Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 340 страниц)

Глава 5

В среду в типографию я пришёл после обычного времени завтрака. Вчера мы разошлись поздно, а утром я проспал дольше, чем собирался. На столе лежали вчерашние оттиски. Перед моим отъездом с Сабуровым была только проба. Я взял верхний лист. Исправления внесли. Второй повторял первый.

Климов доложил о вчерашнем. После моего отъезда заказчик просил увеличить число экземпляров. Яков Осипович проверил запас бумаги и оставшуюся работу. Добавочный тираж укладывался в прежний срок, форму сохранили собранной. До утра дождалась цена. Приятно было обнаружить, что хозяин типографии требуется хотя бы для денег.

Первый тираж включал набор, пробу и исправления. Всё это уже было сделано. Новые экземпляры требовали бумаги, краски и времени у пресса. Я посчитал добавок дешевле первоначального тиража, оставив типографии её заработок, и назвал сумму. Климов записал её рядом с новым количеством.

Я спросил, что ещё ждало моего возвращения. Больше – ничего. С производством он разобрался сам. Просьба заказчика упёрлась только в цену. Я посмотрел на записанную сумму. Климов мог определить, сколько дополнительных экземпляров мастерская возьмёт без ущерба сроку. Мог сохранить форму, рассчитать бумагу и поставить работу в очередь. А затем весь этот готовый ответ должен был лежать до утра ради того, чтобы я назвал число. Получалось глупо.

– А вы сколько бы взяли? – спросил я.

Яков Осипович посмотрел на запись. Сначала назвал бумагу и дополнительное время у пресса, затем прибавил цену работы. Получилось близко к моей сумме. Разница была слишком мала, чтобы ради неё каждую такую просьбу оставлять до возвращения хозяина. Я спросил, что изменится, если заказчик в следующий раз попросит прибавить экземпляров при ещё собранной форме.

Климов перечислил границы. Пока хватает бумаги и добавок помещается в обещанный срок, работа остаётся прежней. Разобрали форму – понадобится новый набор. Кончается нужная бумага – придётся менять материал либо ждать закупки. Дополнительная печать задевает следующий заказ – меняется срок.

Я предложил для обычной допечатки считать цену по тому же порядку, которым мы воспользовались сейчас. Готовый набор второй раз в цену не входит; бумага, печать и работа учитываются заново. Пока форма собрана, материал тот же и обещанный срок сохраняется, Климов может сам принять увеличение и назвать цену.

Яков Осипович уточнил количество. Десять лишних экземпляров и новый тираж вдвое больше первоначального только на словах назывались одинаково – «прибавить». Мы определили предел для такой допечатки. Всё, что требовало нового набора, другой бумаги или меняло срок, возвращалось ко мне. Климов записал это рядом с расчётом.

За несколько недель он уже много раз останавливал мои обещания вопросом о том, можно ли обещанное напечатать. Теперь часть разговора с заказчиком переходила к нему – там, где ответ заранее определяла работа мастерской. Следующая просьба прибавить несколько экземпляров могла обойтись без розысков владельца типографии. Мне это нравилось значительно больше самой возможности назначать цену.

Я спросил ещё об одном: что делать, если вместе с количеством заказчик захочет поправить текст. Здесь Климов оставил прежний порядок. Правка могла потребовать нового набора, а вместе с ним изменить и срок, и цену. Такой заказ возвращался ко мне. С этим я согласился. Дополнительные экземпляры Климов теперь мог продавать самостоятельно; дополнительное вдохновение заказчика по-прежнему доставалось мне.

Я снова посмотрел на вчерашние оттиски. Пока я ездил за город следить, чтобы два офицера не убили друг друга из-за второго куплета, здесь исправили пробу, продолжили заказ и разобрались с новым количеством. Утром мне досталась одна цена. С таким объёмом собственной незаменимости я был готов примириться. Оставалась задача, которую Климову передать было трудно.

Завтрак я проспал. До обеда времени оставалось ещё порядочно. Я отправился на кухню узнать, нельзя ли сегодня получить его раньше.

