Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 272 (всего у книги 340 страниц)

Глава 7
Графиня Васильева

И… мне в губы ткнулось что-то твёрдое, а громкий, девичий голос произнес.

– Ешь, это вкусно!

Машинально облизав губы, я почувствовал привкус редкого лакомства, что пробовал раза два за всё время. «Шоколад!», – мелькнуло в голове, и помимо своей воли, я грызанул то, что мне предлагали.

Рот сразу же заполнился густой мягкой массой с характерным привкусом. Было очень вкусно, а я люблю сладкое. Больше всего абрикосовое варенье, оно самое вкусное! Моя бабушка живёт в своём доме, в одной из станиц, недалеко от Крестополя, там этих абрикос летом… Не менее вкусным является и варенье из чернослива. Ух, какое оно ароматное! Но шоколад – это вкуснотища непередаваемая! Мысли промелькнули и ушли, я быстро прожевал кусок и принялся есть следующий.

Не знаю, бывает ли, что так быстро усваивается пища, но шоколад, не успев провалиться в желудок и распасться на энергию, уже позволил мне открыть глаза и ожить. Проекция вагона перестала мигать и застыла в воздухе. Да, она основательно потеряла в яркости, но зато не пропала, и ей могли пользоваться все, кто занимался спасением пострадавших. Не только Пётр это делал, но и другие ориентировались по ней.

Открыв глаза, я невольно уставился на того, кто решил накормить меня шоколадом. К моему удивлению, этим человеком оказалась давешняя знакомая. Девушка, что сидела напротив нас со своей матерью в вагоне-ресторане. Если бы я не был настолько истощён, то, наверное, удивился и засмущался, а сейчас у меня просто не хватало на это сил.

– Есть ещё? – прожевав дольку шоколада, спросил я у неё.

– Есть, – подтвердила девушка и, захрустев фольгой, отломила сразу большой кусочек и сунула его мне в руки, причём, сделала это так поспешно, что лакомство чуть было не свалилось на землю.

– Спасибо! – положив рот шоколад, я быстро съел его.

– Готов? – прогудел у меня над головой голос того, кто меня всё это время поддерживал.

– Готов.

– Ты это, не сильно напрягайся, пусть твой рисунок немного повисит в воздухе, и всё, не надо делать его сильнее, уже все разобрались, к тому же, светает, полегши будет.

Говорившим оказался незнакомый мне дядька, намного выше меня ростом, с твёрдыми руками и повадками служилого человека.

– Ну что, полегчало?

– Да, – повернулся я к нему.

– Ну, тогда держись.

– Хорошо.

Я повернулся обратно к девушке, а та, заворожённо смотря на рисунок, протянула мне остаток от плитки шоколада, я взял его, невольно коснувшись её руки. Её кожа оказалась очень нежной и слегка прохладной. Этого оказалось достаточно, чтобы девушка тотчас одёрнула руку и осуждающе посмотрела на меня.

Извиняться показалось глупо, к тому же, я коснулся её совершенно случайно. Тяжело вздохнув, я снова отвернулся к рисунку и, жуя последние дольки шоколадки, стал держать его. По внутренним ощущениям меня могло хватить ещё минут на двадцать-тридцать.

Когда через пару минут я обернулся, девчонки уже нигде не было. Я расстроился. Ведь какое-то время она поддерживала меня не только едой, но и морально, а когда на тебя не смотрят, то и сил меньше почему-то остаётся. Мысль эта мелькнула на какое-то мгновение и ушла, а я продолжал держать чертёж, наблюдая за тем, как выносят раненых из разодранного в хлам вагона.

Через пару минут из вагона вылез Пётр и рухнул возле меня на траву.

– Всё, у меня больше нет сил, и делать мне тоже уже нечего. Всё, что мог, я сделал. Остался только паровоз, но там всё ещё хуже, нам надо восстановить свои силы, или пускай это делают другие. Всё, убирай чертёж.

Я уже держал его из последних сил, а после слов Петра меня как будто выключили. Чертёж мигнул и сразу рассыпался тучами серебристых искр, которые многие увидели в стремительно сереющем воздухе. После того, как я прекратил использование дара, на меня словно навалилась какая-то огромная глыба и придавила к земле.

