Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 340 страниц)

Князя интересовали люди, среди которых я вырос, учёба, знакомые, отдельные годы и места. Я отвечал, придерживаясь простого правила: сообщать то, что знаю, и не улучшать чужую биографию собственным воображением. Дневники оказались хорошим вложением времени. Имена узнавались, даты не заставляли слишком долго рыться в памяти, а там, где подробностей не хватало, можно было вполне естественно задержаться с ответом.

Задумчивость вообще оказалась очень полезным состоянием. После вчерашнего разговора она выглядела уместно и заодно давала несколько лишних секунд.

Постепенно мы добрались до Америки. Тут мне стало легче. Поздние дневники я знал гораздо лучше ранних, а часть американской жизни Ветрова уже успел разобрать настолько подробно, что мог говорить без постоянной проверки каждого слова. Илларион Петрович слушал внимательно и время от времени возвращался к отдельным местам моего рассказа. Особенно его интересовало, чем я занимался, чему научился и почему после возвращения взялся именно за типографию.

С типографией стало совсем хорошо. Здесь мне уже не требовался Ветров. Я рассказывал о нынешних делах, заказах, людях, о том, что собирался менять в работе. Илларион Петрович задавал вопросы, на которые у меня имелись собственные ответы. Через некоторое время я обнаружил, что перестал заранее проверять каждую фразу перед тем, как её произнести.

Князь тоже заметно освоился. Он откинулся в кресле, несколько раз перебил меня уточнением, потом сам увёл разговор от типографии к тому, чего, по его мнению, мне пока недоставало для нормальной жизни среди людей моего положения: до танцев.

До этого дня я считал список моих недостатков достаточно полным. Илларион Петрович смотрел на вопрос серьёзнее. Танец в его изложении оказался вовсе не развлечением для людей, которым нечем занять вечер. Человеку, бывающему в обществе, приходилось знать хотя бы основные вещи: как пригласить даму, как провести её, где оказаться в нужный момент и каким образом не превратить чужие ноги в часть собственной развлекательной программы. Последний довод я мысленно признал убедительным.

Кроме того, князь совершенно справедливо исходил из того, что мне придётся чаще бывать в домах, где незнание подобных вещей заметят значительно быстрее, чем мои достоинства в управлении типографией. Я принял совет к сведению.

Количество навыков, необходимых русскому дворянину, продолжало расти. Стрелять я уже умел в объёме, достаточном для участия в дуэли. Верховая езда всё ещё находилась в разработке. Теперь к этому добавлялись танцы. Ещё немного, и мне понадобится отдельное расписание для превращения меня в человека, которым Алексей Ветров должен был стать естественным путём лет десять назад. Илларион Петрович впервые за весь визит улыбнулся. После этого разговаривать стало заметно легче.

Мы вернулись к Америке, потом снова к типографии, затем князь вспомнил одну из моих прежних поездок. Я отвечал, иногда сам задавал вопросы. Несколько раз намеренно разворачивал тему чуть шире, если видел, что она его заинтересовала. У Иллариона Петровича было двадцать с лишним пропущенных лет общения с сыном, и требовать от него умеренности в любопытстве было бы довольно жестоко.

К тому же большая часть вопросов оставалась совершенно безопасной. Я постепенно понял ещё одну вещь. Он не пытался проверить меня. Ему действительно хотелось знать. От этого становилось немного неудобно.

С проверкой я умел работать. К ней готовятся, проходят её и получают результат. С человеком, который пытается восстановить по обрывкам всю жизнь собственного сына, никакой понятной процедуры не существовало. Поэтому я делал то немногое, что мог: отвечал там, где знал ответ, не торопил князя, когда он задерживался на очередном вопросе, и старался не превращать каждую паузу в повод сменить тему.

Визит продолжался значительно дольше, чем я рассчитывал, когда в передней появился слуга. Он сообщил, что к Иллариону Петровичу приехал губернский предводитель дворянства. Должность прозвучала достаточно убедительно, чтобы я сразу перестал считать себя главным событием этого дома.

