Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 270 (всего у книги 340 страниц)

Глава 5
Поезд

Шли мы недолго и, войдя в полуподвальный этаж здания, где над входом висела табличка с названием «Чайнаяъ», мы тут же погрузились в приятный полумрак.

Подскочивший половой принял от нас по мелкой медной монете и приглашающе кивнул на небольшой свободный столик, как раз на двоих. Быстренько смахнув с него крошки, он уставился на нас в ожидании заказа.

– Чего будете заказывать? – глядя на зажатые у нас в руках пирожки, вопросил половой.

– Нам бы чего-нибудь попить.

– Сей момент, есть квас.

– Какой? – вырвалось у меня.

– Клюквенный, ржаной, из белого хлеба, редкий лимонный, есть чай, сбитень, есть кипяток, для тех, кто в безденежье.

– Ага, – не смог сразу сориентироваться я и позорно замолчал.

– Нам по кружке ржаного кваса и по стакану кипятка, – решился заказать Пётр.

– Одну минутку, – и половой, не говоря больше ни слова, умчал к стойке, за которой то ли сидел, то ли стоял пузатый дядька с огромной окладистой бородой, в которой уже завелась седина.

Не успели мы съесть пару пирожков, как нам принесли по кружке прохладного кваса и по стакану крутого кипятку. Странный выбор, могло показаться со стороны. Но для двух шестнадцатилетних парней, которым всё время хочется есть, выбор совсем не странный.

– Могу предложить мёд цветочный прошлогодний, блюдце будет стоить недорого, всего пятак, к нему каравай за трояк и кипяток тогда без счёта.

– Ммм, – промычал я, оценив заманчивое предложение. После пирожков пить хотелось неимоверно, а одна кружка кваса явно не сможет утолить нашу жажду, конечно, ещё принесут стакан кипятку, но в поезде много не попьёшь, потому лучше вволю напиться здесь. Комната для умывания в вагоне есть, так что, лишнюю воду не придётся держать в себе.

– Несите, – опередил я Петра с ответом.

– Каравай тоже?

– Тоже, – согласился с моим предложением Пётр, – и добавил уже мне, – поделим напополам расходы.

Я кивнул и, схватив кружку кваса, стал запивать им быстро съедаемые пирожки, а тевтонец, наоборот, сначала взялся за стакан кипятка и принялся запивать им свою снедь. Минут за десять мы съели все пирожки и стали пить принесённый половым кипяток. Он поставил перед каждым по три стакана, обещанный каравай и глубокое блюдечко с густым прошлогодним мёдом. Кипяток убирал привкус съеденных пирожков, и мы быстро расправились, как с ним, так и с караваем, и мёдом.

Находясь в чайной, мы молча уничтожали принесенную еду и особо не глазели по сторонам, хотя, чего там глазеть, обычный мелкий пристанционный трактир, с претензией на солидность. Всё же, это не забегаловка, которую держат в основном иудеи, они же и лицензию от государства имеют на продажу хлебной водки.

А тут всё чин-чинарём, чай, кофэ, хотя изысков нет, не та публика, здесь бывают только такие, как мы, да работники железной дороги ошиваются. Покончив с едой, оставаться здесь дольше необходимого показалось мне неуместным.

Глянув на Петра, что дожёвывал кусок каравая, я понял, что у него сложилось такое же мнение об этом месте. Я встал, машинально взглянув на развешанные по стенам лубочные картинки, изображающие различные городские и сельские пейзажи. Только одна из них показывала атаку имперских гренадёров на порядки анатолийский войск. Задержав на ней взгляд, я вздохнул и, натянув на голову фуражку, пошёл на выход, отдав, как и Пётр, половому деньги за питьё. Скорее всего, в подобной атаке погиб и мой отец.

Улица вновь встретила нас шумом, и мы заспешили в сторону вокзала, что виднелся неподалёку. Времени прошло не много, всего лишь полчаса, но мы опасались отстать от поезда, да и вообще, чего шарахаться в незнакомом городе, мы же не за приключениями сюда пришли. Но без приключений, увы, не обошлось.

