Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 322 (всего у книги 340 страниц)

Глава 10
Любовный треугольник

Придя домой, Елизавета пересказала свою встречу с Федором матери, на что та одобрительно кивнула, сразу же заострив внимание на самом интересном для неё месте.

– Пятьсот злотых он получил, оказывается?

– Да, мама.

– Хорошая сумма, приятная. Значит, что-то и на семью останется отложить, коли женится на тебе, и свадьбу за его счёт можно справить.

– Мама! Зачем ты сразу про деньги, а как же любовь? Может, я его не люблю вовсе?

– Стерпится, слюбится, – пожала плечами мать, – подожди, вот отец придёт с работы, за ужином и поговорим.

Вечером, когда отец вернулся домой, и они втроём уселись ужинать, мать кратко пересказала разговор с Лизой и выжидательно посмотрела на главу семейства.

– Штош, – отложив в сторону ложку, а глава никогда дома не ел вилкой, потому как ложкой сподручнее пищу загребать, да ещё и быстрее, – штош, хорошая у него премия получается, да и профессия хорошая, без денег не останется.

– Он получил ранение, деньги на лечение ушли, наверное, – отозвалась Лиза.

– А что за лечение, отрезали у него что, или требуху прострелили? – деловито осведомился отец, отхлебывая с шумом из блюдечка чай по сельской привычке.

– Я не знаю, – растерялась Лиза, – у него шрам страшный во всю щеку, я его сразу и не узнала. Багровый такой, уродливый.

Отец, отхлебнув ещё раз из блюдечка чай, что пил вприкуску с кусковым сахаром, поставил его на стол.

– А что же, он теперь тебе не мил?

– Не знаю, – потупилась Лиза.

– Будет с деньгами, привыкнешь, а без денег он такой и вправду не нужен, ещё тратиться, шрам этот сводить,

– Да с такой рожей его и на работу могут не брать, – вмешалась в разговор мать.

– А и верно, зашлют куда-нибудь в леса, на полустанок безвестный, и ты с ним туда же поедешь, если замуж выйдешь. Тут столица, а там дымовица. Знаем, бывали-с.

– А и верно, а и верно, – запричитала мать.

– Вот и я говорю. Ты с ним о встрече договорилась?

– Нет, вашего решения ждала, письмо обещалась ему написать, а он мне уже ответ, если согласен встретить меня.

– Это правильно, дочь. Что же, встретиться надобно, чтобы уж всё понять про него. Как он одет, оценила?

– Да, папенька, хорошо одет, мундир нового сукна и ботинки новые.

– Ммм, ну если в мундире пришёл, то не факт, что деньги есть и много. Ладно, встретишься, прогуляешься, обязательно в кафе напросись, себя побалуешь, потом к нам веди, а мы с ним переговорим, тогда уж и решение примем окончательное. А то всё вокруг да около, а тебе замуж пора, нечего тянуть кобылу за хвост.

– А когда его просить?

– Как когда? В воскресенье, вестимо, как раз все дома будем, да ты его надоумь, чтобы он не с пустыми руками пришёл, а подарочек какой купил. И мне, и матери твоей, и нам приятно, и он покажет, на что готов ради тебя и чего стоит…

– Да-да, – поддакнула мать, – по подарку и цену его узнаем! – на том разговор и завершился.

Лиза доела ужин и с лёгким сердцем ушла к себе. Решение за неё примут родители, а она подчинится, а то и хочется, и колется… Усевшись за стол, она приготовила письменные принадлежности и, аккуратно выводя каждую буковку каллиграфическим почерком, написала.

«Любезный друг, жду вас у ворот известного вам музыкального училища в двенадцать дня воскресенья осьмнадцатого числа. А в три часа пополудни маменька с папенькой будут ждать вас с нетерпением у нас дома, если вы изволите согласиться и возьмёте с собой что-нибудь для укрепления знакомства с ними. Маменька любит шить на досуге, а папенька обожает нюхательный табак, желательно заморский. Засим, в надежде на встречу, остаюсь в ожидании. Елизавета Синегреева».

