Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 340 страниц)

Я снова посмотрел на заглавие. Автор тот же. Название то же. А текст – другой. Почти другой. Пришлось читать дальше. Теперь книга занимала меня всерьёз. Хотелось найти место, которое я помнил наверняка. Через несколько страниц такое место нашлось – и опять оказалось немного иным. Один знакомый абзац стоял почти там, где я ожидал, затем следовали две страницы, которых в памяти не было. В какой-то момент я перестал слышать разговор у камина. Перевернул ещё страницу, затем следующую.

– Благодарю за вечер, Илларион Петрович. Нам с Анфисой пора.

Я поднял голову. Парамон Ильич уже стоял. Анфиса оторвалась от книги и посмотрела на отца.

– Уже? – спросила она.

Анфиса закрыла том. Илларион Петрович держал в руках другую книгу. Он раскрыл её ближе к середине, показал Анфисе нужное место и назвал год издания. Она посмотрела на корешок. Князь положил книгу отдельно от остальных. Парамон Ильич уже ждал дочь. Я посмотрел на свою страницу. Разобраться с книгой сегодня явно не получится. Зелёный том пришлось закрыть.

Началось общее прощание. Анфиса подошла к отцу, княгиня присоединилась к ним. Илларион Петрович проводил гостей к двери. Уже возле выхода я вспомнил о перчатках. Они остались на кресле. Пришлось вернуться. Я взял перчатки и выпрямился. Увидел Сергея Петровича. Князь направился к двери, и до передней мы дошли вместе.

Слуга помог мне одеться и подал шляпу. Перчатки я натянул уже у двери. После двух походов за ними хотелось убедиться, что на этот раз они отправятся домой вместе со мной. Сергей Петрович вышел следом.

На крыльце пахло мокрым деревом и лошадьми. Доски под ногами блестели от сырости. У подъезда ждала карета Хлудова. За стеклом виднелся Парамон Ильич. Он заметил меня, помахал рукой, потом перевёл взгляд на Сергея Петровича.

Я уже шагнул к лестнице.

– Алексей Николаевич.

Я обернулся.

Сергей Петрович стоял у двери.

– Оставьте Иллариона в покое, – сказал он.

– Простите? – произнёс я.

– Вы прекрасно меня слышали. Оставьте моего брата в покое и держитесь подальше от нашей семьи.

Несколько секунд я смотрел на князя.

– Сергей Петрович, вы о чём?

– Перестаньте!

Князь сошёл с верхней ступени. На его щеках проступили красные пятна. Сергей Петрович шумно втянул воздух через нос.

– Не смейте делать вид, будто не понимаете, – сказал он.

– Я и не делаю. Я действительно не понимаю.

– Довольно! Если вы рассчитываете на деньги Неретинских, забудьте об этом. Ни от Иллариона, ни от меня вы не получите ни рубля.

– Какие деньги? – спросил я.

– Не испытывайте моё терпение.

– Я никогда не просил у вас денег.

– Пока.

Сергей Петрович отступил к двери.

– Оставьте моего брата в покое, – сказал он. – Я больше повторять не стану. Я вас предупредил.

Князь развернулся и ушёл в дом; дверь захлопнулась. У подъезда постукивала подковами лошадь, она фыркнула и звякнула сбруей. Кучер Хлудова обернулся с козел – в его глазах отразился свет фонаря. Я озадаченно хмыкнул и спустился по ступеням.

Слуга склонился и открыл дверцу кареты. Парамон Ильич подвинулся, освобождая мне место. Напротив него сидела Анфиса. Я пригнул голову, забрался внутрь и снял шляпу. Кучер тронул лошадей. Карета качнулась и покатила от дома.

Парамон Ильич посмотрел на меня.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – ответил я.

Хлудов прищурился.

– Алексей Николаевич, у вас лицо очень удивлённое. Я бы даже сказал: ошарашенное.

– Поговорил с Сергеем Петровичем.

– О чём?

Я посмотрел в окно, повторил:

– О чём? Я и сам толком не понял.

Глава 6

В спальне горела одна свеча. Я поставил её на стол, снял сюртук и повесил его на спинку стула. Перчатки положил рядом. Сегодня они доставили мне больше хлопот, чем обычно полагается двум кускам кожи. Я расстегнул ворот рубашки и сел на край кровати.