Быстро добравшись до вокзала, мы направились к месту, где стоял наш поезд, и не нашли его возле платформы. Волна ужаса накрыла меня с головой, сердце гулко застучало, я замер, не зная, что делать и куда бежать. Пётр тоже понял, что поезда нет, и стал бегать по платформе, словно поезд мог спрятаться за ней.

Первым опомнился, всё же, я.

– А вы не знаете, куда делся поезд, что здесь стоял? – обратился я к толстому и важному мужчине, с щегольской тростью и котелком на голове.

Тот холодно посмотрел на меня и хмыкнул.

– Раз поезда возле платформы нет, значит, он ушёл, молодой человек, – и, отвернувшись от меня, заспешил по своим делам.

Подскочил Пётр.

– Надо не у этих спрашивать, а у станционных работников.

– Ага, – ответил я, и тут мы одновременно увидели носильщика багажа. Подскочив к нему, мы буквально засыпали его вопросами.

– А вы не видели, тут поезд стоял? Да, мы опоздали на него, он ушёл или ещё здесь? Где он? Куда он делся? Он же должен был нас ждать⁈

– Какой поезд? – нахмурился носильщик, который, всё же, смог разобрать сквозь поток вопросов самый нужный.

– Крестополь – Павлоград – выкрикнул Пётр.

– А, энтот, так вон же он стоит, на запасных путях, ещё час с лишком ему там торчать, ну а вы, поспешайте, а то вона как испужались. Он это, идите к нему, как раз успеете.

Позабыв поблагодарить носильщика, мы бросились наперегонки к стоящему вдалеке поезду. Спотыкаясь о шпалы и оскальзываясь на рельсах, мы за пять минут добежали до состава и, найдя нужный вагон, ввалились в него, насмешив такой спешкой обер-кондуктора. А вбежав внутрь, уселись на свои диваны и только тут перевели дух.

– Вот так поели пирожков, – выразил я свои эмоции вслух.

– Да ничего, зато Воронеж повидали, когда ты, Фёдор, ещё пирожков поешь в Воронеже⁈

– Да, не скоро, – согласился я, нервно улыбаясь незамысловатой шутке.

Сунув руку в карман, я достал из него часы и взглянул на них. Мы отсутствовали ровно час, и ещё оставалось столько же до того времени, как наш поезд вновь тронется в путь, но выходить из вагона больше не хотелось, разве что только рядом постоять. Впрочем, на улице мы простояли недолго и, вновь вернувшись в вагон, сидели и переговаривались, пока приехавший к нам новый паровоз прицепил к себе вагоны и, дав короткий, но пронзительный гудок, отправился вместе с нами в долгий путь.

– А ты сам хотел поступить на инженерный факультет? – стал пытать меня Пётр.

– Нет, я хотел на военно-рыцарский факультет или поступить в военную академию, но меня туда не взяли.

– Почему?

– Из-за дара, – нехотя признался я.

– А что у тебя за дар?

– Слушай, а что ты меня вопросами заваливаешь? Я же не спрашиваю тебя, какой у тебя дар. А ты меня постоянно спрашиваешь.

– Да ладно тебе, у меня дар простой: я умею разминать и сращивать любое железо.

– Да⁈ Это как?

– Ну, потом покажу, я даже рельсы могу смять, если хорошо постараюсь.

– Так ты огневик, ты всё плавишь?

– Нет, сказал же тебе, я разминаю железо, ну, как воск, только долго, и я могу сращивать любую вещь или ваять из неё что-нибудь.

– Ааа! Так тебе в скульптуры можно идти, ты, наверное, и бронзу можешь так, и медь?

– Могу, – нехотя признал Пётр, – но они тяжелее даются, отец сказал, что мне с таким даром лучше идти в инженеры, да я и сам так думаю, а мама говорит, что из меня и вправду хороший скульптур получится, или техник какой. Но мне не хочется быть ни скульптором, ни инженером, я хочу стать физиком, чтобы познать суть вещей. Видел, какие сейчас машины паровые делают, а ещё, говорят, есть те, что на эфире работают.

– Так эфир же дорогой, его только в редких рудных месторождениях добывают.

