Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Глава 14

За окнами кареты была уже ночь. Фонари попадались редко: жёлтый свет скользил по стеклу, на мгновение освещал лицо Иллариона Петровича и исчезал. Колёса мерно грохотали по мостовой. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед ними ещё стоял зал. Тот, другой. Свет рампы когда-то бил сильнее, зрителей бывало больше, а после выступления за кулисами ждали цветы, вода и люди, которым непременно требовалось сказать мне что-нибудь прямо сейчас. Сегодня не было ни рампы, ни кулис. Но несколько минут там, перед залом, я снова занимался тем, что умел лучше всего. Карету качнуло на повороте. Илларион Петрович сидел напротив. В темноте поблёскивали пуговицы его мундира.

– Всё прошло даже лучше, чем я ожидал, – сказал он. – А ваша речь… Алексей Николаевич, вы сегодня были великолепны.

– Благодарю.

Я посмотрел на правую руку. Перстень тускло блеснул, когда за окном проплыл очередной фонарь. Я снял его и протянул князю.

Илларион Петрович перевёл взгляд на мою ладонь.

Сказал:

– Если вы позволите, мне будет очень приятно, если он пока останется у вас.

Карету снова качнуло. Я несколько секунд смотрел на перстень, потом надел его на палец. За окном проплыл фонарь, и в карете ненадолго снова стало светло.

* * *

Ночью мне приснился зал. Сначала появился свет – белый, яркий, бьющий сверху и спереди. Передо мной поднимались ряды кресел, один над другим; верхние терялись в темноте. Тысячи лиц. В первых рядах я ещё различал лица, дальше они сливались в светлые пятна.

На мне был графитовый костюм. Тот самый, мой. Левую руку я привычно держал в кармане. Воротник рубашки не давил, пиджак не тянул в плечах. Под лацканом пряталась петличка. Чуть левее центрального прохода горел красный огонёк камеры.

Пахло кофе. Эфиопия, светлая обжарка. На языке ещё чувствовался знакомый вкус – лёгкая кислинка и горьковатое послевкусие. Я пил этот кофе перед выходом сотни раз и почти перестал его замечать. Теперь же вкус казался удивительно отчётливым.

Утром я всё ещё думал об этом сне, когда после завтрака спустился в типографию. Там пахло свежей краской и влажной бумагой. Пресс был занят, на длинном столе росла стопа отпечатанных листов. У окна набирали следующую работу, рядом разбирали набор уже отпечатанной, возвращая литеры в кассы. На свободном краю стола лежала гранка с пометками Климова.

За последние недели в мастерской стало теснее. Бумага лежала у стены стопками, готовые заказы складывали ближе к двери. Пока одна работа печаталась, другую правили, третью набирали, а для следующей уже освобождали шрифт.

Утренний тираж закончили ещё до полудня. Отпечатанные листы заняли почти весь дальний стол, к прессу подготовили следующую форму. На правке задержались дольше обычного: в гранке обнаружились две ошибки, пришлось заменить литеры и снять новый пробный оттиск.

Тем временем забрали готовый заказ, оставили новый текст, принесли деньги за работу, выданную накануне. Деньгами занимался я. Егор уносил заказы по адресам и возвращался с расписками. Освободившиеся места в очереди почти сразу занимали новые работы, и Климову всё чаще приходилось считать уже не только дни, но и свободный шрифт.

К полудню следующая форма была готова к печати, за ней стояла ещё одна работа в наборе. Бумагу готовили заранее, чтобы не терять время. Свежие оттиски сохли на столах; высохшие считали, собирали и перевязывали для выдачи. Работы хватало всем троим.

Около полудня приехал Хлудов. Парамон Ильич привёз объявление. Текст переписали набело, на полях появились исправления. Хлудов сразу назвал тираж, спросил о сроке и попросил показать бумагу. Из двух образцов выбрал более плотный вариант. Он вёл себя как обычный серьёзный заказчик. Его интересовали бумага, цена, тираж и срок. Ни о долгах, ни о прежних разговорах речи не было.

После его отъезда объявление осталось среди остальных заказов, а мастерская продолжила работать в прежнем ритме. Законченный набор разбирали, освободившиеся литеры тут же шли в новую работу, в конторе прибавлялись расписки и записи о принятых заказах.

