Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 340 страниц)

Глава 15

К Хлудовым я приехал около пяти. В гостиной уже зажгли свечи; за окнами ещё оставался свет, серый и слабый после дождливого дня. Парамон Ильич сидел в кресле возле стола, Илларион Петрович и Анфиса Парамоновна – на диване. Я прежде видел их рядом много раз, но теперь между ними исчезло то небольшое расстояние, которое всегда оставалось даже во время самых увлечённых разговоров. Рука Анфисы лежала в руке князя.

Когда я вошёл, Анфиса первой поднялась мне навстречу. Илларион Петрович выпустил её руку и тоже встал. Парамон Ильич поднялся следом.

– Алексей Николаевич, благодарю, что приехали, – сказала Анфиса Парамоновна.

– Анфиса Парамоновна, – сказал я. – Ваше сиятельство. Парамон Ильич.

– Проходите, Алексей Николаевич, – сказал Хлудов. – Мы вас ждали.

Мне оставили кресло напротив дивана. Анфиса вернулась к Иллариону Петровичу. Князь протянул ей руку, и она снова вложила в неё пальцы.

– Я позвала вас из-за разговоров после вчерашнего оглашения, Алексей Николаевич. Не знаю, слышали ли вы их.

– Слышал, – сказал я.

– Тогда пересказывать не буду. С утра мы говорим о том, что теперь делать. Я ожидала, что после оглашения обо мне начнут судачить. Тут трудно было рассчитывать на иное. К этому я была готова. Только теперь речь идёт уже об Илларионе Петровиче.

Её пальцы сильнее сжали руку князя.

– Он говорит, что городское мнение его мало занимает. В этом я ему верю. Наверное, даже охотнее, чем ему хотелось бы. Но раньше никому не приходило в голову рассуждать, сколько стоят его имя и его решение жениться. Теперь рассуждают. После того, как он сделал предложение мне.

Анфиса на несколько секунд замолчала.

– Поэтому я и написала вам. Вы его сын. Мне показалось неправильным обсуждать всё это здесь и не позвать вас.

Илларион Петрович улыбнулся Анфисе.

– Тогда я повторю, Алексей Николаевич, – сказал он. – С городом я объясняться не собираюсь. Я не могу запретить людям быть глупыми, да мне этого никто и не поручал.

Князь сделал небольшую паузу.

– Но если мне назовут человека, который решил развлечь общество за счёт Анфисы Парамоновны, я с ним увижусь, – заверил Илларион Петрович. – Что именно последует дальше, будет зависеть уже от него.

Анфиса накрыла их соединённые руки второй ладонью.

– Обо мне говорили и прежде, – продолжил князь. – Переживу и теперь. О моей будущей жене – другое дело. Если ради неё мне придётся испортить отношения с половиной города, половине города придётся с этим смириться.

Парамон Ильич поставил трость между коленями.

– И я никому такого не спущу, ваше сиятельство, – сказал он. – Только драться я с ними не стану.

Хлудов помедлил.

– Алексей Николаевич, вы сын его сиятельства, значит, при вас я скажу то же самое, что говорил им обоим. Найдут автора – подам на него в суд. Сказал при людях – люди подтвердят. Откажется от своих слов – пусть отказывается там, где их говорил. Не откажется – будет отвечать по суду.

Хлудов переставил трость ближе к креслу.

– И одним не ограничусь, если понадобится, – сказал он. – За Анфису я деньги на тяжбу считать не буду. Времени жаль больше. И то потрачу.

Анфиса провела большим пальцем по руке Иллариона Петровича, сказала:

– Алексей Николаевич, вы сын Иллариона Петровича. Если вам кажется, что эта свадьба поставила Иллариона Петровича в положение, в котором он прежде никогда не был, скажите. Я предпочту услышать это от вас. И скажите, что бы вы сделали с этими разговорами.

– Я рад, что отец женится на вас, Анфиса Парамоновна, – заверил я. – Поэтому по этой части мне сказать больше нечего. А с разговорами сложнее.

За окном темнел мокрый двор. На стёклах ещё держались дорожки дождя.