Князю пришлось заканчивать нашу беседу. Прощание далось нам значительно легче, чем начало встречи. Мы договорились продолжить завтра. Илларион Петрович проводил меня до двери кабинета, и через несколько минут я уже спускался к экипажу, пока в доме готовились принимать другого гостя.

В карете я устроился поудобнее и подвёл итоги. Для начала – я нигде не прокололся. Два вечера над дневниками можно было считать потраченными с пользой. Князь спрашивал достаточно много, временами неожиданно, однако ни разу мне не пришлось объяснять, почему я не помнил собственное детство. Если и дальше придерживаться прежней тактики, не спешить с подробностями и временами задумываться перед ответом, ещё несколько разговоров я переживу.

Вторая новость состояла в том, что Илларион Петрович оказался вполне пригоден для общения даже после превращения в отца. В этом я заранее не был уверен. По моим собственным ощущениям он оставался мужчиной примерно моего возраста. Мне было проще обсуждать с ним типографию, Америку и даже необходимость научиться танцевать, чем пытаться обнаружить в себе сына. К счастью, князь пока тоже не требовал никаких специальных проявлений родственных чувств. Можно было продолжать в том же духе.

Оставался ещё один вопрос. За весь разговор Илларион Петрович ни разу не сообщил, что теперь я князь Неретинский, наследник чего-либо значительного, или что мне срочно следует привыкать к новой странице в родословной. Странно, но это меня совершенно не расстроило. В прошлой жизни князем я тоже не был. В первые сорок лет жизни отсутствие громкого титула не доставляло мне неудобств. И всё же от княжеского титула в этой новой реальности я бы не отказался – отказаться от такого было бы попросту глупо.

* * *

На следующий день за мной прислали экипаж. Княжеская карета остановилась у дома после полудня, и слуга передал приглашение Иллариона Петровича приехать к чаю. Вчера я добирался до дома князя самостоятельно. Сегодня транспорт уже входил в родительскую заботу. Начало мне понравилось.

В дороге я ещё раз перебрал в памяти вчерашний разговор. В дневники утром уже не заглядывал. Если для общения с новоявленным отцом мне требовалась ежедневная подготовка по письменным источникам, отношения обещали стать слишком трудоёмкими.

Илларион Петрович ждал меня в той же части дома, однако на этот раз мы устроились за небольшим столом у окна. Чай уже стоял на подносе. Рядом лежали две книги и несколько сложенных листов.

Сегодня мы управились с первыми минутами значительно лучше. Илларион Петрович по-прежнему называл меня Алексеем Николаевичем, я по-прежнему отвечал ему Илларионом Петровичем. Зато оба уже перестали придавать этому особое значение. Князь налил чай, придвинул ко мне сахарницу и сразу вернулся к вчерашнему разговору.

Сначала речь снова зашла об Америке. Теперь его меньше занимали отдельные события и гораздо больше – мои планы. Собирался ли я оставаться здесь, насколько серьёзно относился к типографии, хотел ли расширять дело, считал ли нынешнюю жизнь временной. На эти вопросы отвечать было приятно. Они относились ко мне уже в гораздо большей степени, чем к Алексею.

Я рассказал о типографии, стараясь не превращать чаепитие в подробный отчёт о её работе. Князь слушал внимательно, спрашивал о заказах, доходах и людях. Несколько раз я замечал, что он явно хочет уточнить, и сам разворачивал ответ. Вчера я делал это главным образом из сочувствия. Сегодня к сочувствию добавилась привычка. Иллариону Петровичу всё ещё приходилось наверстывать двадцать с лишним лет. Я мог хотя бы не заставлять его добывать каждую подробность отдельным вопросом.

Чай постепенно остывал. Князь подлил себе свежего и переложил одну из лежавших рядом книг ближе к краю стола. На полях торчали узкие полоски бумаги. Я узнал почерк Анфисы на бумаге раньше, чем успел задуматься, почему книга лежит именно здесь. Моё участие в устройстве чужой личной жизни приносило результаты.