* * *

В четверг типография занималась своим заказом, а после обеда мне принесли записку от Хлудова. Парамон Ильич приглашал к чаю и между прочим интересовался, как идут дела мастерской. За последние недели типография успела стать достаточно удобным предметом для приглашений: о ней можно было спросить почти в любой день и почти наверняка получить новый ответ. Я поехал.

Дела мастерской продержались за столом недолго. Хлудов выслушал, что работа идёт, уточнил, появились ли новые заказчики, и перешёл к тому, ради чего, собственно, меня и позвал. Сообщил, что князь продолжил писать Анфисе.

Парамон Ильич гораздо лучше помнил число писем, чем содержание спора. Его интересовало, что после первого письма последовало другое, Анфиса ответила, затем переписка продолжилась. В изложении Хлудова старые книги играли примерно ту же роль, какую в торговом деле играет повод открыть счёт: важнее самого повода было то, что дело после него не прекратилось.

Анфиса рассказала иначе. Спор, начавшийся у меня в конторе, переехал на бумагу. Илларион Петрович возвращался к её доводам, она возражала, он находил новое основание для возражения. Один вопрос успел породить следующий, потом ещё один. Содержание последних разногласий она пересказала лишь в общих чертах, и я был ей за это благодарен. Старые книги я начинал уважать всё сильнее, однако проводить вечер внутри библиографического спора пока не собирался.

Гораздо интереснее было другое. Анфиса помнила, в каком месте князь возразил ей в предыдущем письме, на что сослался и какой вопрос оставил в конце. Хлудов помнил, сколько писем уже пришло. Каждый следил за своей частью дела.

Парамон Ильич несколько раз возвращался к князю, каждый раз начиная с книг и заканчивая тем, что Илларион Петрович, очевидно, относится к переписке всерьёз. Анфиса поправляла отца там, где он слишком свободно пересказывал содержание, и снова возвращалась к самому спору.

Мне отводилась роль слушателя. Ещё недавно приходилось искать для этих двоих повод оказаться в одной комнате. Теперь один повод успевал произвести два новых раньше, чем я узнавал о первом.

Хлудов всё-таки добрался до вопроса, ради которого, вероятно, и выбрал чай вместо простой записки. Его занимало, насколько обычна такая переписка для князя и не следует ли Анфисе отвечать более сдержанно.

Я знал для ответа значительно меньше, чем Парамон Ильич надеялся. Илларион не отчитывался передо мной о своей корреспонденции, а подсчитывать его письма к другим образованным барышням мне до сих пор в голову не приходило.

Анфиса избавила меня от необходимости изображать специалиста по княжеской почте. Она собиралась отвечать на то, о чём её спрашивали, и возражать там, где считала князя неправым. Хлудов принял такой результат без особого восторга. После этого разговор перешёл на другие дела, и к переписке мы уже почти не возвращались.

Домой я ехал с любопытным результатом чаепития. Формальным поводом приглашения была типография. Настоящим – княжеские письма. При этом единственным участником первоначального сватовского предприятия, которому понадобилось обсудить со мной дальнейшие действия, оставался сам Хлудов. Анфиса и Илларион обходились своими.

В пятницу до второй половины дня княжеская линия моего участия не требовала вообще. Потом принесли записку от Неретинских. Я развернул её в конторе.

Илларион Петрович сообщал, что один из вопросов, возникших в переписке с Анфисой Парамоновной, удобнее разрешить по книгам его библиотеки. Хлудов и Анфиса приглашены к нему в понедельник вечером на ужин. Князь будет рад, если я также присоединюсь. Я перечитал последнее предложение.

Отметил, что мне не пришлось придумывать повод их встречи и следить, чтобы в нужный час в одном месте оказались рукопись, князь и Анфиса. На этот раз обошлось без моего участия: они сами выбрали и повод, и место, и время. Мне предлагалось присоединиться. Я сложил записку и сунул её в ящик стола.