– По-моему, дело уже не в том, кто первым это сказал, – начал я. – Городу досталась очень удобная история. В ней всё помещается в нескольких словах: у Парамона Ильича деньги, у Неретинских имя, а свадьба будто бы соединяет одно с другим. Проверять такую историю долго. Пересказать – несколько секунд. Поэтому она и расходится.

Я пожал плечами.

– А если теперь вы, ваше сиятельство, потребуете удовлетворения, она станет ещё интереснее. Если Парамон Ильич начнёт тяжбу – тем более. Тогда к свадьбе прибавятся вызовы, суд, свидетели, обиженные стороны. Каждый новый шаг будет давать повод рассказать всё с самого начала.

Хлудов нахмурился.

– Значит, по-вашему, отвечать вообще не следует? – спросил он.

– Отвечать можно, – ответил я. – Только этим разговоры не остановить. Люди редко расстаются с хорошей сплетней потому, что им объяснили её несправедливость. Гораздо охотнее они бросают её ради другой, более занятной.

Я чуть подался вперёд и пояснил:

– Здесь важна даже не правдоподобность. Важно, насколько легко человеку повторить услышанное следующему. Ему не требуется знать ни вас, Парамон Ильич, ни вас, ваше сиятельство. Не требуется знать, сколько у купца Хлудова денег, и какое состояние у Неретинских. Ему дали готовое объяснение свадьбы. Четыре слова – и он уже будто бы всё понял. Такие вещи живут долго именно потому, что не требуют от рассказчика никаких усилий.

Парамон Ильич шаркнул по полу тростью.

– Теперь представьте, – сказал я, – что мы начинаем опровергать эти слова. Для опровержения придётся объяснять, что Илларион Петрович не нуждается в деньгах, что Парамон Ильич ничего ему не предлагал, что Анфиса Парамоновна выходит замуж по своей воле, что князь женится потому, что любит её. На каждую сплетню получится речь в десять раз длиннее самой сплетни. И человек, который эту речь выслушает, вечером всё равно перескажет соседу четыре слова. Их легче запомнить.

Чашка перед Парамоном Ильичом стояла нетронутой; чай в ней уже не парил.

Илларион Петрович едва заметно усмехнулся.

– Вы оставляете правде довольно мало преимуществ, – сказал он.

– У правды есть преимущества, ваше сиятельство, – ответил я. – Только краткость к ним относится далеко не всегда.

Князь чуть склонил голову.

– Есть ещё одна вещь, – продолжил я. – Сейчас эта история уже закончена. Деньги, герб, свадьба – всё понятно. Люди повторяют её, потому что она свежая. Через несколько дней она начала бы надоедать сама. Но если появится вызов, суд или публичное объяснение, у неё появится продолжение. Кого вызвал князь? Что ответил тот человек? На кого подал Хлудов? Кто будет свидетельствовать? Чем кончится дело? Мы сами превратим старую сплетню в историю с новыми главами.

Хлудов постучал пальцем по набалдашнику трости.

– Вы предлагаете дать им другую историю? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Причём она должна быть связана со свадьбой. Если завтра в городе заговорят о пожаре или новом памятнике, к вечеру успеют обсудить и памятник, и нас. Нам нужен другой вопрос именно вокруг этой свадьбы. Такой, на который пока нет ответа.

Анфиса нахмурилась.

– Человек гораздо охотнее обсуждает то, что ещё может случиться, чем то, что уже произошло, – сказал я. – Если мы дадим городу повод гадать, ждать, спорить о продолжении, старая острота начнёт мешать новому разговору. Вот тогда её станут повторять реже. Не потому, что все внезапно поверят нам. Им просто станет интереснее другое. Поэтому я бы не пытался доказать городу, что он ошибается. Я бы дал ему другой предмет для разговоров. И желательно такой, чтобы завтра утром люди сами торопились рассказать его тем, кто её ещё не слышал.

Парамон Ильич сказал:

– Другой разговор устроить можно. Я дам деньги на городское дело. На училище, на богадельню – найдётся куда. Сумму назову сразу. Хорошую сумму. Сделаю быстро, чтобы об этом заговорили сейчас, а не через полгода.

Анфиса Парамоновна покачала головой.