* * *

Придя в общежитие, я поведал Петру довольно грустную историю своей встречи с Елизаветой, на что он только пожал плечами, сказав.

– Таких много, они боятся родителей больше, чем свою будущую судьбу, да и ты для них неясен и непонятен, Федя. Вот они и не торопятся. Знали бы, сколько у тебя есть денег, то уже давно силком повесили тебе на шею свою Лизоньку, а так ты их сам в неведенье держишь.

– Согласен, – пожал я плечами.

– А что Женевьева? – поинтересовался тут же Пётр.

– Не знаю, никак не могу с ней увидеться, и она мне платок прислала, – решился я поделиться с другом.

– Платоок! – протянул он, – ну, это тебе, брат, повезло, – платки просто так не дарят.

– Я в госпитале лежал, может, поэтому.

– Может, но всё равно, платок – это уже личное. Тебе не стоит связываться с Лизой, разве что, как совсем запасной вариант, и нужно поговорить с Женевьевой.

– Я знаю, но не получается, ты же видишь, что у нас занятия не совпадают. Вообще расписание другое, а она ещё и с охранником стала ходить.

– Если с охранником, значит, совсем дела плохи в империи. А ты ведь можешь у неё стать охранником?

– С чего бы вдруг? Нет, никто не разрешит, да и разные факультеты, это нужно на факультет воздушного транспорта переходить.

– Ну и переходи, подай прошение, так, мол, и так, хочу учиться воздушному транспорту, более перспективное направление. Второй курс только, разрешат, если уж совсем препонов не возникнет, да ты на хорошем счёту, не посмеют отказать. Ты ведь и на приёме у императора был⁈ Кстати, хороший повод поговорить с Женевьевой. Можно остановить её и задать вопросы о факультете.

– Там Марфа эта, купчиха, постоянно возле неё вертится.

– Она уже переводится на другой факультет, пару дней или неделя, и она уедет, так что, подходи, не бойся.

– Ладно, почему бы и нет.

– Вот и я говорю!

– Да, надо только выбрать время.

Но на следующей неделе мне пришло письмо от Лизы, прочитав которое я решил, как можно быстрее, последовать совету Петра и форсировать события. Письмо содержало множество намёков, которые я, как сын небогатых родителей, прекрасно понял и которые мне не понравились. А ещё передо мной ясно замаячила возможность жениться на Лизе.

Ведь стоит только показать с важным видом свою чековую книжку её отцу, а также упомянуть, что я продаю квартиру в Крестополе и вскоре куплю здесь, как моя судьба для них будет решена, а я как-то ещё не готов жениться, если честно. Может, это и неправильно, но не готов, так что, пора найти и вывести на разговор Женевьеву. Однако, и ответ Лизе написать нужно.

А что писать? Первой мыслью было согласиться, потом отказать, затем просто не писать ответ, в итоге я решил сделать паузу и ответить, что на следующей неделе встретиться не смогу. Написав письмо, я отправил его по адресу, а сам стал настойчиво искать возможность поговорить с Женевьевой.

Вскоре мне представился подходящий случай, правда, для этого мне пришлось отпроситься с последней пары, чтобы уж наверняка поймать девушку. Заняв свой пост в коридоре, недалеко от двери в лекционный зал, где у неё проходили занятия, я взял в руки учебник и стал внимательно его изучать, как будто только в нём имелись ответы на все мои вопросы, в том числе и личные.

Ждать пришлось минут двадцать, когда, наконец, двери аудитории распахнулись, и оттуда стали выходить студенты. Я отошёл дальше, чтобы не привлекать к себе много внимания и одновременно иметь возможность заранее увидеть Женевьеву. Дальше я предполагал поговорить с ней в большом зале, что находился ниже, и где я мог легко догнать её, как бы невзначай. А вот и она!

Женевьева в своём брючном костюме, в котором обычно ходила на занятия, выглядела просто потрясающе, а я смалодушничал и заклеил сегодня свой шрам пластырем. Увидев девушку, я отлип от стены и влился в общий поток студентов, стараясь не упустить её из вида и не отстать. Женевьева тоже заметила меня, но не ускоряла шаг, и когда мы спустились в огромный холл учебного здания, она остановилась и, обернувшись ко мне, посмотрела прямо в глаза.