«Если вы рассчитываете на деньги Неретинских, забудьте об этом». Сергей Петрович произнёс эту фразу очень уверенно. Я опять задумался. Может, со стороны действительно виднее? Я подошёл к столу и налил воды.

Месяц назад я приехал в этот город с чужим именем. Получил чужой дом и типографию, которую собирался при первой возможности продать. В первый вечер Хлудов положил передо мной заёмное письмо на тысячу восемьсот рублей. Потом появились Климов, Рогов и Егор. Первый заказ. Второй. Теперь заказчики уже сами находили дорогу в типографию.

Я выпил воду. Типография работала. До богатства было далеко. До тысячи восьмисот рублей – ещё дальше. Зато утром за стеной начинали стучать кассы. Месяц назад о типографии я знал главным образом из завещания. Теперь у неё были заказы, рабочие и дела на завтра. С попрошайкой это сочеталось плохо. Я снова сел на кровать.

С другой стороны, Сергей Петрович видел меня рядом с Илларионом. Я бывал у князя, принимал его у себя, сегодня сидел за его столом. Прибавить к этому долги Ветрова – и знакомство действительно могло выглядеть иначе, чем видел его я. Но откуда Сергей вообще знал, на что я рассчитываю? Если, конечно, он действительно знал.

Я поднялся, отодвинул покрывало и опять остановился. От мыслей о словах Сергея Петровича я перешёл к деньгам Хлудова. Ещё совсем недавно его предложение казалось мне вполне нормальной сделкой. Долг существовал. Парамон Ильич хотел удачно выдать дочь замуж. Мне хотелось сохранить дом и типографию. Если Анфиса сама выбирает подходящего жениха и выходит за него по своей воле, Хлудов возвращает долговые бумаги.

В прежней жизни я бы посмотрел на такую договорённость без особых сомнений. Интересы сторон понятны, условия тоже. Каждый получает то, ради чего согласился. Я лёг и подтянул одеяло. Ещё месяц назад это мне казалось нормальным. Я перевернулся на другой бок.

Сабуров за последний месяц успел дважды втянуть меня в историю с дворянской честью. Сначала я едва понял, почему люди собираются стреляться. Потом потратил несколько дней на то, чтобы двое взрослых мужчин договорились о смысле одного слова и разошлись без дырок в организме.

После знакомства с Сабуровым при словах «дворянская честь» мне полагалось прежде всего проверять, заряжены ли пистолеты. Вместо этого я лежал в темноте и думал о собственной сделке с Хлудовым. Похоже, поручик всё-таки оказался заразен.

Я сел. Свеча почти догорела. Воск стекал по краю и собирался у основания подсвечника. На стуле висела одежда, у кровати стояли сапоги, на столе лежали многострадальные перчатки. Покров.

До первого октября оставалось восемь дней. Я машинально прикинул, сколько встреч можно устроить за это время, и остановился. Зачем их устраивать? Сегодня в библиотеке Анфиса с Илларионом прекрасно разговаривали без моей помощи. Выходило даже лучше, чем я рассчитывал.

Вот только радоваться тысяче восьмистам рублей почему-то стало труднее. Похоже, идеи Сабурова и в самом деле оказались заразны. Восемь дней оставались. А что именно собирался за эти восемь дней сделать, теперь я понимал гораздо хуже. Я задул свечу. О новых планах я подумаю утром.

* * *

Утром я решил съездить к Лапшину. Решение пришло за завтраком и оказалось настолько простым, что я отложил ложку. Фёдор Иванович разбирал наследство Михаила, видел бумаги Хлудова и лучше меня знал, что можно сделать с заложенным имуществом. Тысячи восьмисот рублей у меня не было. За неделю типография их не заработает. Зато были дом, двор и сама типография. Не хватало денег – значит, надо было искать не деньги, а кредитора.

После завтрака я оделся и вышел на улицу. Извозчика поймал у перекрёстка и назвал адрес Лапшина. Утро было прохладным. Лавки уже открывались, дворники подметали улицу, от булочной несли корзины. На следующем перекрёстке движение встало из-за телеги. Возница тянул лошадь за узду, та упиралась и понемногу разворачивала телегу поперёк проезда.

Пока разбирались с лошадью, я ещё раз прикинул схему. Новый кредитор даёт тысячу восемьсот. Хлудов получает свои деньги. Его закладная погашается. У меня остаётся тот же долг, только без необходимости выплатить его к Покрову. На этом простая часть заканчивалась. Имущество уже было заложено Хлудову. С этим и надо было разбираться.