Через некоторое время принесли вторую. Почерк Хлудова я уже узнавал. Парамон Ильич извещал, что в понедельник они с Анфисой едут к князю и по дороге заедут за мной. Я положил обе записки рядом – в стол. В первой меня приглашали присоединиться. Во второй сообщали, что за мной заедут. Ещё немного – и выяснится, что сваха здесь вообще была необязательна.

* * *

В субботу утром я перешёл в контору после завтрака. Ночью прошёл дождь, и за окном ещё блестел мокрый двор. День обещал остаться серым. За последние недели типография вышла на постоянный поток заказов. Одни заканчивались, другие уже стояли следом, и прежние промежутки, когда мы ждали нового клиента, исчезли сами собой.

После нашего разговора в среду Климов взял на себя больше текущих решений. Теперь ко мне попадало то, где требовалось согласовать цену, срок или решить вопрос, выходивший за его полномочия. Всё остальное проходило мимо моего стола. Первые два дня я ещё замечал перемену. К субботе начал пользоваться её преимуществами.

К полудню забрали готовый заказ. Клиент просмотрел работу, рассчитался. В мастерской уже занимались следующим. Я посмотрел на часы. До обеда оставалось больше часа. Типография была занята работой. Я – нет.

Несколько недель назад эти два обстоятельства вместе почти не встречались. Стоило появиться заказу, как вместе с ним появлялся десяток вопросов, половину которых я задавал сам, поскольку ещё не понимал, какие из них действительно следует задавать. Сеголня для большей части этих вопросов существовал Климов.

Я посидел ещё немного, прислушиваясь к работе за стеной. Там обходились без меня. Это меня вполне устраивало. Свободный час нашёлся очень кстати. Я открыл ящик стола и достал дневники Алексея.

* * *

С этой тетрадью мне раньше особенно не везло. Вода добралась почти до середины. Листы покоробились, несколько склеились по краям, чернила местами расплылись. В одной строке можно было разобрать начало, в другой – несколько слов в середине. Иногда читалась только дата и одна-две цифры. Я положил тетрадь ближе к свету.

Первые две страницы мало что дали. Несколько сумм, название улицы, упоминание покупки бумаги и два английских слова, которые я уже встречал раньше, но так и не разобрал. На третьей сохранилась дата. Текст под ней почти полностью расплылся.

Читать подряд не получалось. Приходилось находить разборчивые места и пытаться связать их между собой. Иногда помогала фамилия или сумма, которая повторялась позже. В одном месте я минут пять разбирал слово, которое в конце оказалось названием сорта бумаги и не сообщило мне решительно ничего. Америка продолжала сопротивляться расследованию.

Я уже знал, что заказы у Алексея шли нерегулярно, клиенты задерживали расчёты, а бумага и помещение требовали денег. Теперь удалось разобрать несколько записей, которые позволяли увидеть, что происходило дальше. В одной читалась часть фразы о задержанном платеже. Ниже стояла сумма за бумагу. Позже Алексей упоминал старый долг и деньги, полученные за следующую работу. Я сверил даты и суммы. Деньги от нового заказа уходили на прежние обязательства.

Дальше встретилось упоминание о продаже. Название вещи расплылось вместе с концом строки. На другом листе удалось разобрать слово «заложил» и сумму. Что именно Алексей отдал в заклад, прочитать не удалось. Потом появились другие небольшие суммы. Рядом с ними – расходы на жильё, бумагу и еду. На еду уходило всё меньше.

Следующая разборчивая запись относилась уже не к деньгам. В ней уцелели слова «утром», «слабость» и «сердце». Сердце он упоминал раньше. Я перевернул лист. Продолжение расплылось до края.

Из дома позвали к обеду. Я закрыл тетрадь, убрал её в ящик. Рабочий день ещё продолжался.

* * *

К дневникам я вернулся вечером, когда мастерская закрылась и работники разошлись. В конторе уже темнело. Я перенёс тетрадь в кабинет и зажёг свечу. При свете свечи повреждённые места разбирались хуже. Приходилось придвигать страницу ближе к свече и менять её положение, отделяя сохранившиеся буквы от пятен на бумаге.