– Женевьева⁈

– Слушаю вас, барон! – внешне холодно, но с откровенным любопытством отозвалась девушка.

– Я хотел бы с вами поговорить.

– Вы уже со мной и так разговариваете, барон…

– Да, но я хотел бы…

– Слушаю вас, барон, вы уже две минуты пытаетесь завязать со мной разговор, но всё никак не начнёте. Я уже стала уставать. И зачем вы налепили на лицо этот ужасный пластырь, он вам не идёт! – и Женевьева дёрнула головой. Элегантная шляпка от этого движения заколыхалась, как от ветра, указывая на мой провал.

Мимо проходили другие студенты, с любопытством глядя на нас и переговариваясь. Женевьева сделал несколько шагов, отойдя к широкому большому окну, и я шагнул вслед за ней, как будто меня привязали к ней верёвочкой. Тут я вспомнил про пластырь и, схватившись за него, сдёрнул резким рывком с лица.

– Гм, ну не стоит так буквально понимать мои слова, барон, хотя, должна признать, что шрам действительно довольно уродлив, но он получен в бою, а значит, носитель его более благороден, чем те, которые сбежали с поля боя и потому с ним вы производите впечатление настоящего мужчины. И вообще, со временем он станет украшать ваше лицо для дам, а другим мужчинам внушать уважение и страх.

Произнося эти слова, Женевьева смотрела мне прямо в лицо, и говорила это честно, ничуть не кривя душой, так, как есть. И от её слов мне становилось как-то теплее и даже спокойнее. Меня накрыла мягкая волна любви, да так, что я не мог произнести больше ни слова, только смотрел на Женевьеву с немым обожанием.

Наверное, со стороны это выглядело очень глупо, если кто-то специально смотрел на нас, но в холле постепенно оставалось всё меньше людей, пока он совсем не опустел, и тогда Женевьева сказала.

– Барон, давайте выйдем из зала, здесь душно, и я хочу увидеть людей, что не стоят, как мы, вдвоём.

Я понял намёк и согласился с Женевьевой, она направилась к выходу, я за ней. Выйдя из здания, мы подошли к недалеко растущим деревьям, остановившись в их тени.

– Я слушаю вас внимательно, что вы хотели мне сказать, причём, не стесняясь других. Наверняка у вас есть на то очень важная причина и ярая необходимость⁈

– Да, есть, Женевьева. Я хотел бы учиться вместе на одном факультете, как мне перевестись к вам в группу?

Женевьева некоторое время озадаченно смотрела на меня, потом её губы дрогнули и стали расползаться в улыбке, пока она не расхохоталась, слегка наклонив голову и закрыв тем самым своё лицо элегантной шляпкой. Я стоял, хлопая глазами, и не зная, что сказать дальше, однако Женевьева уже пришла в себя.

– Барон, мне восемнадцать лет, я совсем ещё ничего не понимаю в жизни, вам тоже, но вы сейчас задали мне такой вопрос, на который у меня просто нет однозначного ответа. Скажите, а зачем вам учиться на моём факультете, да ещё и в одной со мною группе?

Я молчал, пытаясь найти наиболее оптимальный для меня вариант ответа, и вроде бы готовился к такому вопросу, но глядя в её голубые глаза, абсолютно обо всём забыл. И не в силах ничего сказать, опять замолчал. А Женевьева также молча продолжала ждать моего ответа. Её глаза мерцали, словно гипнотизируя меня. Потом на меня что-то нашло, и я резко выпалил.

– Потому что вы нравитесь мне, и я хочу быть рядом с вами, как можно чаще.

– Вот как⁈ А вы, барон, действительно храбрец, заявить такое девушке на выданье, да ещё графине.

– Я сознаю разрыв, существующий между нами, но я и не прошу многого, точнее, от вас это и не зависит. Я сам пойду в деканат и попрошу перевести меня к вам на факультет, но я хотел бы услышать от вас, стоит ли это делать. Ведь если вы не захотите меня видеть в одной с вами группе, то и все усилия окажутся тщетны.

