без моей помощи. Я давал совет на будущее.

– Различие тонкое.

– Зато полезное для трезвого человека.

Илларион Петрович не ответил на замечание.

– Что было после этого?

– Он потребовал полного извинения уже за взгляд, мундир, русских военных и за вино. Я предложил ему переходить к делу и не мешать моему разговору с дамой. Он сообщил, что пришлёт секундантов.

– Вы приняли вызов?

– Да, ваше сиятельство.

– Понятно.

Князь некоторое время смотрел на закрытую рукопись.

– Теперь о пределах, Алексей Николаевич. Что я вправе предложить от вашего имени?

– Я готов сказать, что не намеревался оскорбить Сабурова взглядом и не выражал пренебрежения ни к мундиру, ни к военной службе. Готов признать, что замечание о вине было резким.

– Извиниться за него?

– Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.

– Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?

– Да, ваше сиятельство.

– Полное извинение по тексту Сабурова?

– Исключено.

– Даже если без него примирение окажется невозможным?

– Исключено, – повторил я.

Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.

– Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?

Вопрос прозвучал без насмешки.

– Предпочту избежать, ваше сиятельство.

– Но просить об этом не станете.

– Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.

– Для пистолетной пули различие ничтожно.

– Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

– Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, – сказал он.

– Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.

Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.

– Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?

– Именно так.

– Остальную форму вы предоставляете мне?

– Да, ваше сиятельство.

– Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?

– Нет.

Илларион Петрович слегка приподнял брови.

– Почему?

– Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.

– Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.

Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.

– Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.

– Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.

Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.

– Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, – сказал Илларион Петрович. – Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.

– Я понял, ваше сиятельство.

– Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?

Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.

– Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.

– Этого достаточно.

Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.

– Вы ожидали другого ответа? – спросил я.

– Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.

– Тогда нам понадобился бы второй бал.

– И ещё одна дуэль после него.

– Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая – той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.

– Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? – спросил князь.

– Не говорите, что я ищу встречи.

– Вы её приняли.

– Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.

– Сабуров питает.

– У него шире круг развлечений.

– Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.

– Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.

Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.

В дверь снова постучали. Мы оба повернули головы. Я поднялся и пошёл в переднюю. На крыльце стоял офицер лет тридцати. Он был среднего роста, плотного сложения, с коротко подстриженными тёмными усами. Форменный сюртук сидел аккуратно, без заметного стремления понравиться владельцу. Офицер снял фуражку и поклонился.

– Штабс-капитан Павел Дмитриевич Сомов. Имею поручение от Николая Аркадьевича Сабурова.

– Алексей Николаевич Ветров. Прошу войти.

Сомов переступил порог и подождал, пока я закрою дверь.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович встретил гостя стоя.

– Князь Неретинский. Я принял на себя обязанности секунданта Алексея Николаевича.

Сомов поклонился.

– Ваше сиятельство.

Он повернулся ко мне.

– Поручик Сабуров уполномочил меня вести переговоры от его имени. Вы подтверждаете, что поручили ваше дело князю Неретинскому?

– Подтверждаю.

– Благодарю.

Сомов занял предложенный стул, положил фуражку на колени и обратился к князю:

– Николай Аркадьевич не отказывается от вызова. Вместе с тем он не препятствует попытке окончить дело объяснением.

– С неё и начнём, – ответил Илларион Петрович.

– Я готов выслушать ваше предложение.

– Сперва сравним изложение обстоятельств. Мне известна версия Алексея Николаевича. Вам – версия поручика Сабурова.

Сомов немного наклонил голову.

– Разумеется.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич, дальше мы поговорим без вас.

– Разумеется, ваше сиятельство.

Я взял со стола рукопись Анфисы Парамоновны. Сомов встал, освобождая проход между стулом и стеной. Я поклонился обоим и вышел в мастерскую. За дверью первым заговорил Сомов. При мне его фразы были сжаты до необходимого; теперь он излагал поручение подробнее. Голос оставался спокойным. Илларион Петрович не перебивал.

Я дошёл до дальнего наборного стола, поставил рядом стул и сел. Рукопись открылась на прежней странице. Первая строка рассказывала о старом переплёте и владельческой записи, пережившей уже нескольких хозяев книги. Утром я не мог дойти до конца этой строки. Теперь дочитал её и перешёл ко второй.