– Батюшка, они и сейчас говорят о ваших деньгах.

Хлудов нахмурился.

– Да. Дам деньги – скажут, что откупаюсь.

– Скажут, – согласился Илларион Петрович. – А чем больше будет сумма, тем охотнее скажут.

– Значит, сейчас не дам, – решил Хлудов. – После свадьбы вернёмся к этому. Деньги никуда не денутся, а там выберем, куда они нужнее.

В самоваре тихо потрескивали остывающие угли.

Илларион Петрович сказал:

– Саму вашу мысль, Алексей Николаевич, я понял. Если город непременно желает заниматься моей свадьбой, можно дать ему возможность заняться ею основательно. Я устрою бал. Большой. Приглашу всех, кому теперь так интересны мои побуждения. Пусть увидят Анфису Парамоновну рядом со мной. Поговорят с ней, поговорят со мной, посмотрят на нас столько, сколько им потребуется.

Князь слегка улыбнулся.

– Сейчас половина удовольствия состоит в том, что люди ничего не видели и потому могут воображать всё, что угодно. На балу они утолят любопытство. К концу вечера будут уверены, что знают о нас уже совершенно достаточно. Потом появится следующая новость, и моя женитьба уступит ей место. Я был бы этому только рад.

– Боюсь, ваше сиятельство, получится наоборот, – сказал я.

– Почему?

– Сейчас у них действительно мало материала. Одна удачная острота и несколько чужих пересказов. А вы хотите собрать всех в одном доме и дать им несколько часов наблюдать за вами и Анфисой Парамоновной.

Я чуть подался вперёд и пояснил:

– После такого бала каждый уйдёт с собственным набором доказательств. Если вы весь вечер будете рядом с Анфисой Парамоновной, скажут, что вы нарочно показывали любовь. Отойдёте надолго – запомнят, сколько времени вас не было рядом. Станете часто приглашать её танцевать – решат, что вы стараетесь убедить гостей. Потанцуете один раз – найдётся человек, который и это сосчитает.

У Анфисы дрогнули губы.

– Причём, – сказал я, – после бала у них появится то, чего сейчас нет: право говорить «я сам видел». Для сплетни это почти подарок. Один запомнит ваш разговор, другой – место за столом, третий – чей экипаж приехал раньше. На следующий день все эти мелочи уже будут подтверждать то, во что каждый верил ещё до бала.

Анфиса сидела рядом с князем, почти касаясь его плечом.

Я откинулся в кресле, продолжил:

– А к утру подробности снова сожмутся. Так всегда бывает. Никто не станет пересказывать соседу весь вечер по часам. Останется одна удобная фраза: князь устроил бал, чтобы показать городу, что любит невесту. Ещё через несколько пересказов станет проще: устроили представление, чтобы прекратить разговоры.

Я развёл руками.

– И мы получим именно то, от чего хотели избавиться. Короткую историю, которую легко запомнить и ещё легче передать дальше. Только теперь к ней прибавится: «Я сам там был». Сейчас у сплетни есть хорошая фраза. После бала у неё появятся ещё и свидетели.

Илларион Петрович усмехнулся.

– Алексей Николаевич, что вы предлагаете? – спросил он.

– Пригласите на ваше с Анфисой Парамоновной венчание государя Николая Павловича с государыней Александрой Фёдоровной, – сказал я. – И наследника Александра Николаевича с супругой, Марией Александровной.

Часы на дальней стене отмеряли время ударами маятника.

– Государя? – переспросил Хлудов.

– Да.

Илларион Петрович откинулся на спинку дивана.

– На мою свадьбу?

– На вашу, ваше сиятельство. Приглашения должны быть настоящими. Никаких намёков на слухи, никаких просьб о поддержке. Вы женитесь и приглашаете людей, которых были бы рады видеть на венчании. На этом всё, что делаем мы, заканчивается.

Парамон Ильич нахмурился.

– А дальше? – спросил он.

– Дальше город получает вопрос, на который никто здесь не знает ответа. Ответят из Петербурга или нет? Письмо будут ждать, потом обсуждать, кому оно адресовано и что в нём сказано. Даже несколько дней тишины дадут достаточно пищи для догадок: ответ ещё в дороге, приглашение оставили без внимания, решение пока не принято. Пока люди ждут, им уже есть о чём говорить кроме денег Хлудова и герба Неретинского. Нам даже не придётся им помогать. Они прекрасно справятся сами.