Мои слова заставили теперь уже девушку задуматься над своим ответом. Между нами, и я это чувствовал, зародилась искра того трепетного чувства, которое случается у всех, хотя бы один раз в жизни. И только поэтому Женевьева подарила мне свой платок. Вспомнив о нём, я полез во внутренний карман кителя и вытащил его.

– Вот то, что вы мне подарили, Женевьева, и я его ношу всегда у себя на груди, как память о вас.

Девушка внимательно посмотрела на платок, перевела взгляд на меня, её глаза снова замерцали внутренним светом, потом в них промелькнула лукавинка, и она сказала.

– А хотите, барон, я переведусь к вам в группу? Я осталась одна из барышень на всём курсе, и мне с удовольствием пойдут навстречу. Так будет проще и вам, и мне. Я знаю вас, знаю вашего друга фон Биттенбиндера, он весьма достойный юноша, а остальных уже знаете вы, и поможете мне быстро вникнуть в учёбу. Вот я вам не смогу помочь, если вы перейдёте на мой факультет. А на вашу помощь я могу рассчитывать, если я переведусь к вам в группу?

– Вы?!!! Да, конечно, да я, вы, конечно, я… – остолбенев от такого предложения, залепетал я.

– Я рада, то есть, вы мне поможете? – мягко оборвала мои противоречивые восклицания девушка.

– Безусловно, я весь в вашем распоряжении.

– О! Спасибо! А то я уже подумывала бросить учёбу и уйти, но если вы мне станете помогать, то…

– Я приложу все свои силы, и не только, ради этого. Вы ни в чём не будете нуждаться, я смогу помочь, более того, я стану делать всё за вас.

– За меня ничего делать не надо, – улыбнулась Женевьева, – я сама не дура, и смогу учиться наравне со многими, если не лучше. Я сдала первую сессию на все пятёрки. Кстати, вы не проводите меня до выхода, а то мой охранник ждёт меня и переживает, вон он, кстати, стоит.

– Да-да, конечно! Вы опасаетесь за свою жизнь?

– Да, представьте себе, точнее, за неё опасаются мои родители, время сейчас такое, но охранник не сможет сидеть со мной на занятиях, там я беззащитна.

– Если вы перейдёте в мою группу, то у вас появятся сразу два защитника – в первую очередь я, а во вторую мой друг Пётр.

– Согласна, но у моего охранника есть оружие.

– У меня тоже, я почти всегда ношу с собою браунинг.

– И даже сейчас?

– И даже сейчас, – хлопнул я себя по кителю, который скрывал кобуру. – Кроме того, я периодически посещаю занятия по активной стрельбе. Сейчас реже, но дальше стану чаще, и ещё несколько других занятий по самообороне, так что, если вы решитесь перейти, вы окажетесь под надёжной защитой, в моём лице.

– Я верю вам, Фёдор.

– Верьте мне! – моё горло сжал небольшой спазм от волнения.

Тем временем охранник, завидев нас, быстро подошёл, Женевьева кивнула ему и сказала уже мне.

– Спасибо, что вы меня проводили, дальше я сама, а насчёт перевода в вашу группу, я не шучу. К концу недели я добьюсь этого и буду учиться вместе с вами. Готовьтесь, это окажется нелегко, сразу говорю. Ругаться нельзя, забывать о том, что я рядом – нельзя, не помогать – тоже нельзя.

– Я готов!

– Спасибо, но мне пора. И да, вы можете всегда подойти ко мне, если увидите случайно в коридоре или на лекции, я разрешаю.

– Да⁈ Но вы же помолвлены?

– Увы, это всё уже в прошлом, – отмахнулась девушка и ушла в сопровождении охранника.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за воротами и не уехала на автомобиле, только тогда я очнулся и тут же заспешил домой. В общежитии я дождался Петра и кратко всё рассказал ему, упустив детали, чтобы он не заподозрил, что Женевьева сама предложила перевестись в нашу группу.