Не в силах удержаться на ногах, я сел возле Петра, положив голову на руки. Сразу стало легче, только подёргивались от напряжения кончики пальцев, да стучали друг об друга коленки, обтянутые тканью гимназических брюк. На некоторое время я полностью отключился от окружающего мира, пребывая целиком в своём собственном, в котором жил только я и мои мысли. Постепенно становилось легче, внутреннее напряжение отпускало меня, это происходило практически одновременно с рассветом.

Мир постепенно оживал, ночные тени уходили, одновременно обнажая всю неприглядность человеческой трагедии. Первые лучи солнца осветили землю, даря неназойливое тепло, и только сейчас я почувствовал, как холодно было ночью, опять вернулась нервная дрожь от всего пережитого и те мысли и образы, что преследовали меня по время катастрофы. Вернулись, но почти сразу отошли на задний план.

Страшно хотелось есть, шоколад утолил голод только на время, а Пётр и вовсе ничего не ел, хотя, так же, как и я, расходовал свою жизненную и дароносную энергию. Я видел, как ему плохо.

– Хочешь есть?

– Да, очень, – слабо отозвался Пётр и пробормотал что-то по-тевтонски.

– Я сейчас найду и принесу еду.

* * *

Графиня Наталья Максимовна Васильева проснулась резко, как от толчка. Её дар предвидения говорил ей о том, что сейчас может случиться что-то очень нехорошее. Она тронула рукой дочь.

– Женевьева! Просыпайся.

– А, что⁈ – заспанная девушка не могла спросонья понять, что произошло.

– Одевайся!

Они ехали в отдельном купе, поэтому могли позволить себе спать в ночных сорочках.

– А что случилось, маман?

– Пока ещё ничего, но скоро случится, не стоит нам появляться на людях в одних ночных сорочках, особенно тебе. Одевайся быстрее! – последнюю фразу графиня почти выкрикнула, потому что почувствовала, что времени осталось совсем немного.

Подавая личный пример, она сама принялась одеваться. Дочь, глядя на неё, не стала мешкать и бросилась натягивать на себя платье.

– Не платье. Быстро найди юбку-брюки и жакет, надень их. Нам придётся провести остаток ночи на улице.

– Ага, – только и сказала девушка и принялась рыться в своих вещах. Найдя искомое, она стала лихорадочно одеваться, и в этот момент вагон вздрогнул и пошёл ходуном. Откуда-то спереди послышался ужасный скрежет, потом стали сталкиваться друг с другом вагоны, отчего дочь свалилась на мать и закричала.

– Что ты кричишь! Ну-ка, соберись, тряпка! Всё самое плохое уже позади.

И действительно, как по мановению палочки, после слов графини вагон перестал дёргаться и скрежетать, последний раз сцепившись с другим вагоном, что шёл впереди и, получив удар от следующего за ним, затих и остановился. Только где-то вдали слышался какой-то непонятный шум и скрежет, а потом глухой раскатистый удар, а у них всё успокоилось.

– Я не тряпка! – вставая с пола и застёгивая на себе тёплую кофточку, сказала Женевьева, – не тряпка, поняла!

– Это ты на мать так орёшь⁈

– Да!!!

– Заткнись, я только что спасла тебе жизнь или, если не жизнь, то, как минимум, уберегла от травмы.

– Ну и что, это неправда!

Графиня поняла, что перегнула палку и пошла на попятную.

– Успокойся, дорогая, я перенервничала и испугалась, успокойся, пожалуйста! – она шагнула к дочери и порывисто обняла её, прижав к груди.

Усталость, страх, переживание – всё разом нахлынуло на неё и, выдавив горькие слёзы, она зарыдала.

– Ты чего, мама?

– Ничего, прости! Нам надо собираться и покинуть вагон. Сначала соберём самое ценное и документы. Остальные вещи пусть останутся здесь.

– Я поняла, да, конечно.

Девочка бросилась к вещам, а графиня, быстро смахнув непрошеную влагу с лица, начала складывать деньги и драгоценности в небольшой кожаный саквояж. Они управились довольно быстро, даже успели всё собрать раньше, чем к ним в дверь постучал кондуктор.

– Графиня, вы живы?