У дома Лапшина я расплатился и поднялся на крыльцо. В передней меня узнали. Служитель принял шляпу и верхнюю одежду.

– Фёдор Иванович дома? – спросил я.

– Дома-с. Доложу.

Он ушёл и скоро вернулся.

– Просят.

Я прошёл в кабинет.

Фёдор Иванович сидел за столом над бумагами. При моём появлении он отложил перо и поднялся.

– Алексей Николаевич. Доброе утро.

– Доброе утро, Фёдор Иванович. Простите, что без предупреждения.

– Ничего. Садитесь.

Я сел напротив стола. Лапшин отодвинул бумаги, освобождая место перед собой.

– Что у вас?

– Нужен совет. По долгу Хлудову.

Фёдор Иванович отложил лежавший перед ним лист.

– Слушаю.

– Я хочу погасить долг к Покрову. Тысячи восьмисот у меня нет и за оставшиеся дни не появится. Но есть имущество, которым этот долг обеспечен. Я подумал: если занять ту же сумму у другого кредитора, Хлудов получит свои деньги, его закладную можно будет погасить, а новый долг я смогу выплачивать постепенно.

Лапшин слушал.

– Только здесь получается замкнутый круг, – сказал я. – Чтобы снять закладную Хлудова, мне нужны деньги. А занять эти деньги я хочу под имущество, которое всё ещё заложено Хлудову.

Фёдор Иванович провёл ладонью по столу.

– Так, – сказал он.

– Вот за этим я и приехал. Скажите, существует законный способ заменить долг Хлудову другим – на более долгий срок, под то же имущество?

Фёдор Иванович сказал:

– Сначала посмотрим, что именно Михаил Андреевич заложил Парамону Ильичу.

Он поднялся и подошёл к шкафу. Папки стояли на нижней полке тесным рядом. Лапшин вынул одну, вернулся к столу и развязал тесёмки. Я придвинул кресло к столу.

Фёдор Иванович перебрал бумаги, нашёл закладную и положил перед собой. Следом появилась опись имущества. Он провёл пальцем по строкам, перевернул лист и сверился с продолжением.

Я ждал. Бумаги меня за последний месяц уже не пугали. Они обладали другим неприятным свойством: каждый лист обычно доказывал, что простое дело требует ещё трёх листов.

Лапшин положил закладную поверх описи.

– Тысяча восемьсот рублей серебром, – сообщил он. – Шесть процентов. Срок платежа – первое августа.

– Всё так.

Он поднял глаза.

– Вы сказали: к Покрову?

– Хлудов согласился подождать до Покрова.

– Устно?

– Да.

Лапшин снова посмотрел в бумаги и перечислил:

– Дом, строения, имущество типографии. Всё это находится под закладной Хлудова.

– Значит, задача та же, – сказал я. – Получить под это имущество новый заём и этими деньгами погасить старый.

Фёдор Иванович сложил листы один на другой.

– Сама мысль понятна, – произнёс он. – Сложность в порядке действий.

– Фёдор Иванович, вот его я и хочу понять.

Лапшин постучал пальцем по закладной.

– Пока эта бумага действует, имущество уже служит обеспечением долга Парамону Ильичу. Новый заимодавец должен согласиться дать вам деньги до того, как право Хлудова прекратится.

– Значит, нужен порядок, при котором одно оформляется вслед за другим. Такой порядок существует?

Лапшин посмотрел на меня.

– Существует.

Я откинулся на спинку кресла.

Вот это уже было полезнее всех моих утренних рассуждений.

– Тогда остальное – вопрос условий?

– Не только.

Фёдор Иванович снова взял опись.

– Для начала надо понять, – сказал он, – какое именно имущество может служить обеспечением нового займа и на какую сумму его примут.

– Хлудов когда-то дал под него тысячу восемьсот рублей, – напомнил я.

– Хлудов – частный кредитор. Он сам решал, какой риск готов принять.

– А новый кредитор будет считать иначе?

– Возможно.

Я посмотрел на опись, спросил:

– Стоимость имущества вы знаете?

– По этим бумагам – нет. Здесь указан состав.

– Значит, придётся оценивать?

– Придётся.

Лапшин снова перелистал бумаги.

– И ещё одно, – сказал он. – Алексей Николаевич, я бы не советовал вам сейчас искать частного заимодавца.