Илларион Петрович усмехнулся.

– Дерзость они обсудят непременно, – сказал он. – Только я пока не вижу в самом приглашении ничего необыкновенного. Я женюсь и приглашаю государя на своё венчание. Николай Павлович волен принять приглашение, отказаться или вовсе оставить его без ответа.

– Для вас, ваше сиятельство, в этом действительно нет ничего необыкновенного, – ответил я. – Вот только город будет смотреть на это иначе.

Князь приподнял брови.

– Почему?

– Потому что до сегодняшнего дня это была свадьба князя Неретинского с дочерью купца Хлудова, – сказал я. – Губернская свадьба. Очень интересная для губернии и совершенно незаметная для Петербурга. А потом выясняется, что приглашения отправлены Николаю Павловичу, Александре Фёдоровне, наследнику и Марии Александровне.

Я чуть подался вперёд, продолжил:

– И тут уже мало сказать: «князь имеет право пригласить». Право у вас есть. Людей займёт другое. Почему вы решили им воспользоваться? Насколько близки ко двору? Принято ли посылать вам ответ? Ответят из вежливости или государь действительно обратит внимание? Само приглашение ничего этого не сообщает. Поэтому каждый сможет добавить своё. И главное: приедет ли государь на свадьбу, которую уже в городе окрестили скандальной? В сравнении с этим вопросом деньги купца Хлудова уже не кажутся значимым поводом для разговора.

Илларион Петрович слушал без улыбки. Свет свечей выделял седину у его висков.

– Причём сам приезд не так важен, – добавил я. – Если бы вы заранее объявили, что государь приедет, получилась бы одна большая новость. Её обсудили бы и дождались назначенного дня. Здесь лучше другое: никто не знает, что произойдёт.

Илларион Петрович чуть склонил голову.

– Теперь понимаю, – сказал он. – Вы предлагаете не удивить их государем. Вы хотите заставить их ждать ответ Петербурга.

– Да, ваше сиятельство.

– И пока они будут ждать, моя женитьба успеет им надоесть?

– На это я и рассчитываю.

Князь усмехнулся.

– Так звучит уже гораздо разумнее, – признал он. – Хотя государь, подозреваю, был бы удивлён, узнав, сколько значения вы отвели его молчанию.

Илларион Петрович продолжил уже серьёзнее:

– Если посылать приглашения, то без единого слова о здешних разговорах. Николая Павловича пригласят на венчание, и только. Жаловаться ему на город я не намерен.

Парамон Ильич нахмурился и спросил:

– Хорошо. А город о приглашениях откуда узнает?

– Скорее всего, узнает ещё до их отправки, – сказал я. – Приглашения придётся набирать и печатать. Четыре таких имени в типографии незамеченными не останутся. Нам самим распространять известие не придётся. Я подготовлю приглашения. И позабочусь, чтобы имена заметили.

Илларион Петрович кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Печатайте. Я их подпишу.

* * *

Утром четырнадцатого октября я принёс в наборную лист, который исписал ещё до прихода работников. За ночь первоначальный текст успел пережить столько исправлений, что на полях осталось больше слов, чем в середине. Четыре имени я переписал особенно тщательно: Николай Павлович, Александра Фёдоровна, Александр Николаевич и Мария Александровна.

Климов уже стоял у кассы. Егор разбирал литеры за соседним столом. Из мастерской доносился привычный скрип пресса: Рогов заканчивал вчерашний заказ.

Я положил лист перед Климовым.

– Яков Осипович, эту работу ставим первой. Она срочная и особенно важная. Его сиятельство князь Неретинский приглашает на своё венчание государя Николая Павловича с государыней Александрой Фёдоровной и наследника Александра Николаевича с Марией Александровной. Сегодня надо сделать пробу, утвердить набор и отпечатать чистовые экземпляры. Несколько лишних листов оставим на случай брака.