– Да! – шагнув к двери, Васильева быстро отщёлкнула замок и открыла дверь. За ней стоял взлохмаченный обер-кондуктор их вагона, без форменного убора, его глаза лихорадочно блестели.

– Крушение, наш поезд потерпел крушение!

– Откуда знаете?

– Я знаю, мадам, прекрасно знаю, уже имел случай в своей жизни. Кроме того, машинист успел дать условный сигнал бедствия по внутренней линии экстренного оповещения. Больше я ничего не знаю, вам необходимо срочно покинуть вагон и забрать всё самое ценное. За окном ночь, я остаюсь в вагоне оказывать помощь и охранять имущество от мародёров, – кондуктор показал на пристёгнутый к его поясу короткий палаш и револьвер в кобуре. – У вас есть оружие, Ваше Сиятельство? – обратился он к графине.

– Да, дамский револьвер системы Эклерка.

– Не забудьте захватить его с собой, не исключено, что на нас напали анархисты, это в их стиле – совершить диверсию, а потом ограбить поезд. Мы остановились в глухом месте, вокруг густые леса на сотни километров вокруг, до ближайшего населённого пункта около семидесяти километров, помощь придёт нескоро.

– Разве начальник поезда не имеет в своём распоряжении эфирный передатчик?

– Имеет, – согласился кондуктор, – но я не знаю, что с ним. В вагон-ресторан я ещё не успел дойти, мне важна судьба моих пассажиров, за вас я отвечаю своей головой.

– Я поняла, спасибо. С нами всё нормально, выполняйте свой служебный долг, господин обер-кондуктор и я, графиня Васильева, не забуду ваше участие…

– Благодарю Вас, Ваше Сиятельство! – склонил голову кондуктор и закрыл дверь.

– Ты всё слышала, дочь моя?

– Да, маман.

– Собралась?

– Да.

– Тогда идем на выход, и достань из нашего чемодана револьвер. Впрочем, постой, надо взять ещё продукты. Неизвестно, сколько мы проведём времени на открытом воздухе в ожидании помощи, и вообще, настоящий дворянин всегда пытается предусмотреть все варианты развития событий, исходя из самых худших. Запомни это, дорогая, кто пытается делать всё впопыхах, всегда проигрывает. А мы не может позволить себе подобного.

– Я знаю, маман. Я готова.

Графиня кивнула, раскрыла нужный чемодан с вещами, достала оттуда коробку с короткоствольным револьвером и быстро проверила его, отщёлкнув барабан.

Смазанный тонким слоем искусственного машинного масла, барабан издал сухой, но приятный щелчок и легко прокрутился, показав ряд пустых чёрных камор. Графиня раскрыла пачку с патронами и, быстро вложив четыре из них в чёрные дыры барабана, защёлкнула его и, не крутя барабан, поставила револьвер на предохранитель. Подумав, она бросила наполовину пустую коробку с патронами к остальным вещам в своей сумочке и перешла к еде.

Еды оставалось немного: пара плиток бельгийского шоколада Эксвисс Нуар, несколько уже засохших кусков анатолийского зефира, да большая пачка галетного печенья. Вполне достаточно для того, чтобы продержаться до вечера, а там и помощь придёт, а если не придёт, то всё равно, они смогут продержаться и без еды, не такие уж они и неженки. Она дочь генерала и многое повидала в своей жизни. А когда вышла замуж… впрочем, вышла она весьма удачно и поэтому не о чём не жалела.

Собравшись, дамы вышли из купе, захлопнув дверь и закрыв её на ключ. В соседних купе пассажиры тоже собирались, то и дело хлопали дверями, выходили в общий коридор и сразу направлялись к выходу. Все суетились, из купе, в котором ехал какой-то купец второй гильдии, слышался женский плач и бестолковые причитания.

Не обращая внимания на других, мать и дочь поспешили к выходу. Он оказался свободен и, спустившись по лесенке, они по очереди спрыгнули на землю, сразу отойдя в сторону. Здесь уже стояла небольшая кучка других пассажиров их вагона.

Нервная дама, видимо, из внезапно разбогатевших разночинцев «выносила» мозг мужу, высокому и худому, как щепка, чиновнику девятого класса. Она громко причитала, картинно заламывая руки, будто играла какую-то одну, только ей известную роль.