Среди них появилась знакомая фамилия. Этот заказчик уже печатал у нас визитки несколько недель назад. В книге сохранилась прежняя запись: работа выполнена, деньги получены. Теперь рядом появилась вторая. Повторный клиент – прекрасный показатель.

После обеда короткий октябрьский день быстро пошёл на убыль. Сначала лампу зажгли возле наборных касс, потом у пресса. В жёлтом свете поблёскивали литеры, на столах сохли последние оттиски.

За день один тираж закончили, второй поставили на пресс, приняли несколько новых работ. Заказ Хлудова пошёл в набор. На столе в конторе лежали сегодняшние расписки, деньги и записи по заказам. Под кипой этой макулатуры меня ждали бухгалтерские книги.

Пресс в мастерской уже молчал. Стихли и голоса работников. Я уселся за стол, зажёг ещё одну свечу и раскрыл приход. Пробежался взглядом по страницам. Деньги в типографии появились. Это было приятно. Ещё приятнее оказалось обнаружить, что часть из них действительно моя.

Я выписал на отдельный лист оплаченные заказы за последние недели. Задатки оставил в книгах, будущие платежи – тоже. Считать заказ деньгами до того, как заказчик с ними расстался, было старым и надёжным способом почувствовать себя богатым совершенно бесплатно. Получившаяся сумма выглядела неплохо.

Потом я открыл расход. Вычел стоимость бумаги и краски. Подсчитал жалованье Климова, Рогова и Егора. После этого цифра дохода приобрела значительно более воспитанный вид.

Оставались расходы на мастерскую и прочая мелочь, которая по отдельности почти ничего не стоила, но в конце месяца собиралась в сумму, способную испортить настроение. Я дошёл до конца списка и пересчитал остаток. Откинулся на спинку стула и посмотрел на раскрытые книги.

Ещё недавно все мои расчёты упирались в Покров. К этому сроку нужно было вернуть Хлудову долг, иначе я рисковал лишиться дома и типографии. Теперь с долгом Хлудову было покончено. Долг от этого, разумеется, не исчез. Зато исчез Покров – как граница возврата денег.

Вместо нескольких недель на выплату у меня теперь был нормальный срок. А значит, вопрос изменился. Мне уже не требовалось срочно найти всю сумму. Нужно было понять, сможет ли типография сама зарабатывать достаточно, чтобы платить по ссуде.

Я разделил полученный остаток денег на месяцы, прикинул обычные расходы ещё раз и посмотрел на результат. Скромно. Но это были деньги, которые заработала типография. После покупки бумаги, краски, выплаты жалованья и всех остальных расходов. Я открыл книгу заказов.

На ближайшие дни работа уже была. Сегодня добавился Хлудов, чуть раньше вернулся с новым заказом прежний клиент. Дальше стояли ещё несколько фамилий. Считать всё это будущей прибылью было рано. Заказ ещё нужно выполнить, выдать и получить за него деньги. Но для другого вывода записей хватало: нынешняя загрузка не была результатом одного удачного дня.

Я прикинул, сколько типография принесёт за месяц, если будет работать хотя бы в таком же темпе. Потом уменьшил сумму. На всякий случай ещё раз уменьшил. Вот теперь цифра мне понравилась. Не размером – происхождением. Эти деньги не нужно было занимать, просить или вынимать из стоимости заложенного имущества. Их зарабатывал старый пресс в соседней комнате.

Я закрыл книги. Свечи заметно оплыли, на листе передо мной остались столбцы цифр и окончательный расчёт. Впервые долг выглядел не как бедствие, которое нужно каким-то образом пережить, а как обычный расход, который предстояло платить из заработанных денег.

* * *

Утром я разбирал расчёты по заказам. Книга лежала раскрытой почти на середине, рядом теснились расписки, лист с цифрами Климова и несколько монет. Я второй раз всё это пересчитывал потому, что одна из записей упорно не хотела сходиться с наличностью. Из мастерской доносился глухой удар пресса. Между ударами слышались голоса, звон литер и шелест бумаги.

В дверях появился Егор.

– Алексей Николаевич, князь Неретинский.

Он посторонился и ушёл. Через порог переступил Илларион Петрович. Сегодня он выглядел невыспавшимся. Хотя галстук был повязан безукоризненно, а сюртук сидел на князе как всегда аккуратно.

– Ваше сиятельство, – сказал я.