Илларион Петрович сам заговорил об Анфисе Парамоновне. После ужина их разговор не закончился вместе с вечером. Они продолжили обмениваться книгами, замечаниями и вопросами. Одну книгу прислала Анфиса, другую собирался передать ей князь. По тому, сколько подробностей Илларион Петрович счёл нужным мне сообщить, я догадался: вопрос давно вышел за пределы обмена литературой.

Князь осторожно поинтересовался, давно ли я знаю Анфису, легко ли она меняет мнение, если уверена в собственной правоте, и насколько серьёзно относится к людям, с которыми спорит. Здесь я постарался помочь ему ровно настолько, насколько позволяли мои собственные знания. Анфиса не нуждалась в посреднике, а князь, судя по лежавшим на столе книгам, уже прекрасно обходился своими силами. Можно было считать проект переданным заказчику.

От Анфисы разговор снова вернулся ко мне. Князя занимало, собираюсь ли я надолго остаться в городе, хочу ли заниматься только типографией и что вообще предполагаю делать дальше. Тут я слегка насторожился. Вопросы были вполне естественными. Но они начинали приобретать конкретное направление.

Я рассказал о ближайших планах настолько определённо, насколько они у меня вообще существовали. Типографию я собирался развивать. Уезжать в ближайшее время причин не видел. Дел хватало уже сейчас, а после появления новых заказов их становилось только больше.

Илларион Петрович слушал, время от времени поглядывая на меня поверх чашки. Вчерашняя скованность почти исчезла. Он уже перебивал меня уточнениями, один раз поправил моё представление о местном обществе, затем снова вернулся к типографии. Я тоже перестал следить за каждым обращением и несколько раз поймал себя на том, что общаюсь с ним, как со сверстником.

Для второго дня нашего родства успех был вполне приличный. Князь пока не пытался меня воспитывать, я не пытался изображать сына. Разговаривать у нас получалось значительно лучше. В какой-то момент Илларион Петрович отодвинул чашку. Я приготовился к очередному вопросу.

Князь несколько секунд смотрел на меня, потом сказал:

– Алексей Николаевич, я не хочу больше скрывать, что вы мой сын.

Я поставил чашку на блюдце.

Илларион Петрович продолжил. Начать признание он предложил с семьи. Собрать у себя небольшой ужин, без посторонних, и там уже открыто назвать меня своим сыном. Дальше можно будет спокойно решить, что именно сообщать остальным и в какой форме. На этот раз князь особенно подчеркнул, что сначала хочет получить моё согласие.

Семейный ужин выглядел вполне терпимо. Несколько человек, которых всё равно придётся посвятить в происходящее, и никакой необходимости сразу объясняться перед половиной города. Заодно можно будет посмотреть, кого именно в этом доме считают семьёй и насколько спокойно семья отнесётся к внезапному пополнению.

Я согласился. Илларион Петрович заметно расслабился. Ужин решили устроить в ближайшие дни. Состав приглашённых князь собирался определить сам, а вопрос о том, что делать дальше, оставить до общей беседы. На этом мы и остановились. Когда я вышел из дома, княжеский экипаж уже ждал у крыльца.

Глава 12

Утром тридцатого сентября пришло известие из Государственного заёмного банка: ссуда разрешена. Я прочёл бумагу, проверил сумму и вернулся к дате. Тридцатое сентября. Лапшин ещё несколько дней назад объяснял мне, сколько всего должно произойти между осмотром имущества и решением банка. Тогда до Покрова оставалось совсем немного, и его осторожность казалась вполне оправданной. Теперь выходило, что все эти оценки, прошения, проверки и рассмотрения уложились в четыре дня. Я снова перечитал начало бумаги. Содержание от этого не изменилось.

Осмотр действительно провели сразу. Оценку оформили быстро. Лапшин подготовил прошение заранее, поэтому после моей подписи оно ушло дальше в тот же день. Здесь всё было понятно. Гораздо меньше я понял причину скорости, которую бумаги развили после этого.