– Ах, Алекс, что же это такое, как так может быть, что случилось вообще, почему нас нагло выгнали из вагона⁈ Я протестую!

– Дорогая, не надо так нервничать, – успокаивал её не менее испуганный супруг, – всё сейчас прояснится. Я уверен, мы скоро обо всём узнаем и поедем дальше. Это временные трудности, возможно, наш паровоз сломался, и за нами прилетит пассажирский дирижабль и заберёт всех с собой.

– Ах, что ты говоришь, Алекс⁈ Какой дирижабль? Нас слишком много, он всех не заберёт.

– Всех не заберёт, – покладисто согласился с ней муж, – но пассажиров первого класса, несомненно. Он обязательно заберёт нас, Клава.

– Ах, хотелось бы верить.

Графиня, слышавшая этот разговор, еле слышно хмыкнула. Жена чиновника, довольно симпатичная блондинка, с невыразительными пустыми глазами, вызывала у неё чувство неприятия своей показной глупостью. Женевьева же оказалась более критичной.

– Она дура, маман?

– Тише… Женевьева, веди себя прилично в любых обстоятельствах, и не осуждай других так откровенно – это дурной тон!

– Фи, – фыркнула дочь, – дурной тон так себя вести на людях.

– Это их дело, как себя вести, не уподобляйся убогим на манеры и ум.

– Я не уподобляюсь, маман, просто она меня бесит.

Поняв, что дочь раздражена и испуганна, поэтому готова наговорить кучу гадостей, графиня увела её подальше от этой дурной манерами парочки. Действительно, слушать, только с ума сходить.

В это время из вагона продолжали выходить оставшиеся в нём пассажиры, пока полностью не покинули его. В вагоне остался только один кондуктор. Никто из пассажиров не пострадал, убедившись в этом, обер-кондуктор застыл на входе, всматриваясь вперёд, туда, где полыхал огонь, пожирая то ли паровоз, то ли другой вагон, и откуда доносились крики и мольбы о помощи. Он не мог уйти со своего поста, а стоявшие возле вагона пассажиры не имели желания идти и разбираться, что случилось. Лишь один мужчина отделился от толпы и решительно направился в сторону паровоза.

Вышедшие из вагона пассажиры довольно долго стояли, прислушиваясь к звукам, что долетали от головы поезда. Звуки не сулили ничего хорошего. Мимо них пробежало несколько человек, в том числе, и те мальчишки, что привлекли их внимание в вагоне-ресторане. Женевьева хмыкнула, потом вопросительно посмотрела на мать, но графиня не успела заметить их, и девушка вновь отвернулась, не став задавать вопрос, вертевшийся у неё на языке. И вдруг появился тот пассажир, что ушёл к паровозу, он возвращался обратно. Он оказался офицером.

– Господа, первый вагон и паровоз сошли с рельсов и лежат под откосом, полностью разбитые. Возможно, это диверсия, а возможно – несчастный случай. Все, кто может помочь, прошу вас идти к голове поезда и принять меры к спасению потерпевших крушение. Кроме того, нужны эфирные светильники и люди, умеющие оказывать медицинскую помощь. Я, штабс-капитан Ипполит Васин, прошу всех вас принять посильное участие. Доктор Серов уже оказывает на месте крушения медицинскую помощь и ему нужны люди, обладающие даром. Все, кто обладает хоть каким-либо даром, прошу прийти на помощь. Это наш долг, господа, перед гражданами нашей страны.

Толпа пассажиров тут же зашумела, активно обсуждая эту новость. Послышались женские охи и ахи, и от толпы отделилось несколько человек, в том числе и одна женщина, а офицер побежал дальше.

– Пойдём, Женевьева, нас позвали.

– Маман, но почему мы, что мы можем сделать с нашим даром?

– Многое, дорогая, очень многое.

– Но зачем, давай не пойдём⁈

– Ты же слышала, что сказал этот офицер?

– Да, мама, но чем мы сможем помочь?

– Это не важно. Долг дворянина в том и заключается, что он всегда стоит на страже своего Отечества и граждан, если он, конечно, не ренегат и не дурно воспитан.

– Там же, скорее всего, только пассажиры третьего класса, ну, или второго, одни крестьяне да рабочие?