– Алексей Николаевич, – ответил князь.

– Прошу вас.

Я указал на стул.

Князь сел напротив.

– Вы мой сын, Алексей Николаевич, – сказал он, – и я хочу, чтобы вы узнали это от меня. Вчера я сделал предложение Анфисе Парамоновне. Она согласилась стать моей женой.

За дверью снова ударил пресс. Глухой толчок прошёл по стене, бумаги возле моей руки вздрогнули.

– Поздравляю вас, ваше сиятельство, – сказал я. – От всей души. И Анфису Парамоновну.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

– Благодарю, – произнёс он.

Пару секунд помолчал.

– Я очень любил вашу мать, Алексей Николаевич, – сказал князь. – После её смерти прошло много лет. Я смирился с тем, что Анны нет. Смирился. Но я её не забыл.

Он вздохнул.

– Вы мой старший сын, – сказал Илларион Петрович. – Родной сын. Каким бы ни стал мой дом после свадьбы, это останется так.

– Я понимаю, ваше сиятельство.

– Я надеялся, что понимаете. И всё-таки хотел сказать сам.

Он выдержал паузу, продолжил:

– С Анфисой Парамоновной мне понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Я старше её. Намного. Меня это смущало. Смешно, наверное, слышать такое от человека моих лет. Однако возраст от смущения, оказывается, не лечит.

Князь усмехнулся.

– Я боялся принять её расположение за большее, чем оно есть. Ей со мной интересно, она охотно меня видит – всё это ещё можно было объяснить без любви. Я и объяснял. Довольно долго объяснял. Сам себе.

Он покачал головой.

– Потом объяснения кончились. Я люблю её, Алексей Николаевич. Это я теперь знаю совершенно точно.

Князь заговорил тише:

– И мне кажется, она меня тоже любит. Во всяком случае, вчера я решился этому поверить.

Он посмотрел мне в глаза.

– Вам двадцать пять, Алексей Николаевич. У вас свой дом, своё дело. Дальше будет своя жизнь, и я хочу, чтобы она у вас была. Я вовсе не рассчитываю посадить взрослого сына возле себя и утешаться тем, что теперь мы нашли друг друга.

Он слегка нахмурился.

– А жить в одиночестве я, по правде говоря, больше не хочу. Анфиса умна. С ней мне интересно. Мне хочется рассказывать ей о том, что произошло за день, и слышать, что произошло у неё. Хочется вечером знать, что завтра она снова будет рядом. Думаю, для решения жениться этого хватит. Помимо любви.

Князь замолчал.

Тишину нарушал лишь шум пресса за стеной.

– Вы уже поздравили меня, – сказал князь. – Я всё же спрошу ещё раз. Алексей Николаевич, вы одобряете мой выбор?

– Да, ваше сиятельство. Одобряю. Я рад, что вы решили жениться именно на Анфисе Парамоновне. И рад, что она согласилась.

Мне показалось, что князь чуть расслабился.

– Хорошо, – сказал он. – Мне важно было это услышать.

У моей руки снова задрожали бумаги.

Илларион Петрович выждал, пока стихнет шум в мастерской, и сообщил:

– Алексей Николаевич, теперь вам следует знать, что будет дальше. Вы несколько лет прожили в Америке. Там брачные дела, вероятно, устраивают иначе. Я сегодня утром уже говорил со священником.

Он придвинулся к столу.

– Наш городской дом находится в соборном приходе, – сказал князь. – Поэтому с моей стороны оглашения будут в соборе. У Анфисы Парамоновны их сделают в её приходской церкви. Первое оглашение будет завтра, двенадцатого октября. Второе – в следующее воскресенье, девятнадцатого. Третье – двадцать шестого. Венчаться мы решили в соборе.

– Почему оглашений три?

Я решил подать голос – обозначил, что не ошарашен новостями.

Князь охотно пояснил:

– Так положено перед браком. И смысл в этом есть. О женихе и невесте объявляют прихожанам три воскресенья подряд. Если существует препятствие, о котором священник не знает, за это время оно может обнаружиться. Допустим, прежний брак, запрещённая степень родства или другое обстоятельство, при котором венчать нельзя. Человек, которому это известно, должен сообщить духовенству.

Он постучал пальцем по краю стола.