Я попытался подобрать объяснение, не требующее вмешательства высших сил. Возможно, заседания удачно пришлись одно за другим. Возможно, к концу сентября в банке разбирали накопившиеся дела, и моё попало в общую волну усердия. Возможно, хороший залог и ясная оценка действительно избавили чиновников от долгих сомнений. Наконец, иногда человеку просто везёт, хотя государственные учреждения обычно стараются не приучать население к подобной мысли. Ни одно объяснение особенно меня не убедило.

Хотя существовало и ещё одно объяснение: то самое вмешательство неких влиятельных сил, которые вполне могли носить фамилию Неретинский. Ведь если князь расспрашивал обо мне Лапшина… Я бы на его месте поступил именно так – ещё до беседы со вновь обретённым сыном. Как бы там ни было, разрешение лежало передо мной, до Покрова оставался день, и это обстоятельство перевешивало любопытство. Что бы ни случилось в недрах Государственного заёмного банка, случилось оно исключительно вовремя.

Остаток оформления прошёл уже без прежнего напряжения. Я подписал требуемые бумаги, дождался выдачи и получил деньги. Только тогда вся история с Хлудовым вдруг стала совсем простой. У него была моя закладная. У меня теперь были деньги. Я отправился к Лапшину. Фёдор Иванович выслушал меня, поднял бумаги по старому долгу и послал известить Парамона Ильича, что я готов рассчитаться полностью. Хлудов приехал в тот же день.

Наш последний серьёзный разговор закончился совсем другим соглашением. Я помогал его матримониальным надеждам, он до Покрова придерживал закладную. Сделка, при всей её необычности, оказалась вполне рабочей. Илларион Петрович с Анфисой Парамоновной уже прекрасно общались без моей организации, а Хлудов получал именно то развитие событий, ради которого согласился ждать. Теперь я собирался убрать из этой конструкции собственный дом и типографию.

Когда Парамон Ильич увидел приготовленные для расчёта деньги, выражение его лица изменилось. Он посмотрел на меня, затем на Лапшина и снова на деньги. Через несколько секунд придвинул к себе бумаги по закладной. Вот теперь я получил от всей затеи с Государственным заёмным банком настоящее удовольствие. Хлудов удивился. За время нашего знакомства он успел заставить меня немало удивляться самому, и восстановление равновесия было приятно уже по одной этой причине.

Фёдор Иванович приступил к расчёту. Основной долг был известен; оставалось определить проценты по день уплаты. Я заранее решил закрыть всё до последней копейки. Оставлять Парамону Ильичу хотя бы самое ничтожное основание через неделю снова появиться у меня с закладной или новым счётом совершенно не входило в мои планы. Лапшин сверил даты и вывел итог. Хлудов долго просматривал расчёт, вернулся к одной из строк, проверил проценты сам и лишь после этого придвинул лист ко мне. Я тоже пересчитал сумму. За последние недели уважение к арифметике у меня заметно выросло.

Деньги я добавил без разговоров. Парамон Ильич сначала пересчитал кредитные билеты, затем занялся остальной суммой. Сверился с расчётом Лапшина и прошёл всё ещё раз. Я сидел напротив и ждал. На этот раз меня его осторожность ничуть не раздражала. Пусть считает хоть до вечера. Мне самому хотелось, чтобы после сегодняшнего дня между нами не осталось ни рубля, ни копейки, ни сомнения по поводу того, кто кому что должен.

Наконец Хлудов отложил деньги. Судя по тому, что к счёту он больше не возвращался, всё сошлось. Наверное, прежний наш уговор казался ему вполне удобным. Закладная оставалась у него, дочь всё чаще общалась с подходящим князем, а я выполнял обязанности посредника значительно успешнее, чем собирался. Теперь Парамон Ильич получал деньги, проценты и терял всякую необходимость держать меня на старой привязи. Мне такой обмен нравился гораздо больше.