– И что? – холодно отозвалась графиня, подхватив кожаный саквояж и перевесив на плечо небольшую сумочку с револьвером.

– Ты же их презираешь?

Графиня сделала несколько шагов, не отвечая дочери. Как только они отошли подальше от основной массы пассажиров, она остановилась, поставила саквояж на землю, обернулась к дочери и, пристально глядя в её глаза, ответила.

– Презирать – не значит отказывать в помощи. Запомни это на всю жизнь. Ты должна всегда стоять над толпой, стоять, а не падать, и ты же должна всегда заботиться о тех, кто ниже тебя, если это является твоим гражданским долгом или призванием. Долг и Отечество – вот две черты, которые ты никогда не должна преступать, если хочешь сохранить своё лицо. А если ты перешагнула их, то тогда ты достойна большего презрения, чем они.

– Но…

– Никаких но! Предателем всегда стать легко, тяжело остаться верным своему долгу. Целые поколения твоих предков служили Склавии, и предавать свои корни – значит умереть духовно, а где духовная смерть, там близко ходит и обычная. Запомни это, моя девочка.

– Я поняла, мама, – тихо пробормотала Женевьева, – а сейчас мы что выполняем?

– Свой гражданский долг. Нас позвали, и мы идём. У нас обеих есть дар, мы обе, точнее, я одна, могу оказывать медицинскую помощь, меня этому учили в институте благородных барышень. Кроме того, мы просто должны знать, что происходит, так что, у нас есть целых три причины, чтобы идти туда.

Девушка кивнула и дальше шла уже молча, ни о чём не спрашивая и напряжённо обдумывая материнские слова. Ей многое стало сейчас понятно, очень многое, но не всё сразу укладывалось в её голове.

Шли они до головы поезда довольно долго. Фонаря с собой не имелось, а вдоль насыпи идти оказалось очень трудно. Временами приходилось обходить росшие совсем рядом с рельсами кусты, да и по насыпанному гравию быстро не побегаешь, благо одеты они, спасибо маман… оказались по-походному и не цеплялись длинными подолами за всё подряд.

Увидев впереди разгорающееся пламя, они поспешили на свет, и вскоре пришли к поверженному вагону. Дойдя до него, они смогли оценить масштабы разрушения и увидеть множество пострадавших.

– Видишь? Мы к месту. Сейчас мы здесь нужны. Ого! Вот это да! – словно глупая девчонка, вскрикнула графиня. – Смотри, какая картина висит в воздухе⁈

Женевьева и сама увидала необычную картину, которая висела в ночном небе. Она сначала даже не поняла, что это, настолько красочно и необычно это всё смотрелось, напоминая новомодное кино. Только там оно чёрно-белое, а здесь по-настоящему цветное и красочное. Во тьме изображение показывало внутреннее устройство вагона.

В это время как раз послышался крик доктора, просящего поддержать юношу, что, как оказалось, держал эту самую картину. Юношу оказалось невозможно рассмотреть в темноте, тем более, он находился в тени собственного дара.

Графиня в это время закончила рассматривать как живой чертёж, так и общую картину разрушения и спасения людей, и обратила внимание на доктора и его слова.

– Женевьева! – позвала она дочь.

– Да, маман, я тут!

– Возьми плитку шоколада и накорми вон того юношу, это он держит картину.

– Ага, – девушка даже обрадовалась такому поручению. Выхватив из рук матери плитку шоколада, она бросилась к носителю дара.

Подбежав, она во все глаза уставилась на юношу, что имел столь необычный дар. Он оказался ей знаком.

– Ничего себе! – невольно сказала она вслух и тут же зажала себе рот ладошкой.

– Я шоколад принесла, как просили, чтобы покормить, – обратилась она к мужчине, что держал за плечи ослабевшего юношу, не давая ему упасть.

– Ай, молодец, барышня, – пробасил мужчина, – корми его.

– Как⁈ Я думала вам отдать шоколад и всё.

– Видишь, я держу его, мне неудобно кормить, а из твоих рук шоколад намного слаще будет, – и мужчина улыбнулся.