Климов начал читать. На имени Николая Павловича палец его остановился. Он вернулся к первой строке, дочитал снова до конца и только после этого поднял голову.

– Самому государю? – сказал он.

– Самому, – заверил я.

Егор перестал перебирать литеры.

К столу подошёл Рогов. Видимо, услышал последнюю реплику.

– Государю печатаем? – спросил он.

– Князь приглашает его на венчание, – ответил я. – Вместе с государыней. И отдельно наследника с супругой.

Рогов склонился над столом. Климов подвинул лист так, чтобы тот мог прочитать имена. Несколько секунд все трое молчали. Егор оказался первым, кому молчание надоело.

– Алексей Николаевич, а государь может приехать? – спросил он.

– Может, – ответил я. – Приглашение мы подготовим. Что решат в Петербурге, здесь пока никто не знает.

Егор посмотрел на лист ещё внимательнее.

– А если приедет…

Климов повернул к нему голову.

– Егор, литеры сами по местам не разойдутся, – сказал он.

Тот сразу вернулся к кассе, хотя теперь то и дело поглядывал в нашу сторону. Климов снова взял черновик. Перечитал титулы, отдельно сверил четыре имени и провёл пальцем по краю листа.

– Алексей Николаевич, наша обычная белая для этого заказа тонковата. Есть ещё три сорта.

Он прошёл к шкафу, достал три пачки бумаги и положил передо мной по листу.

– Эта самая белая и хорошо принимает краску, только тонкая, – сказал он. – Вторая плотнее, цвет у неё теплее. Третью я берег: она плотная, белая, поверхность ровная. Её осталось немного. На чистовые листы хватит, если пробы печатать на обычной.

Я сравнил бумагу. Первый лист легко прогибался. Второй был плотнее, однако желтоватый оттенок особенно хорошо проявлялся рядом с третьим.

– Берём третью, – решил я. – Пробы – на обычной. Хорошую пускаем под пресс после утверждения набора.

Климов убрал две пачки и оставил выбранную на отдельной полке. Рогов взял один лист, проверил поверхность возле окна и положил там. Потом убрал от пресса ветошь, которой пользовался с утра, и принёс чистую. Егор через несколько минут сходил к умывальнику. Вернувшись к кассе, он вытер руки о передник. Николай Павлович ещё приглашения не видел, а руки в типографии благодаря ему уже мыли тщательнее.

Я открыл американский каталог и положил его возле Климова.

– Теперь о самом листе, – сказал я. – Делать будем строго. Рамку пока убираем. Виньетку тоже. Сначала хочу увидеть чистый набор.

Я нашёл две отмеченные ночью страницы и повернул каталог к Климову.

– Вот здесь типограф решил показать заказчику всё, за что тот заплатил. Рамка широкая, виньетка большая, фамилия крупная, ниже ещё одна строка почти того же размера. В результате у листа четыре главных места. Глаз мечется между ними, и в конце концов начинает читать с того, на что случайно попал.

Я перевернул страницу, показал:

– А здесь мастер оказался сдержаннее. Поля шире, украшение одно, шрифты между собой не дерутся. Сразу видно, откуда читать. Нам нужно ещё строже. Если лист без виньетки будет выглядеть достаточно хорошо, оставим её в каталоге.

Климов поглядел на оба образца и снова на мой черновик.

– Человек ведь сначала не читает, – продолжил я. – Сначала он видит пятна на странице. Большое, маленькое, тёмное, светлое. Только потом разбирает слова. Если первое, что бросится государю в глаза, будет завитушка в пол-листа, значит, именно её мы и сделали главным содержанием приглашения. Не думаю, что князь заказывал нам завитушку.

Я положил чистый лист перед Климовым и обозначил пальцем будущий набор.

– Здесь повод и имена, – сказал я. – Ниже сам текст. Здесь место и время. Два размера шрифта нам хватит. Остальное сделаем расстояниями.

Климов выбрал два образца и положил их рядом.

– Титулы тем же шрифтом, что и имена? – спросил он.

– Да. Только строку Иллариона Петровича придётся держать в уме. Титул её растянет, и при одинаковом размере она станет тяжеловеснее имени Анфисы Парамоновны.

Я снова открыл каталог.