– Почему?

– Времени мало. За несколько дней вам придётся найти человека с нужной суммой, убедить его в достаточности залога и договориться об условиях. При действующей закладной Хлудова это только усложнит дело.

– Но вы сказали, что способ есть, – сказал я.

– Есть.

– И с более долгим сроком?

– Да.

Я наклонился к столу, спросил:

– Тогда о каком кредиторе речь?

Фёдор Иванович собрал бумаги в одну стопку.

– Вот это уже следующий вопрос.

– Слушаю.

– Получить ссуду под недвижимое имущество можно, – заявил он.

– Каким образом?

Лапшин взял перо.

– Сейчас объясню.

Фёдор Иванович придвинул к себе чистый лист.

– Есть Государственный заёмный банк. Он выдаёт ссуды под залог недвижимых имений. Срок там продолжительный, долг погашается постепенно. Для вас это решает главную трудность: если ссуду разрешат в нужном размере, Хлудов получит свои деньги, а вы останетесь должны уже банку.

Он раскрыл опись и сообщил:

– Только порядок там иной. Парамон Ильич распоряжался собственными деньгами и сам решал, устраивает его залог или нет. Банку потребуются документы на владение, официальная оценка и прошение. Имущество оценят, после чего определят, какую сумму под него можно выдать.

Я перевёл взгляд на закладную.

– То, что Хлудов дал под него тысячу восемьсот, значения не имеет?

– Имеет для ваших отношений с Хлудовым, – сказал Лапшин. – Для банка – нет. Он будет руководствоваться своей оценкой.

– Тогда надо узнать, сколько стоит владение, – сказал я.

– С этого и начнём.

Лапшин взял перо.

– Часть документов проходила через наследственное дело Михаила Андреевича и осталась у меня. Остальные бумаги надо поискать у вас. Понадобится подтвердить право на недвижимость, сверить описи, приложить сведения о закладной. Затем проводится осмотр владения и составляется оценка.

Я посмотрел на опись.

– Типография тоже пойдёт в залог?

– Здесь надо разбираться, – сказал Лапшин. – Дом и строения – недвижимость. В описи есть и имущество типографии. Что именно примут в расчёт при оценке, заранее утверждать не стану.

Фёдор Иванович записал несколько строк.

– Когда оценка будет готова, станет понятно, какую ссуду допускает стоимость залога. Всей оценочной суммы вам, разумеется, не выдадут. Банк ссужает лишь установленную часть. Если её хватит на тысячу восемьсот, подадим прошение с необходимыми документами. После разрешения ссуды можно будет рассчитаться с Парамоном Ильичом и погасить его закладную.

– А деньги, полагаю, в конце.

– Разумеется.

Перо снова заскрипело по бумаге. Список рос.

– До Покрова успеть можно? – спросил я.

Лапшин положил перо.

– Попытаться можно, – ответил он. – Рассчитывать на это я бы вам не советовал. Времени осталось слишком мало. Даже если сегодня собрать все бумаги и завтра провести осмотр, потребуется оформить оценку, подготовить прошение и передать дело на рассмотрение. А дальше скорость уже будет зависеть не от нас.

– Что мне искать дома?

Фёдор Иванович повернул лист и начал перечислять документы. Я слушал, иногда заглядывая в опись, лежавшую перед ним. Часть названий была знакома, остальные предстояло искать в папках Михаила Андреевича.

Лапшин закончил перечень и подал его мне.

– Найдёте – пришлите сразу. Я просмотрю то, что осталось у меня, и сегодня поговорю об осмотре. Если бумаги окажутся в порядке, попробую устроить его на завтра.

Я сложил лист вдвое.

– Завтра – это быстро.

– Сейчас нам дорог каждый день, – сказал Фёдор Иванович. – Но большего от меня не ждите. Я могу попросить, чтобы начало дела не откладывали. Оценивать имущество будут без меня, и какую сумму вам разрешат, заранее никто не скажет.

– Пусть оценивают.

Лапшин открыл папку Михаила Андреевича и стал разбирать бумаги. Несколько листов он отложил отдельно, закладную оставил перед собой.

Я посмотрел на неё.

– Парамону Ильичу сейчас говорить?

– Пока незачем, – ответил Лапшин. – Его право сохраняется. Для осмотра и оценки его согласия не требуется. Если банк разрешит ссуду, тогда и будете с ним рассчитываться.