Я продолжил с того же места. Одна фамилия повторялась в нескольких записях. Рядом стояли суммы. Дальше удалось разобрать упоминание оборудования, затем – доли в предприятии и расчёты. Я сопоставил даты. На это ушло почти полчаса.

Алексей расставался уже не только с личными вещами. Часть оборудования и его доля в предприятии тоже пошли на расчёты. Денежные записи дальше становились короче. Получил, заплатил, осталось. Иногда стояла только сумма.

Потом снова встретилось сердце. Эта запись сохранилась лучше: после неприятного известия Алексею стало тяжело дышать. Через некоторое время отпустило. Следом снова шли расчёты. Я запомнил дату. Записи дальше стали реже.

При лампе несколько строк требовали слишком много времени. Для продолжения нужно было уже не идти по тетради подряд, а сравнивать записи между собой. Я сложил тетради на столе.

До этого дневники интересовали меня, прежде всего, из практических соображений. Деньги, долги, люди в Америке, предприятие, возможные обязательства – всё, что однажды могло появиться здесь и потребовать ответа от Алексея Николаевича Ветрова. Сердце к кредиторам отношения не имело.

Я посмотрел на руку, лежавшую на столе. Это тело досталось мне вместе с именем, документами и чужой биографией. Что произошло с Алексеем до того утра в карете, я по-прежнему не знал. Теперь у меня были даты, которые стоило сравнить.

* * *

В воскресенье я снова сел за дневники. Типография не работала. В доме было тихо. Кот меня не беспокоил. Я разложил на столе несколько тетрадей и начал сопоставлять записи. Фамилия из повреждённой строки находилась в другой тетради. Неполная сумма повторялась. Один расход объяснялся записью, сделанной несколькими днями раньше. Иногда две сохранившиеся строки давали больше, чем длинная повреждённая запись.

К полудню последовательность событий последних месяцев стала понятнее. Денег от нерегулярных заказов не хватало на постоянные расходы. Платежи задерживали. Новая выручка уходила на старые обязательства. Затем в расчёты пошли личные вещи, оборудование и доля Алексея в предприятии. К отъезду от американского дела у него оставалось уже очень мало.

После обеда я занялся записями о здоровье. Теперь даты я выписывал на отдельный лист. Сначала встретилось раннее упоминание сердца. Позже – ещё одно. Ближе к отъезду появились слабость, тяжёлое дыхание, сердцебиение после ходьбы и запись о том, что днём пришлось лечь.

Между этими записями оставались большие пробелы. На нескольких листах вода размыла строки почти полностью, часть дат читалась плохо. Я положил рядом два списка. В одном уменьшались деньги и имущество. В другом становились чаще жалобы на здоровье.

Последние недели сохранились хуже всего, между отдельными записями оставались промежутки, о которых я почти ничего не знал. Я вернулся к последней разборчивой записи о сердце.

Впервые с того утра в карете появилось возможное объяснение, при котором моё появление не требовало исчезновения живого Алексея. Живого. Я пару минут смотрел на огонёк свечи. Вспомнил заполненный людьми зал. Подумал о том, почувствовал ли Алексей тогда то же, что и я? Собрал тетради и убрал их в ящик.

* * *

Карета Хлудова приехала за мной уже в сумерках. Парамон Ильич сидел у дальней дверцы, Анфиса – напротив него. Я устроился рядом с купцом, и карета выехала со двора.

До дома Неретинских было недалеко. Парамон Ильич спросил о типографии, потом о Климове. Я рассказал, что заказов хватает, и Яков Осипович теперь сам решает большую часть текущих вопросов. Анфиса отвечала отцу, когда тот к ней обращался, а остальное время смотрела в окно.

– Парамон Ильич рассказал мне о вашем споре с князем, – сказал я. – Считаете, что сегодня княжеская библиотека вас рассудит?

Она повернулась ко мне.

– Илларион Петрович обещал подготовить доказательства. Я хочу их увидеть.

На повороте карету качнуло. Анфиса придержалась рукой и снова посмотрела в окно. Парамон Ильич спросил, сколько заказов сейчас в работе. До самого приезда мы говорили о типографии.