– Вот. Посмотрите на эти две строки. Размер один, а первая съела вторую. Человеческий глаз линейкой не пользуется. Он видит длинное тёмное пятно и считает его главным. Поэтому князя с Анфисой Парамоновной надо собрать так, чтобы они читались парой.

Климов взял черновик.

– Между связанными строками оставляйте меньше места. Новый кусок текста – больше. Здесь имена, здесь приглашение, здесь день и час. Если всё расставить с одинаковыми промежутками, получится забор. Красивый, дорогой, тщательно напечатанный забор.

Климов приступил к набору. Я постоял рядом. Он набирал быстро, но возле четырёх имён скорость у него всякий раз падала. Николая Павловича он сверил дважды. Александру Фёдоровну тоже. У имени наследника снова посмотрел в черновик, затем проверил Марию Александровну.

Рогов закончил вчерашний заказ и освободил пресс для проб.

Егору я дал счёт и адрес одного из заказчиков.

– Отнесёшь, возьмёшь расписку, – велел я. – На обратном пути зайди в бумажную лавку и спроси, когда будет следующая поставка.

Егор натянул куртку и направился к двери. Возле стола Климова он опять замедлил шаг, разглядывая набор. Через минуту входная дверь хлопнула.

Климов подозвал меня примерно через час. На листе перед ним карандашом были отмечены верхняя и нижняя границы набора.

– Если оставить такие поля, место и время подойдут слишком близко к нижнему краю, – сказал он.

Я придвинул лист.

– Эти три строки сдвиньте ближе. Они читаются подряд. Перед местом и временем оставьте больше.

Я провёл пальцем над нижней частью разметки.

– День и час человек потом будет искать заново, – сказал я. – Пусть найдёт сразу.

Климов приложил линейку и перенёс отметки.

– Верхнее поле сохраняем, – произнёс я. – Лучше уж забрать место у текста. Мы специально выбрали хороший большой лист, а теперь собираемся облепить его буквами до краёв. Получится дорогая бумага, которую изо всех сил старались скрыть.

Климов вернулся к кассе.

Егор появился с распиской и ответом из бумажной лавки. Отдал бумаги мне, снял куртку и отправился к Рогову. К полудню Климов принёс готовую форму.

Рогов закрепил её в прессе, взял обычную бумагу и снял первый оттиск. Возле окна он осмотрел лист, затем передал Климову. Я получил пробу последним.

Я положил её на стол и отошёл на два шага. Так я проверял образцы ещё задолго до того, как оказался владельцем типографии. Если на расстоянии взгляд цеплялся за место, которое я главным не назначал, никакие рассуждения о красоте уже не помогали. Здесь он цеплялся за князя.

– Яков Осипович, подойдите, – сказал я.

Климов встал рядом.

– Строка князя слишком тяжёлая, – сообщил я.

Мы вернулись к столу.

Я потребовал:

– Размер оставьте. Разрядите эту строку и поднимите Анфису Парамоновну ближе. Сейчас князь уже женился на собственном титуле, а невеста осталась этажом ниже.

Климов хмыкнул. Он приложил к бумаге линейку.

– Если сократить промежуток здесь, места хватит, – сообщил он.

– Сделайте. И сильнее отделите место и время от основного текста.

Климов отметил исправления.

Рогов поднял пробу к окну.

– Здесь буква слабее, – сообщил он.

Климов подошёл к форме и вынул нужную литеру.

– Ниже соседних сидела.

Рогов указал на нижнюю строку.

– Здесь краска гуще. Перед следующей пробой поправлю.

Они разошлись к своим столам. Я оставил первый оттиск рядом с каталогом и занялся счетами. Взгляд всё равно возвращался к пробе. Свадебные приглашения у нас уже заказывали, и некоторые были гораздо наряднее этого. Здесь лишний завиток начинал раздражать ещё до появления на бумаге. Хороший признак.

Егор вскоре снова надел куртку: Климов отправил его к переплётчику за готовой работой. По пути к двери он заметил пробу.

– Алексей Николаевич, а если государь не приедет, из Петербурга ответят? – спросил Егор.

– Полагаю, ответ от двора будет, – сказал я.

– Князю?