Женевьева почувствовала, как её щёки запылали горячим румянцем, но в темноте этого совсем не было видно, и она не стала заострять на этом внимание. Бедный, в прямом и переносном смысле, юноша казался неестественно бледным даже в свете Луны и отблесках пламени. Его огромные, заполонившие всю радужную оболочку зрачки смотрели куда-то в себя. Чувствовалось, что он держался из последних сил, но не сдавался, хотя в любой момент мог грохнуться наземь. Она даже немножко его зауважала.

– Отломи кусок и сунь ему в рот, видишь, кончаются его силы, ещё минута, и всё, грохнется в обморок.

– Сейчас, – и Женевьева, быстро разорвав упаковку, хрустко отломила кусок шоколада и сунула его прямо в губы юноше. Тот машинально облизнулся и откусил шоколад. Почувствовав вкус, он стал быстро прожёвывать полученный кусок и кусать вновь.

Девушке стало смешно, хоть окружающая обстановка не сильно располагала к этому. Отломив следующий кусок, она отдала его, и всё повторилось, пока юноша не смог самостоятельно взять руками кусок шоколада. Он почувствовал себя лучше, это стало прекрасно видно по тому, как ярко вспыхнула картина вагона. Женевьева аж засмотрелась на неё, и в это время рука юноши, что потянулась за остатком шоколада, слегка коснулась её руки.

Девушка отшатнулась, сердито посмотрев на юношу, но тот, сам не ожидал этого и смущённо потупился, а потом, отвернувшись, занялся картиной, усилив её свечение. Пару мгновений Женевьева смотрела ему в спину, собираясь сказать какую-нибудь резкость, но не сказала, потому как глупо. Бросив последний взгляд на висевший в воздухе яркий чертёж вагона, где всё казалось живым, она поспешно пошла обратно к матери и уже возле неё вновь посмотрела на картину.

– Отдала?

– Я даже его покормила, – хмуро ответила она.

– Гм, весьма многообещающее начало, и кто этот юноша?

– Рauvre mais fier (бедный, но гордый).

– Не поняла?

– Это тот гимназист, которого мы видели в вагоне-ресторане, и которого ты назвала бедным, но гордым.

– Ммм, как интересно, так он ел у тебя с рук уже?

– Да! – почти выкрикнула в лицо матери девушка.

– Не кричи, я прекрасно тебя слышу. Вот видишь, у тебя настоящий дар приручать мужчин.

– У меня совсем другой дар, маман, и ты знаешь это.

– Знаю, но ты только что приобрела ещё один, и весьма полезный. Юноша тебе понравился?

– Ещё чего, он не нашего круга!

– А если бы оказался нашего?

– Если бы да кабы, мы бы с ним не общались.

– Эх, пожалуй, я урежу жалованье нашей гувернантке, она учит тебя дурным манерам.

– А тогда я стану доплачивать ей из своих карманных денег.

– А я тебя их лишу, – спокойно сказала мать.

– А я займу у брата.

– Он не займёт тебе.

– Займёт.

– Я скажу ему.

– Ну и скажи, скажи, скажи!!!

Графиню кольнула болезненная реакция дочери, и она второй раз за эту ужасную ночь пошла на попятную.

– Успокойся, Женевьева, я не смеюсь над тобой, жизнь всё расставит по своим местам. Не стану я никого наказывать, рада, что ты умеешь отстаивать свои права и людей, которые тебе дороги и не сделали ничего плохого. Надеюсь, это тебе поможет в жизни.

– Он настоящий боец, хоть и безродный.

– Ну, я не увидела в нём бойца, да и, скорее всего, его родитель почётный гражданин, поэтому у него есть все шансы стать кем-то более значимым, чем сейчас.

– Ну не графом же.

– Не графом, но с таким весьма оригинальным даром он легко покорит Павлоградский бомонд, если, конечно, захочет, и сможет стать вхожим в закрытые элитарные клубы. Там тоже любят всякие художества, знаешь…

– Знаю, – и девушка отчётливо скривилась, что не укрылось от глаз матери.

– Ты что-то знаешь о них?

– Знаю и много, и я ему сочувствую, если он попадёт туда неожиданно для самого себя.

– Ну не будем загадывать, это его жизнь, а не наша. Я иду помогать с перевязкой раненых, а ты посторожи наши вещи, а то, не ровен час, на них кто-то может и позариться. Вокруг глушь и полиция окажется здесь нескоро, как и железнодорожные жандармы.

– Хорошо, маман.