– Одного объявления могло бы оказаться мало, – сказал Илларион Петрович. – Человек пропустил службу, уехал, заболел – и ничего не услышал. Три оглашения дают время и приходу, и самим священникам.

Князь говорил уже совсем иначе. Усталость осталась на лице, а в глаза радостно блестели всякий раз, когда он упоминал Анфису или дату венчания.

– Пока идут оглашения, приготовят бумаги, – продолжил Илларион Петрович. – Нужно подтвердить всё, что относится к браку. Возраст, семейное положение, отсутствие запрещённого родства, необходимые разрешения. После третьего оглашения составят брачный обыск.

Я поднял брови.

– Обыск?

– Название осталось от старого значения слова, – сказал князь. – Полиция к нам не придёт. Священник составит запись и удостоверится по документам и свидетельствам, что препятствий к браку нет. Там же будет записано наше согласие.

Он улыбнулся и пояснил:

– Я так и подумал, что слово «обыск» после Америки может вызвать у вас лишние вопросы.

– После Америки оно вызывает именно эти вопросы, ваше сиятельство, – заверил я.

– Тогда я предупредил вовремя. После третьего оглашения обыск закончат. Если всё окажется в порядке, двадцать седьмого октября нас обвенчают.

Я повернул голову к календарю возле двери. Сегодня было одиннадцатое. От вчерашнего предложения до венчания выходило шестнадцать дней.

– Двадцать седьмого?

– Да, – сказал князь.

– Быстро.

– Мне тоже сперва так показалось. Потом я спросил себя, чего именно мы должны ждать? Анфиса Парамоновна согласилась. Я решение принял. Церковь оставляет нам две недели на оглашения и проверку. Добавлять к ним ещё месяц только ради более почтенного расстояния между предложением и свадьбой я смысла не вижу.

– Анфиса Парамоновна тоже? – спросил я.

– Согласна.

Илларион Петрович повторил:

– Завтра пройдёт первое оглашение. После него скрывать помолвку уже бессмысленно. Девятнадцатого будет второе. К этому времени большая часть бумаг должна быть готова. Двадцать шестого – третье, затем брачный обыск. Двадцать седьмого утром венчание в соборе.

Он назвал все эти события без шпаргалки. Судя по тому, сколько дел уже приходилось на ближайшие две недели, утро у него началось задолго до приезда ко мне.

– Я хочу, чтобы вы были на венчании, Алексей Николаевич, – сказал князь.

– Конечно, ваше сиятельство.

Илларион Петрович чуть подался вперёд.

– Я сейчас говорю не об обязанности. Мне самому это важно. Я хочу в тот день видеть рядом своего сына. И знать, что вы поддерживаете мой выбор.

– Буду, – заверил я.

Илларион Петрович кивнул.

За дверью снова заработал пресс. На столе передо мной задрожали бумаги.

– Ваше сиятельство, если вы не торопитесь, останьтесь на чай, – предложил я.

– С удовольствием, – ответил Илларион Петрович.

* * *

В воскресенье мастерская была закрыта. После обеда Сабуров приехал за мной и за первые же минуты успел сообщить две новости. Утром в соборе прошло первое оглашение о предстоящем браке Иллариона Петровича и Анфисы Парамоновны, а город уже занялся последствиями. Николай Аркадьевич успел услышать несколько версий ещё до того, как добрался до меня, и очень хотел поделиться ими за ужином. Через четверть часа я снова ехал с ним в ресторан при гостинице, куда он прежде возил меня знакомиться с офицерами.

По дороге Сабурова гораздо сильнее занимала другая тема. Он хотел знать, каково это – быть князем. Я объяснил, что остаюсь Алексеем Николаевичем Ветровым, княжеского титула у меня нет, и признание Илларионом Петровичем отцовства этого не изменило. Сабуров выслушал меня внимательно, согласился со всеми доводами и почти сразу поинтересовался, успел ли я почувствовать разницу между обычной дворянской жизнью и княжеской. Я повторил объяснение. После этого Николай Аркадьевич задумался над тем, полагается ли князю больше кланяться знакомым или, напротив, знакомым следует кланяться ему глубже.