Когда карета свернула во двор княжеского дома, Анфиса первой подалась к окну. На первом этаже горел свет. Хлудов вышел, подал руку дочери, я спустился следом.

В передней слуга принял верхнюю одежду. Илларион Петрович встретил нас у двери гостиной, приветствовал Парамона Ильича, затем меня и поклонился Анфисе.

– Рад вас видеть, Анфиса Парамоновна. Я приготовил обещанные доказательства.

– Благодарю вас, князь. Значит, после ужина я узнаю, были ли вы правы.

Анфиса улыбнулась.

Илларион Петрович пригласил нас в гостиную. У камина я увидел князя Сергея Петровича Неретинского. До сих пор наши встречи ограничивались несколькими минутами у Лапшина и случайными встречами в городе. Рядом с ним сидела женщина, которую я прежде не встречал.

При нашем появлении князь Сергей Петрович поднялся. Последовали представления и приветствия. Женщина оказалась его супругой. Мы успели обменяться лишь несколькими словами, когда слуга сообщил Иллариону Петровичу, что ужин подан.

Князь обратился к гостям:

– Господа, прошу к столу.

Мы направились в столовую. Илларион Петрович занял место во главе стола. Его невестка села напротив. Анфиса оказалась справа от хозяина, Парамон Ильич – слева. Мне отвели место рядом с супругой князя Сергея Петровича; сам князь сел напротив меня.

Столовая была меньше гостиной. Свечей здесь хватало, чтобы стол был залит светом, а дальние стены уходили в полутьму. На белой скатерти поблёскивали серебро и бокалы. Слуги двигались вдоль стола, меняли тарелки, подавали блюда и снова отходили к стене.

В начале ужина ещё держался общий разговор. Илларион Петрович спросил Хлудова о дороге. Его невестка заговорила с Анфисой. Потом кто-то упомянул городские новости, Парамон Ильич ответил, и за столом возникло сразу несколько разговоров.

Анфиса довольно скоро повернулась к Иллариону Петровичу. Сперва я слышал их достаточно хорошо. Речь шла о книге, которую князь обещал ей показать. Анфиса назвала автора, Илларион Петрович возразил. Через минуту они уже разбирали какое-то место в тексте, а мне доставались только отдельные слова.

Супруга князя Сергея Петровича посмотрела на меня.

– Алексей Николаевич, вы ведь несколько лет прожили в Америке? – спросила она.

– Почти пять, – ответил я. – В Филадельфии.

Сергей Петрович уточнил:

– Печатным делом вы занялись уже там?

За последние недели я провёл над дневниками столько вечеров, что пять американских лет сложились в последовательную жизнь. Не всю. Алексей писал торопливо, часть страниц размыло, какие-то имена появлялись один раз и больше не встречались. Но основное я знал.

Отвечать дальше по одному вопросу было рискованнее. Рано или поздно добрались бы до фамилии или даты, которую Алексей Ветров счёл настолько очевидной, что записывать её не потрудился. Гораздо надёжнее было самому выбрать маршрут.

– Уже там, – сообщил я. – Хотя ехал я в Америку вовсе не ради типографии. После смерти родителей продал то, что осталось от семейного имущества, и решил начать заново.

Супруга князя Сергея Петровича спросила:

– Почему именно типография?

– Когда я приехал в Филадельфию, я понятия не имел, чем буду заниматься. Первое время просто ходил по городу и смотрел. Лавки, склады, вывески, газеты.

Она улыбнулась.

– И вы поехали один?

– Один. В Филадельфии меня никто не ждал. Знакомых тоже не было.

Я отпил вина.

– А потом заметил одну вещь: в Филадельфии торговец мог молчать только в одном случае – если ему нечего было продавать.

Слуга поставил передо мной новое блюдо и отошёл.