– И что, она согласилась⁈

– Да, я услышал, что она хочет перевестись и смог подойти к ней, оказалось, что это правда, и она согласилась перейти учиться в нашу группу. Я и сам не ожидал, что она согласится, но она знает меня, и знает, что ты мой друг, и поэтому решила, что проще учиться в группе, в которой есть хоть кто-то знакомый.

– М-да, прямо вот так и согласилась? Ух, Фёдор, но и везёт же тебе! Юную графиню уговорить учиться в своей группе!

– Не знаю, я сам не ожидал, что получится.

– Угу, верю, но тут уж я стану третьим лишним. Я бы приударил за Женевьевой, но шансов практически никаких нет. Тут либо она тебе достанется, либо никому, и я рад за тебя. У меня уже есть своя любовь, и дело идёт к свадьбе, так что, я тебе не помешаю, Федя.

– Честный ответ, спасибо за него, Пётр!

– Другого выхода у нас и нет.

После такого разговора с Женевьевой и удачного решения вопроса я порадовался, что написал письмо Лизе с неопределёнными сроками встречи. Сдаётся мне, что наша встреча может так и не состояться. В любом случае, пока лучше неопределённость, чем полное понимание ситуации. Поэтому я не поехал на следующей неделе к музыкальному училищу, чтобы встретиться с Лизой, как и написал ей в письме, а через неделю к нам в группу перевелась Женевьева.

Глава 11
Несвятая троица

Барон Казимир Блазовский, мелкий князёк Вахтанг Кавабидзе и барон Густав Седерблом присутствовали на одном из собраний, о котором не принято говорить в стенах академии, да и не только в ней, особенно, в присутствии добропорядочных граждан.

– Итак, господа, наступает решительный миг борьбы с самодержавием и произволом Павла Пятого! Монархия должна рухнуть, открыв свободу всем ста тридцати национальностям, проживающим на территории империи и угнетаемым тиранией императора. Великодержавный славский шовинизм будет уничтожен, и вместо него в небе ярко засияет звезда ста тридцати национальностей бывшей империи, что, наконец, обретут свободу, равенство и собственное государство!

– Какие сто тридцать национальностей, что он несёт? – шепнул Блазовский Густаву.

– Так надо, не обращай внимания, это он ещё поскромничал, другой бы загнул и про сто пятьдесят, и про триста национальностей, которых никогда столько и не проживало в империи. Политика – дело грязное, и искать в ней здравый смысл на первый взгляд бесполезно. Если говорит, значит, поступила установка на эти слова.

Блазовский только хмыкнул. Оно и правда, что ни говори, вся вода на одну мельницу льётся, чем больше заявленных на самоопределение наций или народностей, которые даже до наций не доросли, тем мельче и многочисленнее осколки империи в будущем, а чем больше осколков, тем труднее из них склепать хоть что-то стоящее. Не зря древние римляне говорили: «Разделяй и властвуй!». Тут всё просто до банальности, главное, говорить благоглупости и заводить толпу речёвками о светлом будущем, эпохальном настоящем и чёрном прошлом.

Между тем, оратор закрытого клуба продолжал усердствовать, нещадно эксплуатируя наивность и жадность слушателей, ведь сейчас он говорил не в клубе, а в аудитории одного из средних учебных заведений, снятого под какую-то лекцию стороннего преподавателя. Имел ли оратор нужное образование, Блазовский не знал, скорее всего, не имел, но на суть данного мероприятия это не влияло.

Зал оказался битком набит людьми, одетыми в простую одежду рабочих, крестьян или обычных мещан из пригородов, но не все из них являлись таковыми. Часть из них, если не половина, не имели вообще никакого отношения ни к одним, ни к другим, ни к третьим.

Блазовский, облаченный в одежду обычного рабочего, с отвращением теребил в руках классическую кепку, Густав, сидевший рядом с ним, маскировался под столичного мещанина, а Вахтанг – под крестьянина.