– Да, но отец как-то обмолвился, что нашли новый способ: берут руду, обрабатывают её кислотой, потом в чём-то ещё замачивают, и она выделяет эфир в большем количестве, чем до этого. Сейчас по всем заводам, что когда-то добывали эфир кустарным способом, инженеры поехали, смотрят на отвалы использованной породы и думают, как всё это извлечь. Если получится, то эфиры мы сможем добывать раз в сто больше. Породы скопилось горы, вон на юге целые терриконы стоят.

– А про то другие страны знают?

– Знают, как им не знать, у них тоже есть подобное, но меньше, чем у нас, у нас самые богатые залежи пород, у них намного беднее, да и перерабатывать мы так до конца не научились, отчего наши отвальные породы намного жирнее их будут. Слышал, зашевелились опять в Европе, требуют рассмотреть, справедливы ли претензии Склавинской империи к полабам и словенам, что живут под контролем Кельтиберии.

– Ааа, – протянул я. – Нет, не слышал.

– Вот, – вздохнул Пётр, – как бы война не началась из-за этого.

– Побоятся.

– Может быть. Так у тебя какой, всё же, дар?

– У меня живой рисунок.

– Живой рисунок?

– Да, я могу показать любой предмет и если пойму, как он работает, то покажу это наглядно, а ещё смогу всё в разрезе показать.

– Ну, ты даёшь, у тебя прекрасный дар!

– Да, но я так не считаю.

– Ага, его не сделать боевым.

– Я тоже так думаю, – грустно согласился я.

– Да ты не расстраивайся, мой тоже боевым не назовёшь. Я же ведь не огонь или лёд метать могу, я железо мну, да и только, тоже так себе дар.

– У тебя интересный дар, но боевым не назовёшь.

– Вот и я о том. Но ничего страшного, у большинства людей вообще никакого дара нет, поэтому и ты, и я всегда работу найдём, а также подругу, какая понравится.

– Это да, но девчонки своевольные, не понравишься – не пойдут за тебя замуж.

– Ну, это мы ещё посмотрим! К моей матери, знаешь, уже сколько раз приходили другие родители ради помолвки со мной, а она всем отказывает, говорит, что я ещё не готов. А сама ищет кого познатнее, чтобы со мною обручить, но мы мелкопоместные бароны, с нами только такие же хотят породниться. Не вхожи мы в большую аристократию.

– Вот ты, Пётр, дворянин, а мне только предстоит то выслужить.

– Да толку-то, – махнул рукой Пётр, – всё то же самое, что и у простых людей, только правил больше и урону чести никак нельзя допустить. За честь хоть на смерть иди, но не допусти поругания.

– Да это ясно. А ты где жить намерен в столице, когда поступишь?

– Не знаю ещё, пока у родственников, а там видно будет.

– А я сразу комнату стану просить для себя.

– Если тебе место выделили, то и комнату дадут, у тебя всё равно ведь денег на то нет.

– Да, – вынужденно признал я, – очень дорого снимать.

– Вот и я о том же, – вздохнул Пётр, – мне тоже дорого снимать.

Разговор постепенно перешёл на учёбу, потом на родителей, на разные случаи из жизни, так незаметно пролетел почти весь день, и мы, пропустив обед, решились идти на ужин в вагон-ресторан, чтобы уже лечь спать на полный желудок. Сытым ведь спиться легче и слаще.

На ужин мы собрались около пяти часов вечера, позже туда направятся господа постарше, а раньше идти не имеет смысла, можно опять проголодаться. Вагон-ресторан находился через один вагон от нас, потому добрались мы до него очень быстро, и главное, вовремя.

В этот час он оказался почти свободным, и многие столики пустовали. Один из них мы и заняли. Здесь прислуживал не обычный половой, как в чайной, а настоящий официант, что даже имел некоторую униформу, в виде синих брюк и чистой белой рубашки, которую украшала нашитая эмблема железных дорог в виде перекрещённого топора и якоря синего цвета. На руках у него красовались нарукавники белого цвета, что сливались цветом с рубашкой.

– Чего изволите кушать? – обратился он к нам, когда мы уселись за стол.