Я продолжил:

– Привёз товар – дай объявление. Открыл лавку – снова объявление. Снизил цену – ещё одно. Театр обещает новую пьесу – напечатай афишу. Кто-то устраивает торги – снова есть работа печатнику. Там даже лекарство от всех болезней сначала пришлось бы напечатать на странице крупными буквами. Иначе больные прошли бы мимо него и умерли в полном неведении о его существовании.

Супруга князя Сергея Петровича улыбнулась. Парамон Ильич тоже прислушался.

– Сначала я решил, что американцы просто очень любят рассказывать о себе. Потом понял: нет. Они любят продавать. А вот это уже было интересно.

Я обвёл взглядом стол.

– Представьте улицу, – сказал я. – С одной стороны человек торгует тканями. Напротив – посудой. Дальше кто-нибудь продаёт новый чудодейственный эликсир и клянётся, что без него вы не доживёте до воскресенья. Они друг другу конкуренты, соседи или просто люди, которые утром предпочитают не здороваться. Но к вечеру всем троим нужен один человек – печатник. Тут я впервые подумал, что смотрю на эту улицу не с той стороны.

– И открыли типографию? – спросил Сергей Петрович.

– Не сразу. Я нашёл небольшую мастерскую и начал туда заглядывать. Сначала просто смотрел. Потом стал считать. Сколько заказов приходит за день. Кто возвращается. Что заказывают снова.

Я улыбнулся.

– Через некоторое время я уже знал, какой торговец появится в дверях раньше, чем он сам об этом догадывался. Получил новую партию товара – придёт. Изменил цены – придёт. Открыл вторую лавку – тем более придёт.

Парамон Ильич отложил вилку.

– Заказы уже были? – спросил он.

– Были. И хорошие.

Я посмотрел на него.

– Первый заказ приносит деньги. Второй приносит того же человека. А третий позволяет уже думать, куда поставить второй пресс.

Через стол донёсся голос Анфисы:

– Нет, князь, там именно это и сказано…

Илларион Петрович ответил. Анфиса потянулась к бокалу, продолжая слушать, потом снова заговорила. Их спор о книге пережил уже несколько перемен блюд.

Я вернулся к Филадельфии.

– У меня второй пресс появился очень быстро. Пока, правда, только в голове. Потом рядом с ним возник ещё один наборщик. Потом понадобилось помещение побольше. Самого пресса ещё не было, а я уже мысленно двигал стены.

Парамон Ильич кивнул.

– Разумно, – заметил он.

– Мне тоже так казалось, – сказал я.

Сергей Петрович спросил:

– Вы вошли в уже существующее дело?

– Да. В какой-то момент пришлось признать, что для простого любопытства я слишком много считаю.

– Много?

– Достаточно, чтобы перестать считать это развлечением.

Сергей Петрович взял бокал.

– Вы настолько верили в расчёт? – спросил он.

– Я верил тому, что видел вокруг. Филадельфия всё время что-нибудь покупала, продавала, открывала, привозила и объявляла. И всякий раз кто-нибудь должен был положить это на бумагу.

Я сделал глоток вина.

Сказал:

– Тут трудно было не заметить, куда всё идёт.

Супруга князя Сергея Петровича улыбнулась.

Я продолжил:

– А когда вошёл в дело, оказалось, что пресс – самая простая часть типографии. Железо хотя бы ведёт себя честно: либо работает, либо нет.

– Здесь уже ничего американского, – сказал Парамон Ильич. – Обычная торговля. Как везде.

– Вот поэтому я там довольно быстро освоился.

Хлудов усмехнулся.

Анфиса назвала другую книгу. Илларион Петрович возразил. Она ответила сразу. До нас долетела только фамилия издателя.

Сергей Петрович спросил:

– Предприятием вы занимались сами?

– Сам, – ответил я. – А вокруг пресса были люди, бумага, сроки и заказчики. Один приносит работу на завтра и требует её сегодня. Другой хочет самый дорогой лист по самой низкой цене. Третий торгуется четверть часа, уходит, а через два дня возвращается с заказом вдвое больше. Через некоторое время начинаешь узнавать не только заказчиков. Начинаешь узнавать сам город.

Я взял бокал.