В ресторане было уже многолюдно. У входа висели шинели, из зала тянуло табаком, жареным мясом и вином. За несколькими столами сидели офицеры, многие были знакомы мне по прежним вечерам. Сабуров провёл меня к своей компании и немедленно занялся распространением новости, хотя большинство присутствующих уже знало и о признании Иллариона Петровича, и о предстоящей свадьбе. Новым оказалось моё повышение. В изложении Николая Аркадьевича я ещё сохранял фамилию Ветров. Через некоторое время за дальним концом стола меня уже называли княжеским сыном. Позже это сократилось до молодого князя.

Я исправлял ошибку всякий раз, когда она добиралась до меня. Поправка держалась недолго. Сабуров подтверждал мои слова, а затем начинал очередной рассказ с того обстоятельства, что князь Неретинский наконец нашёл сына. Офицер, слышавший только вторую половину, уже интересовался наследством. Следующий получал готовую версию о наследнике. Вскоре выяснилось, что Илларион Петрович признал меня перед всем городом именно затем, чтобы передать мне имя, титул и состояние.

С точки зрения распространения слухов Николай Аркадьевич обладал редким даром. Он ничего не выдумывал намеренно. Он лишь каждый раз рассказывал событие немного яснее, полнее и достойнее самого события. Остальную работу выполняли слушатели. В рекламе за такой охват пришлось бы платить. Здесь я получил его бесплатно вместе с титулом, которого у меня не было.

К середине ночи все офицеры в ресторане уже знали, что я стал настоящим князем. Илларион Петрович, по той же версии, завещал мне всё своё имущество. Размер имущества рос по мере удаления рассказчика от нашего стола. Сначала речь шла об имениях, потом о домах, затем обо всём состоянии Неретинских. Московский Кремль в завещание не вошёл только по счастливой случайности. Он всё ещё принадлежал государю.

Сабуров, вопреки ожиданиям, не находил в происходящем особого веселья, хотя именно он первым запустил весь этот ход событий. Несколько раз он возвращался к вопросу о моём положении и пытался выяснить, что именно я теперь наследую. Я снова объяснял, что завещания Иллариона Петровича не видел и никаких оснований распоряжаться его имуществом у меня нет. Николай Аркадьевич принимал ответ, выпивал и минут через десять начинал обсуждать с другим офицером, какие имения разумнее оставить старшему сыну.

Ближе к ночи он отодвинул рюмку и наклонился через стол. Среди сегодняшних разговоров ему попалась фраза, которая уже успела пройти через несколько компаний. Первого автора Сабуров назвать не смог. В одном пересказе она прозвучала полностью: «На этой свадьбе каждый даст, что имеет: Хлудов – деньги, князь – герб». В другом от неё осталось ещё меньше – деньги против герба.

На этот раз я уже не думал о собственном неожиданном титуле. Фраза била сразу по двоим. Парамон Ильич превращался в купца, который покупает дочери место среди князей. Илларион Петрович – в князя, который продаёт фамилию за приданое. Анфисе в этой конструкции вообще ничего не требовалось делать: её уже превратили в предмет сделки.

Сабуров воспринял эту остроту как оскорбление в адрес князя, а значит и в мой, и в свой – потому что он друзей в беде не бросал. Он успел расспросить нескольких знакомых, откуда пошла острота. Каждый услышал её от другого. Николай Аркадьевич собирался добраться до начала цепочки и явно рассматривал вызов в качестве вполне пригодного способа закончить дело.

Сабуров долго перебирал тех, от кого услышал сплетню, потом тех, от кого могли услышать они. Цепочка росла быстрее, чем он успевал её восстанавливать. Через несколько минут ту же остроту произнесли за соседним столом. Там уже обсуждали вовсе не её происхождение, а размер состояния Хлудова. Один из офицеров уверял остальных, что знает сумму почти точно. Второй возражал и называл другую. К Парамону Ильичу обе цифры имели приблизительно такое же отношение, какое Московский Кремль имел к моему наследству.

К полуночи ресторан располагал двумя окончательно установленными фактами. Я был князем и очень богатым наследником. Илларион Петрович женится ради денег. Мои поправки на первый факт давали слабый результат. За второй я пока даже не брался.

Домой я вернулся далеко за полночь. От сюртука пахло табаком, во рту оставался вкус вина, а в голове упорно держались четыре слова: «Хлудов – деньги, князь – герб». За вечер я слышал их много раз.

Утром я сидел в конторе с первой чашкой чая, когда мне принесли записку от Анфисы Парамоновны. На листе было всего несколько строк. Анфиса просила меня сегодня же приехать к Хлудовым.