– А меню?

– Вот, пожалуйте, – и нам выдали по небольшому листу тонкого картона с эмблемой железнодорожного ведомства.

Выбор блюд оказался очень хорош: тут тебе и борщ, что красный, что зелёный, и щи с квашеной капустой и ветчиной домашней, и вторые блюда, всевозможные каши, да картофель во всех его вкусных видах. Выбор напитков также удивлял многообразием, начинаясь от обыкновенного грушевого взвара и лимонного кваса до кофе по-анатолийски и маньчжурского зелёного чая с интригующим названием «Поцелуй сакуры».

Но меня больше интересовало не разнообразие предлагаемой еды, а её цена. Поэтому и я, и Пётр долго и внимательно изучали меню, буквально гипнотизируя его, что официант уже откровенно заскучал, глядя на нас, оно и понятно. Вагон – ресторан пока практически пустовал, и новые посетители не входили, поэтому официант терпеливо ждал, пока мы решимся на заказ.

Первым, что называется, созрел Пётр и начал диктовать перечень блюд официанту, а после него уже я заказал, что подешевле, ну, там щи, кашу ячневую с куриной печенью, ещё по мелочи и стакан горячего взвара. Забрав у нас меню, официант ушёл, а мы стали разговаривать, иногда выглядывая в окно.

Через некоторое время нам принесли горячие блюда, и мы приступили к трапезе. К этому времени зал стал постепенно заполняться почтенной публикой, и все свободные столики вскоре оказались заняты. Откуда ни возьмись, появился граммофон, и важный бармен аккуратно опустил граммофонную иглу на первую пластинку.

Заиграла лёгкая музыка, добавляющая нам хорошего настроения, а обилие симпатичных и не очень дам и молоденьких барышень заставило пыжиться, в надежде обратить на себя их внимание. Особенно нам понравилась одна из девушек, вошедшая вместе со своей матерью, высокой и надменной женщиной с затейливой причёской, наверченной на гордо поднятой голове. Девица прошла вслед за ней и уселась прямо напротив, магнитом притягивая наши взгляды.

Барышня оказалась очень привлекательна, и хоть оказалась одета в наглухо застёгнутое платье, посмотреть было на что. Точёное, миловидное лицо, немного изогнутые, удивительно тонкие брови, голубые, как ясное небо, глаза, гибкий стан и длинные ноги, которые сиреневое платье в пол не скрывало, а только подчёркивало. Девушка просто притягивала к себе мужские взоры. Её светлые волосы, с лёгкой рыжинкой, убранные в затейливую, но скромную причёску, дополняли общую картину красавицы.

Она насмешливо посмотрела на нас, сморщила носик и что-то шепнула своей матери, та холодно обернулась, глянула, потом её взгляд переместился на наши почти съеденные блюда, стоимость которых она быстро поняла, судя по её взгляду, сразу ставшему пренебрежительным. Повернувшись обратно к своей дочери, что-то сказала ей, и та, не выдержав, скорчила преуморительную гримаску, смысл которой оказался ясен и понятен даже тупому ослу.

Конечно, мы оба обо всём догадались сами, без всякой подсказки. Пётр сразу же отвёл взгляд и, уткнувшись в тарелку, стал еле слышно ругаться по-немецки, а я покраснел и, также отвернувшись, уставился на свой недоеденный ужин. Аппетит тут же пропал. Нет, мне не стало стыдно своей бедности, я никогда не окажусь по-настоящему нищим и приложу все усилия, чтобы таковым не оказаться, но сегодняшняя бедность – это не порок, просто я ещё не могу зарабатывать, сколько мне нужно, чтобы чувствовать себя человеком, не трясущимся над каждым грошем.

Ничего, всё познаётся в сравнении, кому-то хуже, и намного, а я еду первым классом, ужинаю в вагоне-ресторане, пусть и скромно, но на свои честно заработанные в летние каникулы деньги. Стыд ушёл, пришла злость и обида, я наскоро доел ужин, запив его взваром, Пётр, испытывая похожие чувства, так же быстро доедал свой ужин.

– Официант⁈ – позвал я.