Сам Казимир не испытывал сильного дискомфорта от одежды, как и Густав, а вот Вахтангу его костюм очень не нравился, очень… Но ничего, злее станет, а злость при совершении революции – это хорошее качество, оно не даст ему ни капли милосердия по отношению к врагам. Очень нужное качество для революционера.

– Товарищи! – продолжал оратор, – я говорю, товарищи, потому как всех сидящих здесь считаю своими товарищами, осталось совсем немного времени до совершения революции, и мы готовы к ней. Скоро цепи самодержавия рухнут, и над нами воссияет солнце свободы! Товарищи! Нам необходима атмосфера полной самоотдачи и готовности к революции! Держите себя в руках, копите злость, запоминайте все преступления царского режима, и да свершится высшая справедливость!

– Обязательно свершится, – вновь тихо прокомментировал Казимир, вызвав недовольный взгляд Густава, предпочитавшего молчать и делать, а не болтать языком.

Тем временем к трибуне подошёл очередной оратор и продолжил накручивать публику лозунгами на предмет необходимости немедленной революции. Это длилось ещё примерно с полчаса, пока собрание не подошло к своему логическому концу.

– Товарищи! Соблюдайте строжайшую конспирацию и готовьтесь выходить на улицы, чтобы сражаться за общую свободу и самоопределение любой нации империи. Готовьтесь!

– Наше собрание закончено, – объявил председатель собрания, – прошу всех покинуть зал, выходим не сразу, а по рядам.

– Пора! – сказал Густав, и они направились к выходу.

Выйдя из зала, они повернули направо и двинулись туда, куда, собственно, и должны были прийти после проведения собрания. Для того и собирали много народу, чтобы максимально отвлечь внимание на других, и в то же время быстро собрать весь актив в одном месте, без ненужного афиширования. Это организаторам удалось в полной мере.

Помещение, куда вошли активисты, в том числе и эта троица, оказалось намного теснее прежнего зала, но и актив из собравшихся образовался раз в пять меньше. Всего в нём состояло около пятидесяти человек, в данном секторе города. Собравшись в зале, косящие под рабочих, крестьян, студентов и мещан люди уставились на трёх человек местного президиума, собственно, и являвшихся их руководителями. И вот здесь разговоры пошли уже совсем, разительно другие. Прежние ораторы исчезли, а выступать взялись новые люди.

Вообще, сегодняшний сбор организовали из-за катастрофической нехватки времени на подготовку. Из центра поступил приказ резко форсировать события и вывести людей на улицы, попутно создав боевые группы и мобилизовав матросов на решительные действия. Такой план имелся у руководителей, и о котором все остальные могли только догадываться.

Все детали плана Казимир не знал, их собрали только для того, чтобы выдать устные задачи, как боевой тройке, и то из-за нехватки времени, иначе их бы получил только один из них, и совсем в другой обстановке. Включенный режим цейтнота вынуждал организаторов идти на откровенный риск, несмотря на засилье провокаторов. Однако, основные вопросы подготавливались годами, и все ждали часа икс, чтобы начать действовать по полной программе. И вот он, кажется, наступил.

– Итак, господа и товарищи, выступаем на днях, всем быть готовыми, никому не исчезать, всем пребывать на месте. Всем, кто работает под прикрытием, продолжать так же, кто нет, тому залечь на дно и ждать инструкций, – говорил благообразный старикашка, о котором никто в жизни и не подумал бы, что он принадлежит к тайной организации. – Все инструкции, господа, вы получите буквально накануне, а пока прошу достать из тайников оружие и боеприпасы, и предупредить о скором выступлении других членов ваших спящих ячеек. Они должны оказаться к тому готовы, и в то же время, ничего не знать. Выступление начнут рабочие Путиловского завода или любого другого, если информация о том просочится жандармам. Мы должны нанести удар империи в самое сердце, туда, откуда она его не ждёт. Однако, отдельные точечные удары возможны и раньше, в самых разных местах, но вы все действуете только по прямому указанию, и не более того.

В зале после этих слов возник лёгкий шум сдержанного обсуждения, но из всей сидящей рядом троицы не удержался сказать что-то вслух только Вахтанг.