– Я уже проходил мимо новой лавки и думал не о том, что там продают. Прикидывал, когда хозяин придёт за первым объявлением. Видел разгружаемые у склада ящики – ждал нового прейскуранта. Видел строящееся здание – считал, сколько там откроется лавок.

Парамон Ильич рассмеялся.

– Вот теперь верю, что вы действительно занимались делом, – сказал он.

Я поднял бокал в его сторону.

– К концу второго года у меня оставался только один серьёзный вопрос: куда ставить второй пресс.

– Но вы продолжали? – спросил Сергей Петрович.

– Конечно. Второй пресс был только началом. Потом ещё один наборщик. Потом помещение побольше. Город рос, и мне хотелось расти вместе с ним.

Сергей Петрович поставил бокал.

– И собирались остаться в Америке? – спросил он.

– Собирался. Я уже думал не о том, уезжать ли из Филадельфии, а о том, куда расти дальше.

Супруга князя спросила:

– Что же заставило вас вернуться?

– Письмо Михаила Андреевича, – ответил я. – Он был тяжело болен, и попросил меня приехать.

Это письмо я помнил хорошо. Именно из-за него Алексей пересёк океан, а я очнулся уже на последнем участке дороги.

Сообщил:

– Я собрался быстро. Дальше уже дорога решала за меня: порт, море, Европа, Россия. К Михаилу Андреевичу всё равно опоздал.

Перед Сергеем Петровичем сменили тарелку.

Он спросил:

– А американское дело?

– Осталось там. Пока справляются без меня.

– Есть кому?

– Есть. Там всё в надёжных руках.

В чьих именно, я и сам плохо представлял. Для застольного разговора этой формулировки хватало. Слуги внесли следующее блюдо.

Илларион Петрович с Анфисой всё ещё говорили о книгах. Теперь они добрались до какого-то перевода. Анфиса назвала страницу. Князь ответил номером главы.

Сергей Петрович спросил:

– Значит, возвращаться туда вы пока не собираетесь?

– Пока нет, – ответил я. – Здесь хватает дел.

– Типография?

– И она тоже.

Я отпил вина и сообщил:

– Ещё не понял реальный размер дядиного наследства. В каких реальных цифрах оно выражено. И что вообще с ним делать.

Парамон Ильича усмехнулся.

Через стол Анфиса всё ещё разговаривала с Илларионом Петровичем. Нас они сейчас словно не замечали. Я невольно задержал на них взгляд.

Задумчиво произнёс:

– Впрочем, один неплохой вариант разобраться с наследством у меня уже есть.

Сергей Петрович взглянул на брата и взял бокал.

Супруга князя спросила уже о самой Филадельфии. Я повернулся к ней, рассказал про широкие улицы, кирпичные дома и лавки. Про объявления, которые попадались повсюду. Город очень любил сообщать о себе: что продаётся, что открывается, куда приходить и сколько платить.

Тем временем Анфиса и Илларион Петрович дошли до конкретного разногласия.

– Вы ссылаетесь на позднее издание, князь, – сказала Анфиса.

– Потому и хочу показать вам первое.

Анфиса улыбнулась.

Парамон Ильич заговорил с супругой Сергея Петровича. Я занялся ужином.

Через несколько минут Сергей Петрович снова обратился ко мне:

– Стало быть, ваши здешние дела могут занять немало времени?

– Могут. Смотря, как пойдут. Но бросать их посередине я точно не собираюсь.

Анфиса опять заговорила о книге.

Последнее блюдо унесли. Некоторое время ещё сидели за столом. Потом Илларион Петрович поднялся, и следом встали остальные.

– Анфиса Парамоновна, – сказал он, – если вы ещё хотите взглянуть на то издание, оно у меня в библиотеке.

– Конечно, хочу.

– Тогда предлагаю продолжить разговор там.

Илларион Петрович пригласил нас в библиотеку.

В библиотеке было теплее, чем в столовой. В камине ещё держался огонь. Поленья уже почти догорели, и красный свет едва доходил до ближайшего кресла. Две лампы стояли на большом столе, ещё одна – возле книжных шкафов. За стеклом поблёскивали тёмные корешки с золотыми буквами. На столе лежали книги.