После расчёта Лапшин занялся самой закладной. Хлудов подтвердил получение всего причитающегося, подписал подготовленные бумаги, а Фёдор Иванович отложил документы, с которыми ему предстояло довести погашение до положенного конца. Я расписался со своей стороны и внимательно просмотрел то, что оставалось у меня. Долг, разумеется, никуда не исчез. Государственный заёмный банк занял место Хлудова, и платить теперь предстояло ему. Зато банк интересовали проценты и сроки. Мои успехи в устройстве личной жизни Анфисы Парамоновны в его расчёты, насколько я понимал, не входили. Это уже было заметным улучшением условий.

На этом у Лапшина всё было закончено. Дальнейшее оформление оставалось Фёдору Ивановичу. Мы с Хлудовым вышли вместе.

– А князь-то у вас часто бывает? – спросил Парамон Ильич.

– Теперь чаще я у него.

Хлудов прищурился.

– А с Анфисой как? – спросил он.

– Насколько я вижу, они уже прекрасно обходятся без моей помощи.

Парамон Ильич подумал, потом слегка качнул головой.

– Похоже на то. Но вы, Алексей Николаевич, всё-таки поглядывайте за ними. В прошлый раз у вас хорошо получилось.

* * *

Третьего октября после обеда я засел в конторе за счетами. После расчёта с Хлудовым в них требовалось внести одну существенную поправку. Закладная исчезла, её место занял Государственный заёмный банк. Условия теперь были значительно удобнее, зато платить предстояло долго, поэтому я хотел точно понимать, какую нагрузку выдерживает типография при нынешнем количестве заказов.

На столе передо мной лежали бухгалтерские книги с записями за последние недели. Я выписал поступления, отдельно отметил деньги по уже выполненным работам и то, что должно было прийти после сдачи текущих заказов. Затем занялся расходами. Жалованье, бумага, краска, мелкие траты мастерской. К ним добавился банковский платёж.

Считать приходилось несколько раз. Одни деньги уже лежали в кассе, другие существовали пока в виде выполненной работы, третьи были получены вперёд и должны были уйти на материалы. Смешать всё в одну красивую сумму было очень легко. Потом этой красивой суммой можно было полюбоваться и с удивлением обнаружить, что платить жалованье всё равно нечем. Я разделил лист на несколько частей и начал заново. Так получилось гораздо честнее.

За месяц типография изменилась заметно. В августе она стояла закрытой и ждала, пока новый хозяин решит, что с ней делать. К октябрю в мастерской работали люди, в книге заказов появились новые строки, а часть клиентов приходила уже без участия Сабурова. Особенно мне нравился именно последний пункт. Николай Аркадьевич оказался замечательным источником рекламы, только строить на нём всю систему продаж было рискованно. Даже у Сабурова имелись другие занятия помимо обеспечения моей типографии заказчиками.

Я дошёл до конца страницы и подвёл итог. При нынешнем объёме работы типография покрывала свои текущие расходы. После добавления банковских выплат цифры тоже сходились. Запас оставался, хотя особого уважения своим размером не внушал. Я проверил расчёт ещё раз.

Потом взял другой лист и убрал из ближайших поступлений один заказ. Результат сразу стал неприятнее. Вернул заказ, зато прибавил расходы на материалы для следующей работы. Стало лучше, хотя до состояния, при котором можно перестать каждый раз смотреть на итоговую строку, было ещё далеко.

С цифрами спорить было трудно. Типография уже держалась на плаву и даже понемногу двигалась вперёд. Волна посильнее всё ещё могла заставить меня срочно искать ведро. Впрочем, месяц назад вопрос стоял гораздо проще: есть ли у предприятия вообще будущее. Теперь я выяснял, выдержит ли оно выплаты по долгому кредиту. Прогресс получался несколько дороговатым, зато вполне измеримым. Я ещё раз просмотрел в книгу заказов.