– Эээ, что делается! Наконец-то! Я теперь смогу достать свой новый карабин, и подстрелю из него обязательно жандарма или полицейского, а лучше студента. Этого, как его, Дегтярёва.

Казимир, что сидел на соседнем стуле, только хмыкнул, а Густав и вовсе не обратил никакого внимания на его слова. Он больше делал, чем говорил, а вот картвел, наоборот.Это уже давно все знали, и никто не собирался поправлять Вахтанга. Собака брешет, караван идёт.

Старичок, отдав ещё несколько указаний, удалился с центра зала, уступив место другому. Новый человек, с весьма непримечательным лицом, светлыми, подстриженными ёжиком волосами и коренастой фигурой звался товарищем Вальдисом. Кто он такой и что конкретно курирует, знали немногие, Казимир не знал, его знал Густав, но ничего никому не рассказывал.

Товарищ Вальдис ничего не сказал, он остановился в проходе между рядами и стал внимательно оглядывать всех присутствующих, останавливая взгляд то на одном руководителе боевой тройки, то на другом и, подходя к ним, отдавал короткие записки. Каждый, кто получал их, вставал, вскрывал, прочитывал, и они тут же вспыхивали ярким огнём, за секунду превращаясь в серый пепел, который ещё через мгновение исчезал уже бесследно.

Из их тройки записку получил почему-то не Казимир, как старший, а Густав. Взяв её, он встал, вскрыл, прочитал, и она тут же рассыпалась прахом. Казимир ничего не стал спрашивать у Густава сразу, всё равно не скажет, а когда скажет, тогда они и начнут действовать. Возмущаться и ругаться он тоже не собирался, всё стало понятно, итак, теперь Густав настоящий руководитель их боевой группы, а не он.

Товарищ Вальдис довольно быстро обошёл весь зал и, оглядев всех ещё раз, тут же покинул его. Щёлкнул замок, закрывая за ним дверь. А на середину зала вышел очередной главарь.

На этот раз им оказался один из преподавателей академии, даже замдекана, по фамилии Фармазон, знали его только трое присутствующих студентов, остальные, скорее всего, если и знали, то как товарища Гоя. Сегодня прямо оказался день снятых масок, они слетали со всех в хронологическом порядке, и главное – быстро.

– Товарищи, в добавление к тем инструкциям, как устным, так и письменным, что вы получили, я уполномочен сказать, что никто из вас не сможет отделаться незнанием. Возможно, это лишние слова, но каждый, кто предаст, умрёт, а каждый, кто струсит, тоже умрёт, но немного позже. Все вы заключили договор с нами, и по положению военного времени вы все – государственные преступники, совершившие военную измену, за которую полагается только одно наказание – смертная казнь, и Павел обязательно её применит по приговору военно-полевого суда. Об этом знаю и я, и, тем не менее, я сознательно пошёл на это ради свободы и самоопределения иудейского народа. Я желаю, чтобы вы помнили о тех народах, которые вы представляете здесь, и освободили их от гнёта великославцев. Мы совершим государственный переворот и сместим Павла Пятого, поставив вместо него государственный совет, и превратим империю в республику, и за сим победим! – на последней фразе Фармазон вскинул вверх правый кулак и торжествующе оглядел немногочисленных слушателей.

Глаза его сверкали фанатичным огнём, характерный нос гордо утыкался во всякого, кто посмел бы ему противоречить, но таковых, к его огорчению, так и не нашлось. Все присутствующие разделяли его взгляды, либо получали за свои услуги большие деньги, и поэтому их не интересовали никакие высокие слова о свободе, равенстве и братстве. Для большинства из них все эти слова не имели никакого значения, являясь пустым звуком.

– Я вижу, что все понимают, что с корабля не сбежать, а потому напутствую вас: мы должны победить, и мы победим! Восстания пройдут по всей стране, и главное состоится именно здесь. Вы солдаты новой эры, и она скоро наступит!