Илларион Петрович подошёл к ним, раскрыл первый том на заложенной странице и подвинул его Анфисе Парамоновне. Повод для их переписки оказался гораздо скромнее самого ужина: старое издание, дата и пометка прежнего владельца. Илларион Петрович называл одну дату, Анфиса – другую.

Сначала в разговор включились все. Сергей Петрович заглянул в книгу, его супруга подошла к столу, Хлудов выслушал объяснение дочери. Потом в одном томе нашли нужную дату, в другом – ссылку на неё. Спор закончился быстрее, чем я ожидал.

Сергей Петрович с супругой отошли к камину. Парамон Ильич присоединился к ним. Я ещё немного постоял возле стола. Илларион Петрович с Анфисой уже обсуждали другую запись.

На соседнем столике лежала небольшая книга в зелёном переплёте. Я взял её и сел в кресло. Книга оказалась историческим сочинением. Я прочёл заглавие и несколько первых строк. С моего места поверх раскрытых страниц была видна почти вся библиотека. Для чтения место подходило не лучшим образом. Для наблюдений – вполне.

У камина Хлудов разговаривал с Сергеем Петровичем и его супругой. За ужином Парамон Ильич говорил осторожнее обычного и заметно следил за манерами. Теперь он понемногу освоился. Через несколько минут уже рассказывал о городских делах и помогал себе жестами. Княгиня отвечала ему, Сергей Петрович время от времени вступал в разговор.

Я вернулся к книге и успел прочесть несколько строк. Когда снова поднял глаза, Илларион Петрович и Анфиса уже стояли у дальней полки. Анфиса указала на один из корешков. Илларион Петрович снял книгу, посмотрел на неё и вздохнул. Анфиса рассмеялась. Хлудов услышал смех, обернулся через плечо и посмотрел на дочь. Через несколько секунд он снова разговаривал с княгиней.

Ещё недавно Парамон Ильич после каждой встречи спрашивал меня о результатах. Сначала его интересовало, удалось ли познакомить Анфису с князем. Потом – как прошло знакомство. Следом возникал вопрос, что я собираюсь делать дальше. Теперь ему хватило одного взгляда через комнату. Кажется, мой отчёт сегодня отменялся.

Я снова занялся книгой. Внизу страницы шли примечания, набранные мелким шрифтом. Через несколько строк я поймал себя на том, что вместо изучения содержания прикидываю, сколько бумаги издатель сэкономил на этих примечаниях. На середине следующего абзаца я почувствовал на себе взгляд. На меня смотрел Сергей Петрович. Князь сидел вполоборота к камину. Наши глаза встретились, и через секунду он повернулся к Парамону Ильичу. Строку пришлось искать заново.

Минут через десять я посмотрел на номер страницы. Прочесть удалось совсем немного. На столе возле Иллариона Петровича и Анфисы тем временем прибавилось книг. Я усмехнулся. Илларион Петрович и Анфиса прекрасно находили темы сами. Мне не приходилось думать о следующей встрече: где её устроить, под каким предлогом пригласить обоих, с чего начать разговор. Ещё немного – и меня можно будет уволить.

После этого я действительно занялся книгой. Через несколько страниц текст показался знакомым. Я перечитал абзац, перевернул страницу назад и посмотрел на заглавие. Эту книгу я уже читал. Точно. Она стояла у родителей в библиотеке среди старых исторических изданий. В детстве я проходил мимо неё сотни раз. Намного позже унёс к себе домой и прочёл за несколько вечеров. Обложку помнил хорошо. Название тоже.

Я продолжил читать. Первые страницы не вызвали сомнений. Потом попался эпизод, который я помнил лучше остальных, и здесь пришлось остановиться. В родительском экземпляре он был другим. Я вернулся на несколько страниц назад и прочёл ещё раз. Здесь автор явно рассказывал подробнее. Дальше шёл целый отрывок, которого я не помнил вообще.