Тот появился почти сразу, словно давно ожидал, когда же мы уйдём.

– Счёт! – коротко сказал я, – и будьте любезны, принесите ещё стакан взвара, я оплачу сейчас.

– Сей момент. С вас сорок шесть грошей.

Официанту полагалось давать на чай, много дать я не мог, но округлить сумму до полтинника вполне позволительно, особенно, учитывая тот факт, что за нами краем глаза наблюдала девица.

– Пожалуйте, – отдал я новенький полтинник с профилем прежнего императора.

– Благодарствую, – принял монету официант и умчал за моим взваром.

К тому времени, как он его принёс, Пётр тоже доел ужин и запросил счёт. Заказывать он ничего больше не стал и, расплатившись, ушёл, а я остался цедить свой взвар, хотя уже видел, что за наш столик готовятся сесть два господина. Ничего, подождут. Пил я, впрочем, совсем недолго и буквально через пару минут отставил пустой стакан. Встал, одёрнул свой форменный сюртук и пошёл на выход, не удержавшись от мимолетного взгляда на соседний столик.

На девицу я не посмотрел, удержавшись, а вот на даму взглянул, желая хорошенько её запомнить. Наши глаза встретились, я молча кивнул, оказывая ей внимание, и быстро пошёл на выход.

– Рauvre mais fier (бедный, но гордый), – сказала вслед мне дама, но я уже не услышал.

– Что ты сказала, маман? – спросила девица.

Дама повторила, строго глядя на дочь.

– А, понятно. Фи, а с чего ты взяла, что он гордый?

– Женевьева, я учила тебя подмечать всякие мелочи? – осадила сразу же девицу мать.

– Да, маман.

– Ну, так вот, тогда давай разберём сегодняшнюю ситуацию. Тебе шестнадцать, сколько лет этим двум юношам, что сидели за соседним столиком и отчётливо непристойно глазели на тебя?

– Они не глазели, а украдкой смотрели.

– Нет, они именно что глазели, буквально прожигая на тебе дырки. Ну-ка, осмотри себя, нет нигде?

Женевьева слегка покраснела после этих слов и невольно поёжилась, но быстро овладела собой и хихикнула, сочтя вопрос очень забавным.

– Они не огневики, так я им не по глазам.

– Гм, Женевьева, веди себя прилично не только в поступках, но и в словах, и мыслях. Поняла?

– Да, маман, – скорчила обиженную гримаску девушка.

– Так вот, сколько лет этим двум юношам?

– А, ммм.

– Не мычи, ты не горничная, отвечай прямо и честно.

– Наверное, столько же, сколько и мне.

– Боже! Всевышний услышал мои молитвы! – закатила глаза вверх дама, – ты не безнадёжна, дочь моя.

Женевьева покраснела ещё больше.

– И не красней так, у тебя очень тонкая белая кожа и любой румянец сразу же становится заметен на ней.

– Я не могу приказать это своему организму! – дерзко ответила девушка.

– Учись, – спокойно сказала мать, – учись, ты должна оставаться закрытой для всех и показывать только то, что хочешь сама, а не другие. Учись контролировать не только ум, но и тело. Иначе это может плохо кончится для тебя, дорогая.

– Я поняла, – тихо ответила девица и опустила глаза вниз. В этот момент подошёл официант и стал расставлять тарелки на столе. Как только он ушёл, разговор продолжился.

– Итак, обоим по шестнадцать лет или около того. Кто они, из каких семей и куда едут?

– Один гимназист, а другой… другой, наверное, тоже.

– Гм, дочь моя, ты невозможна. Тут уж трудно не догадаться, ведь один из них одет в гимназическую форму какого-то губернского города, а другой… вряд ли сел с ним за один стол, если они не были знакомы. А сесть он мог только с человеком своего круга или близким к нему, хотя бы по образованию. Поэтому, судя по годам и поведению, он тоже гимназист, но другой гимназии, более элитарной, и оба окончили учебные заведения в этом году.

– Откуда ты это знаешь, маман?

– Они заказали разные блюда, это первым пришло мне на ум, но есть и другие признаки, о которых ты должна догадаться сама. Но ты не ответила на остальные мои вопросы.