Я убрал перечень во внутренний карман.

– Значит, пока его не тревожу.

Лапшин перелистнул очередную бумагу, нашёл нужное место и потянулся за пером.

Я поднялся.

– Благодарю вас, Фёдор Иванович.

– Поблагодарите, когда получите деньги.

– До них, судя по всему, ещё несколько листов.

Лапшин улыбнулся. Мы попрощались. В передней служитель помог мне одеться. Я уже взял шляпу, когда из кабинета послышался голос Лапшина. Фёдор Иванович позвал служителя и велел отнести записку.

Я вышел на улицу. Свободный извозчик нашёлся у перекрёстка. Я сел, назвал адрес и достал из кармана сложенный лист. Лапшин исписал почти всю страницу. До Покрова оставалось восемь дней.

Я постучал по передку и сказал:

– Побыстрее, любезный.

* * *

От Лапшина я поехал домой. В кабинете разложил на столе перечень и принялся за бумаги Михаила Андреевича. После получения наследства я уже знал, в каких папках искать документы на владение, поэтому начало пошло быстро. Потом пришлось читать внимательнее. Один лист ссылался на другой, второй отправлял к описи, в описи обнаруживалось название, которое требовало ещё одной бумаги.

Через два часа я окончательно убедился, что недвижимость обладает редким свойством размножаться на бумаге. Сам дом занимал во дворе вполне определённое место. На столе ему требовалось заметно больше пространства.

Я сверил найденное с перечнем Лапшина. Несколько документов оставались у него после наследственного дела; остальные удалось собрать. Закладную Хлудова я положил отдельно. После обеда снова нанял извозчика и отвёз бумаги Фёдору Ивановичу.

Задерживаться у него не пришлось. Лапшин просмотрел принесённое, отложил несколько листов к своим бумагам, остальные вернул мне. Через четверть часа я уже спускался с его крыльца.

* * *

Утром принесли записку от Лапшина. Я прочёл её за завтраком. Люди, которым надлежало провести местный осмотр владения, должны были приехать сегодня до полудня. Фёдор Иванович просил приготовить оставшиеся бумаги и обеспечить доступ во все строения. Вчера он довольно обстоятельно перечислял причины, по которым казённое дело движется медленно. Сегодня выяснилось, что сам Фёдор Иванович к числу этих причин не относится. Я убрал записку в карман и перенёс бумаги в контору.

Около одиннадцати у ворот остановился экипаж. Во двор вошли двое господ в форменных сюртуках. Старший держал под мышкой папку, его спутник нёс несколько сложенных листов. Следом вошёл служитель. Они представились. Фамилии я запомнил, должности – хуже. Я пригласил их в контору.

Старший сел за стол, раскрыл папку и попросил бумаги. Первый документ он читал долго: проверил имя, дату, просмотрел оборот и передал спутнику. Тот сверился со своими листами и сделал запись. Следующий документ проделал тот же путь. Через некоторое время мне стало понятно, зачем их приехало двое. Один удостоверялся, что бумага существует. Второй удостоверялся, что первый удостоверился правильно. Порядок внушал уважение.

На третьем документе старший задержался дольше, внимательно осмотрел печать и передал лист спутнику. Тот снова взялся за свои записи. С бумагами они провозились около получаса. Затем старший закрыл папку и поднялся.

– Покажите владение, – сказал он.

Начали с дома. На нижнем этаже они переходили из комнаты в комнату, осматривали стены, окна, двери и печи. Старший шёл впереди, второй записывал. Изредка меня просили назвать назначение помещения или открыть окно. Разговоров они избегали с заметным успехом.

В одной из комнат старший задержался у печи. Провёл пальцами по кладке, осмотрел дверцу, поднял голову к потолку.

– Дальше, – обронил он.

Мы пошли дальше. Я прожил в этом доме больше месяца и всё это время пользовался печами исключительно для обеспечения тепла. Сегодня у них обнаружилось ещё одно назначение: они помогали мне занять тысячу восемьсот рублей.

Наверху чиновники занялись тем же. Старший осматривал комнаты, его спутник вносил записи в свои листы. В спальне попросили открыть окно. Я открыл створку. Старший осмотрел раму и кивнул, после чего его спутник снова взялся за карандаш.