– Разумеется.

Егор ушёл. Вторая проба появилась после его возвращения. Климов положил её рядом с первой.

Я отошёл от стола. Теперь взгляд проходил сверху вниз по приглашению без прежнего рывка. Княжеская строка осталась длинной, зато Анфиса Парамоновна больше не терялась под ней. День и час тоже перестали притворяться продолжением приглашения.

– Верхнюю строку ещё немного разрядите, – велел я. – Остальное оставляем.

Я передвинул обе пробы к краю стола.

Егор прошёл мимо них со свёртком от переплётчика.

– Егор, подойди, – позвал я. – Выбери одну.

Он посмотрел на листы и указал на второй.

– Эту.

– Почему?

Егор снова сравнил их.

– Здесь лучше, – ответил он. – Сначала про венчание, потом князь с Анфисой Парамоновной.

– Хорошо. Отнеси свёрток в контору.

Егор ушёл. Мне хотелось услышать именно это слово («лучше») от человека, который понятия не имел, что такое визуальная иерархия, и не собирался её изучать. Значит, Климов попал куда требовалось.

Третью пробу сняли после полудня. Климов сверил текст с черновиком. Затем подержал исходный лист, пока я читал оттиск вслух.

– Николай Павлович.

Палец Климова остановился на соответствующей строке.

– Александра Фёдоровна.

Следующая.

– Александр Николаевич.

Ещё одна.

– Мария Александровна.

Я дочитал приглашение до конца и положил лист на стол. С расстояния в два шага всё виделось именно так, как я хотел. Имена жениха и невесты читались вместе. Внизу легко находились день и час. Ничто не просило полюбоваться собой отдельно от текста.

– Степан Лукич, сделайте один оттиск на выбранной бумаге, – сказал я.

Рогов вымыл руки, вытер их полотенцем и достал лист из отдельной пачки. Уложил его в пресс, проверил положение и сделал оттиск.

Плотная белая бумага изменила текст сильнее любой виньетки. Чёрный набор стал резче, поля – глубже. Я повернул приглашение к окну, потом посмотрел на него с расстояния вытянутой руки. Вот теперь рамка действительно была бы лишней.

Климов сверил текст. Рогов осмотрел оттиск.

– Печатайте чистовые, – распорядился я.

Рогов положил следующий лист в пресс. Дальше мастерская почти обошлась без разговоров. Рогов снимал оттиск, проверял его возле окна и передавал Климову. Климов сверял строки и раскладывал листы сушиться. После них приглашения попадали ко мне. На третьем возле нижнего края осталось маленькое пятно. Рогов положил лист в сторону.

Через два экземпляра Климов снял форму.

– Слабая буква, – сказал он.

Он заменил литеру, и печать продолжилась. Императорская фамилия оказалась дорогим способом добиться идеальной производственной дисциплины, зато действовала безотказно. Даже Егор возле чистовых листов ходил с руками за спиной.

После обеда он снова ушёл по поручениям. На этот раз ему нужно было зайти в лавку и отнести бумаги одному из заказчиков. Вернулся ближе к концу работы.

На отдельном столе лежали готовые приглашения. Егор подошёл к ним и остановился, всё так же сцепив руки за спиной.

– Значит, их правда отправят в Петербург? – сказал он.

– После подписи Иллариона Петровича, – сказал я.

– А подпишет сегодня?

– Когда получит.

Егор прочёл верхний лист ещё раз и пошёл к Рогову.

К вечеру последний оттиск лёг на стол. Климов принёс черновик и сверил с ним все экземпляры. Рогов сложил испорченные листы отдельно. Я просмотрел чистовые один за другим.

Распорядился:

– Набор сохраните до подписи князя. Чистовые экземпляры заберу. Пробы и брак оставьте до завтра.

Климов перенёс форму к свободной кассе. Рогов начал чистить пресс. Егор собрал оставшуюся «хорошую» бумагу и убрал её в шкаф.

Я отнёс приглашения в контору и разложил их на столе. Четыре имени были на месте. Бумага, набор, поля, оттиск – тоже. За весь день я столько раз проверил имя Николая Павловича, что начинал опасаться: ещё немного, и при встрече первым делом захочу проверить орфографию на нём самом.