– Из каких семей и куда едут?

– Да, умница, что слушаешь мать и запоминаешь, это важно.

– Оба едут в столицу, а семьи разные.

Дама, поднявшая было ложку жульена к губам, аккуратно опустила её обратно и, подхватив свежую хрустящую салфетку, лежащую рядом с тарелкой, прикрыла ей рот и от души рассмеялась.

– Ой, не могу, потрясающая дедукция! Дочь, ты бесподобна, ты произведешь фурор в учебном заведении своими умозаключениями. Берегись других девиц, они могут оказаться и поумнее тебя.

На этот раз Женевьева покраснела ещё больше, но не от смущения, а от гнева. Если бы её видели сейчас оба юноши, они залюбовались этой девочкой и влюбились в неё без памяти, так хороша она сейчас была. Глаза, горящие гневом, лучились чистым голубым огнём, тонкие брови изогнулись, став похожими на крылья хищной птицы, а всё лицо дышало огнём и пламенем.

– А ты хороша в гневе, – тут же заметила мать, – имей это в виду, пригодится. Мужчинами нужно уметь управлять, и не только любовью, но и гневом, среди них бывают и те, которым нравятся именно такие девушки, как ты сейчас.

Сдержав себя, девушка принялась молча поглощать суп, не глядя на мать. А та, видя, что дочь остыла, стала разбирать её ответ.

– Да, они оба едут столицу, иначе никогда не пошли бы в вагон-ресторан, он слишком дорогой для них, а юным организмам всё время хочется кушать. Они пришли сегодня и наверняка придут завтра. И мы придём тоже в это же время и вновь понаблюдаем за ними.

– Зачем? – коротко спросила девушка и вновь уткнулась в свою тарелку.

– Чтобы учить тебя, моя дорогая, как понимать людей. В поезде это делать лучше всего. Семьи у них действительно разные. У гордого юноши какие-то проблемы в семье, возможно, у него нет отца по какой-либо причине, или наоборот, он самый старший или самый младший в семье, на которого не хватает ни денег, ни внимания, но это, несомненно, так, а вот второй из вполне обеспеченной семьи, и он, скорее всего, дворянин. И дворянин тевтонский.

– Почему? – невольно перестала есть дочь.

– Он ругался по-немецки, и по его поведению это тоже видно. Скорее всего, какой-то захудалый барон.

– А второй, он дворянин?

– Вряд ли, но принадлежит к тем семьям, где дворяне либо были, либо есть, но он сам – нет, не похож, нет в нём ни активной деятельности новообретённого, ни чопорности потомственного дворянства, ни привычек, выработанных годами в процессе воспитания. Не похож.

– Ааа, – протянула Женевьева, – ты такая умная, маман.

– Я наблюдательная, и я аристократка.

– А они тебе не понравились?

– Они не нашего круга.

– Ну, а если бы были нашего круга?

– Дочь!

Женевьева тут же убрала взгляд, который до этого задержала на матери.

– Ладно, – смягчилась мать, – я отвечу на твой вопрос. Они оба хороши, хоть и абсолютно разные, оба воспитанные, оба честные, оба любят своё Отечество, каждый хорош по-своему, и выбор всегда останется за девицей, а не за ними. Учти это, но они не нашего круга, и чтобы стать наравне с нами, им придётся совершить очень много усилий или добиться такой должности при дворе, или в армии, которая позволит им породниться с кем-то из нас.

– Я поняла, мама, спасибо. У них обоих есть дар.

– Уверена? Да, маман, ты ведь знаешь, что, владея своим даром, я могу чувствовать и у других.

– Интересно, значит, они оба едут поступать в академию, только неизвестно в какую, впрочем, там их немного. У них боевой дар?

Женевьева задумалась.

– Не знаю, маман, наверное, нет. Может, у тевтонца, у другого – точно нет.

– Ну, хорошо, ешь, нам есть ещё о чём поговорить, кроме этих двух оболтусов, но сделаем это немного позже, – и дама неспешно стала доедать свой жюльен. Тебе нравится эта музыка?