Больше сказать ему оказалось нечего, и он дал отмашку всем уходить. Время на то, чтобы два первых лидера успели скрыться прошло, и Фармазон покинул место собрания вместе со всеми. Зал опустел буквально за десять секунд, каждый из находившихся в нём спешил, как можно быстрее, удалиться от здания, чтобы заняться выполнением тех инструкций, которые получил. Само собрание длилось от силы двадцать минут, если не меньше, несмотря на кажущуюся затянутость.

– Какое наше задание? – спросил Казимир, когда они ушли на приличное расстояние от здания и стали искать извозчика.

– Приедем, расскажу.

– Ладно.

Поймав извозчика, они доехали до пригорода, где сейчас жили и, поднявшись к себе в комнату, стали ожидать, когда Густав соизволит им всё прояснить. Однако он не спешил, выдавая приказы.

– Казимир, езжай к Когану, скажи, чтобы завтра был готов пойти с нами на задание, на какое, не говори, пусть сам гадает. А ты, Вахтанг, езжай к Феликсу, пусть тоже собирается, скажешь – пойдём грабить банк. Обо всём я сообщу завтра утром, а пока не время.

Блазовский пожал плечами и, развернувшись, поехал на встречу с Коганом, а Вахтанг, порывавшейся было что-то спросить, решил этого не делать и направился вслед за Казимиром оповещать Феликса. Вернулись они к вечеру, выполнив свою часть задания. Густав за это время съездил в тайник и, достав оттуда оружие, сейчас тщательно очищал его от густой смазки, приводя в боевое состояние.

– Ложимся спать пораньше, нас ждёт тяжёлый день, завтра всё и скажу.

Не став с ним спорить, каждый почистил своё оружие, и они легли спать. Утром Густав объявил.

– Восстание сегодня начинается в десять утра. Наша задача – захватить академию, хотя бы на пару часов, и навести там максимальную неразбериху. С нами совместно станут работать ещё две пятёрки, с которыми мы встретимся возле главного входа, а дальше начнём действовать. Нам должны ещё помочь, если получится, но в целом, трёх пятёрок вполне хватит.

– А зачем нам вообще нападать на академию, ведь там есть наши люди, гораздо проще поднять бунт и вывести студентов на улицы города? – спросил Казимир.

– Академию на восстание не поднимешь, в ней сильны антианархические настроения, да и все учёбой заняты, а не политикой, у всех есть перспективы и прочее, все пришли не просто так, поэтому и не станут никого из неё выводить на восстание, а чтобы они не мешались, мы и примем меры.

– Ясно, я так и подумал.

– О! Я поймаю графиню Васильеву, с удовольствием задеру на ней юбку и запущу в неё своё семя! – с вожделением отреагировал на это Вахтанг. Судя по его встопорщенным штанам, он давно желал графиню, и известие о нападении только добавило ему жару. Но, неожиданно для него, и даже для Казимира, на это жёстко отреагировал Густав.

– Сначала я, а потом ты, понял, черноголовый⁈ Иначе я тебя сам изнасилую и не по одному разу, а потом отрежу твою голову и надругаюсь над ней. Она графиня, и всякое мурло, вроде тебя, должно становиться в конец очереди, чтобы насладиться ей.

– Да я…! – вскинулся было Вахтанг, но на него уже смотрело чёрное дуло маузера, который выхватил Густав, и он остыл.

Вахтанг боялся Густава, тот имел менталитет северного человека и не давал никогда волю эмоциям, и если он решил кого-то убить, то делал это быстро, без суеты и позёрства. То ли дело картвелы, тем обязательно надобно поглумиться, насладиться отчаяньем и беспомощностью жертвы, а уж потом её прикончить. А свею всё это неведомо, он и сожрать готов человеческую плоть, если в этом толк будет. Потому Вахтанг его и боялся.

Блазовский некоторое время переводил взгляд с одного на другого, потом пожал плечами и прокомментировал спор своей тройки, или уже не совсем своей.

– Я-то какой в очереди?

– После меня, – буркнул Густав.

– Вахтанг, ну извини, тебе уже немножко потасканная графиня достанется, но всё же достанется, так что, ты не отчаивайся. Ты парень любвеобильный, не по одному разу в неё войдёшь, но уже после нас.