Из дома вышли во двор. Здесь они двигались медленнее. Сверялись с бумагами, переходили от одного строения к другому, несколько раз возвращались к плану владения. Старший останавливался посреди двора, оглядывал фасад и хозяйственные постройки. Второй ждал, пока тот закончит, и записывал.

У ворот старший задержался. Осмотрел обе створки, взялся за одну, несколько раз открыл и закрыл её. Потом отступил на два шага. Его спутник сделал пометку. Я стоял рядом. Ворота выдерживали казённый интерес достойно.

Дальше осматривали дворовые строения. Я отвечал на вопросы и постепенно перестал пытаться угадать, довольны чиновники увиденным или собираются признать моё владение достойным разве что ещё одного осмотра. По лицам понять это было невозможно. Хорошее окно и требовавшая ремонта дверь удостаивались одинаково серьёзного внимания.

Дошли до типографии. Я открыл дверь и пропустил их вперёд. В мастерской работали. Старший прошёл вдоль стены, осмотрел окна и печь. Его спутник записывал. В нескольких шагах от нас работал пресс. Он скрипнул, Рогов отвёл рычаг, снял лист. Чиновники перешли к следующему окну.

Я посмотрел на пресс, потом на Рогова. За последний месяц я привык считать эту машину едва ли не самой дорогой вещью в типографии. Для сегодняшнего дела гораздо больше значения имела стена, возле которой она стояла.

Мы прошли дальше. Чиновники осмотрели помещения типографии и вышли во двор. Последнее строение задержало их надолго. Старший несколько раз сверился с планом, обошёл его снаружи и вернулся к своему спутнику. Они тихо переговорили над бумагами, после чего мы направились обратно в контору.

Там они разложили свои листы и занялись записями. Старший просматривал сделанные во время обхода пометки и называл сведения, которые следовало перенести. Его спутник записывал. Дважды понадобились мои документы на владение.

Я сидел у другого края стола. Из мастерской доносился скрип пресса. На столе у чиновников прибавлялись исписанные листы. Деньги в Российской империи, судя по всему, добывали из бумаги. Для тысячи восьмисот рублей моей пока требовалось довольно много.

Старший перечитал написанное и подписал один из листов. Его спутник закончил со своим. Бумаги легли в папку.

– Когда станет известна сумма оценки? – спросил я.

Старший посмотрел на меня.

– Сегодня произведён местный осмотр, – ответил он. – Теперь надлежит составить оценку и представить бумаги на рассмотрение. Размер ссуды будет определён после этого.

– До Покрова успеют?

Он завязал тесёмки на папке.

– Обещать вам этого никто не может.

Мы вышли во двор. У ворот чиновники остановились, раскланялись и сели в экипаж. Я проводил их взглядом до поворота улицы и вернулся в контору. На столе остались мои бумаги. Я сложил их в папку. Сверху легла закладная Хлудова. До Покрова оставалось семь дней. Я убрал папку в стол и занялся делами типографии.

* * *

После ужина я поднялся в кабинет, зажёг свечу и достал из ящика тетради Алексея Ветрова. Рядом положил листы с прежними пометками. В прошлый раз я остановился на последних месяцах его американского предприятия. Денег у него почти не осталось, долги росли, а надежды поправить дело становились всё скромнее. Алексей ещё пытался что-то считать, с кем-то договариваться, откладывал одни платежи ради других. Ничего нового в этом не было. Так обычно и бывает с предприятием, которое уже фактически мертво, но владелец по инерции продолжает вести его бухгалтерию.

Я открыл тетрадь на заложенной странице. Несколько следующих записей мало что меняли. Снова расходы, долги, попытки получить деньги. Потом среди привычных цифр появилась сумма, которой раньше не было. Деньги прислал Михаил Андреевич. Я придвинул свечу и перечитал запись. Само письмо Алексей не переписал, но содержание письма я помнил. Я перелистнул страницу. Здесь Алексей снова считал. Только расчёты стали другими. Исчезли попытки выкроить ещё несколько дней для предприятия. Появились расходы, которых раньше не было. Я прочёл дальше.

Через несколько записей сомнений уже не оставалось: он собирался уезжать. Значит, вот так это и произошло. Не разорившийся предприниматель наскрёб последнее и отправился домой. Михаил Андреевич прислал племяннику деньги, и только после этого у того появилась возможность собраться в Россию. Я вернулся к первой записи и ещё раз посмотрел на сумму.