Я сложил листы обратно. За дверью звякнули литеры. Егор спросил у Климова, куда поставить форму, получил ответ и прошёл по коридору.

Оставалась отправка. С ней всё было хуже. Отнести приглашения на почту мог тот же Егор. Пара минут, и четыре конверта окажутся среди десятков других – и весь сегодняшний труд исчезнет за дверью почтовой конторы совершенно незамеченным.

Я покрутил перо между пальцами. Отдельный посыльный выглядел солиднее. Только прохожие увидят лишь посыльного. В лучшем случае – экипаж и дорожную сумку. Чтобы узнать содержимое конвертов, им пришлось бы обладать способностями, которых я за горожанами пока не замечал.

Я придвинул к себе чистый лист и написал: «Отправка в Петербург». Под заголовком провёл две черты. Почта – слишком тихо. Посыльный – слишком бессмысленно.

В мастерской снова хлопнула дверь.

– Алексей Николаевич! Вы у себя?

Сабуров распахнул дверь конторы и сдвинул зелёные очки на лоб.

– По городу уже говорят, князь Неретинский приглашает на венчание самого Николая Павловича, – сказал он. – С государыней. И наследника с Марией Александровной. А печатаете всё это вы. Я сперва решил – уже насочиняли. Потом подумал: если Ветров замешан, лучше самому спросить. Ну? Правда?

Кот прибежал из коридора, потёрся о сапог Сабурова и поднялся передними лапами ему на колено. Сабуров подхватил кота и подошёл к столу.

– Правда, – сказал я. – Уже напечатали.

Я указал на четыре приглашения, разложенные на столе.

– Вот.

– Дайте-ка сюда.

– Краска ещё свежая, – предостерёг я.

Сабуров тут же наклонился над столом. Кот перебрался выше и устроился у него на локте.

– Николай Павлович… Александра Фёдоровна…

Поручик дошёл до конца текста, вернулся к началу и прочёл ещё раз.

– Государь, государыня, наследник, Мария Александровна… Вот это свадьба будет, Алексей Николаевич! Николай Павлович на венчании у Неретинского! А наследник? Да после такого венчания половина губернии всю жизнь будет рассказывать, что стояла в церкви на три шага ближе к государю, чем другая половина. Нет, это великолепно!

Он перевёл взгляд с одного листа на другой.

Поднял на меня взгляд и поинтересовался:

– А кто их в Петербург повезёт? Приглашения.

– Пока не решено, – ответил я.

Сабуров выпрямился.

– Я повезу! – заявил он. – Да тут и решать нечего, Алексей Николаевич. Я еду в Петербург, приглашения едут в Петербург – значит, поедем вместе. И кому ещё такое дело доверять? Это же государю! Государыне! Наследнику! Тут человек за каждую бумагу головой отвечать должен. Я отвечаю. Можете князю так и передать. Если понадобится, я на них спать буду. А сунется к ним хоть одна чужая рука – грудью встану. Всё. Отдавайте их мне.

Поручик потянулся было к ближайшему приглашению.

Я прижал пальцем чистый край листа.

Напомнил:

– Краска, Николай Аркадьевич.

Сабуров отдёрнул руку.

– Хорошо. Сегодня не трогаю. Завтра заберу.

Кот тем временем вытянул лапу к столу. Сабуров перехватил её на полпути.

– И ты не трогай, – сказал он. – Государю напечатано.

Кот дёрнул лапой, не добился своего и полез Сабурову на плечо.

– Сначала их подпишет Илларион Петрович, – сказал я.

– Разумеется! – сказал Сабуров. – Подпишет – и всё. Перед отъездом заеду к вам и заберу. Четыре штуки.

Он придержал кота и снова склонился над столом, произнёс:

– Вот Сомов не поверит! Я ему скажу: «Паша, завтра еду в Петербург и везу приглашения на свадьбу Неретинского. Государю везу! Государыне! Наследнику! К самому императору во дворец пойду!» Он же опять скажет, что я всё придумал. Вот увидите, Алексей Николаевич. Что за человек? Я чистую правду расскажу, а он всё равно не поверит.