Алексей принял помощь не без удовольствия и не без стыда. Радость от письма дяди соседствовала с несколькими довольно неприятными замечаниями о самом себе. Потом чувства заканчивались и снова начинались цифры. Это мне было понятнее. Стыдиться чужих денег можно долго. Тратить их всё равно приходится.

Я продолжил читать. Записи стали короче. Теперь в них появлялись приготовления к отъезду, расходы, необходимые перед дорогой дела. Америка постепенно сокращалась до того, что ещё следовало закончить, оплатить или оставить.

Заодно стало понятно другое. После краха предприятия у Алексея не обнаружилось ни нового дела, ради которого стоило оставаться, ни денег, на которые можно было начать сначала. Он уезжал не потому, что закончил американскую жизнь удачно. Заканчивать там было уже почти нечего. Я сделал пометку на отдельном листе и перевернул страницу.

Дальше моё внимание привлекла фраза, которую раньше я, возможно, пропустил бы. Алексей жаловался на сердцебиение. Ничего особенного он из этого не делал. Записал, что после ходьбы пришлось остановиться и посидеть, потом перешёл к следующему делу. Через несколько страниц появилась слабость. Ещё дальше – одышка и дурнота. Я вернулся назад.

Первое упоминание. Потом второе. Потом ещё одно. Я выписал их на отдельный лист и поставил рядом даты. Посмотрел на список. Медицинское образование от этого у меня не появилось. Я положил два пальца на запястье и несколько секунд считал удары. Пульс был спокойным. По крайней мере, сейчас. Этого тоже было недостаточно для получения медицинского образования. Я продолжил читать.

Алексей не считал себя серьёзно больным – во всяком случае, дневник такого вывода не давал. Он записывал недомогания рядом с расходами и дорожными хлопотами, иногда одной строкой, и занимался следующим делом. Но записи повторялись. Я отметил ещё две.

После моего появления это тело подобных неприятностей мне не устраивало. Я уже успел достаточно походить по городу, провести несколько тяжёлых дней, понервничать, недоспать и даже поучаствовать в дуэли. Сердце со всем этим справлялось. А у прежнего владельца за океаном явно были проблемы.

Я отложил карандаш. Когда я очнулся в карете, Алексей Ветров уже исчез. Почему – это я не знал до сих пор. Первое время сама постановка вопроса казалась почти бессмысленной: человек был здесь, потом появился я. Найти между этими двумя событиями медицинское заключение было негде.

Теперь хотя бы появилась возможность, не требовавшая вмешательства высших сил. Возможность – не ответ. Четыре слова в дневнике не давали права объявлять человека умершим от остановки сердца. Зато предположение, что он умер своей смертью, больше не приходилось строить на пустом месте.

Я перелистнул оставшиеся страницы. Записи становились всё короче. Американское предприятие исчезло из них окончательно. Остались сборы, расходы, дорога и редкие замечания о самочувствии. Я читал медленно, сверяя даты с прежними пометками.

К концу тетради стало ясно ещё одно. Возвращаться в Америку Алексею было практически не за чем. Предприятие погибло. Денег на новую попытку не осталось. То, что ещё связывало его с прежней жизнью, он перед отъездом либо заканчивал, либо оставлял. Я некоторое время смотрел на последнюю страницу.

Америка долго оставалась для меня запасной дверью. Не самой удобной и не особенно привлекательной, но всё-таки дверью. Там Алексей прожил несколько лет. Там могли сохраниться знакомые, связи, какое-то дело, о котором я пока не знал. Дневник эту дверь не запирал. За ней просто ничего полезного не обнаружилось.

Я закрыл тетрадь и просмотрел сделанные за вечер пометки. Михаил прислал деньги. После этого Алексей начал готовиться к возвращению. В дороге и ещё до неё повторялись жалобы на сердце, слабость и одышку. Американское дело к тому времени закончилось крахом. Для одного вечера фактов набралось достаточно.

Я сложил листы, перевязал тетради и убрал их в ящик. Свеча заметно оплыла. Я погасил её и поднялся в спальню. Разделся, лёг и натянул одеяло. Несколько минут ещё думал о дневнике. Не о Михаиле Андреевиче и не об Америке – о коротких записях на полях обычных дел: сердцебиение, слабость, одышка – ответа они не давали. Но теперь у смерти Алексея Ветрова хотя бы могло быть самое обычное объяснение.