Нынешнего количества хватало, чтобы работать. Мне требовалось больше. Несколько новых клиентов дали бы запас, которого пока не было. Ещё лучше было придумать работу, за которой люди приходили бы регулярно, вместо того чтобы каждый раз надеяться на новое знакомство, удачный случай или очередного приятеля Сабурова.

Я достал чистый лист и написал вверху: «Новые заказы». Перо остановилось. Утром от Иллариона Петровича принесли записку. Семейный ужин назначался на завтра; к положенному часу за мной обещали прислать экипаж. С тех пор мне мешала заниматься делами эта вполне невинная записка – и мешала сильнее, чем можно было ожидать от нескольких строк на бумаге.

Илларион Петрович собирался впервые назвать меня своим сыном перед семьёй. С самим князем я уже научился разговаривать. Первые две встречи показали, что при достаточной осторожности мы вполне способны обсуждать Америку, типографию, Анфису и даже моё будущее без неминуемой катастрофы. Завтра число участников должно было увеличиться.

Кого именно Илларион Петрович пригласил, я знал пока не во всех подробностях. Зато прекрасно понимал, зачем собираюсь туда я. Это слегка мешало думать о привлечении новых клиентов. Я снова посмотрел на лист. Под словами «Новые заказы» по-прежнему было пусто.

Пришлось признать, что свежие коммерческие идеи сегодня выбрали крайне неудачный день для появления. Я закрыл счётную книгу и убрал лист в сторону. С типографией положение было хотя бы понятно. Денег хватало, работа шла, заказов требовалось больше. Эту задачу можно было решать постепенно. Для завтрашнего ужина никаких расчётов у меня пока не было.

* * *

К дому Неретинских я приехал уже в сумерках. Слуга принял пальто, и почти сразу из гостиной вышел Илларион Петрович.

– Алексей Николаевич, – сказал он. – Рад вас видеть.

– Добрый вечер, Илларион Петрович.

Он протянул руку. Я пожал её. На этом церемония встречи закончилась, чему я был только рад.

В гостиной уже сидели Сергей Петрович с женой. Сергей Петрович при моём появлении встал, поздоровался и предложил кресло. Жена его тоже встретила меня без всяких особенных знаков внимания. Я заранее не представлял, как именно должен выглядеть первый семейный ужин. Судя по началу, специального обряда для таких случаев не существовало.

Первые несколько минут я всё же следил за собой внимательнее обычного. Перед ответом успевал проверить совершенно безобидную фразу, словно где-то внутри неё мог прятаться вопрос о происхождении Алексея. Потом Илларион Петрович спросил о работе, и стало проще.

О типографии я мог говорить без подготовки. Заказов прибавилось. Один пришлось передвинуть, другой, наоборот, удалось поставить раньше. Климов опять доказал, что стоит дать ему немного самостоятельности – и он немедленно найдёт ещё два вопроса, по которым этой самостоятельности ему не хватает.

Сергей Петрович слушал, иногда спрашивал. Без прежнего второго дна, как я надеялся. По крайней мере, я его больше не слышал. Когда сообщили, что ужин подан, Илларион Петрович пропустил жену брата вперёд, Сергей Петрович пошёл следом. Я на секунду задержался, пропуская самого хозяина.

Князь посмотрел на меня.

– Прошу, Алексей Николаевич.

В столовой нас действительно оказалось только четверо. Я уже бывал за этим столом, но сегодня он выглядел иначе. Не сам стол, разумеется. Изменилась арифметика. Четыре прибора, четыре человека и меньше возможности притвориться случайным гостем. Я сел на указанное место. Слуги подали первое блюдо.

Два дня назад я готовился к беседе с князем по дневникам Алексея Ветрова. Оказалось, что подготовиться было не к чему. Можно было знать фамилии, даты, американскую биографию и даже приблизительно представлять, что следует отвечать о детстве. Но никакие дневники не объясняли, как сидеть за одним столом с биологическим отцом человека, чьим именем я пользовался, его братом и женой этого брата.

Пришлось делать то, что обычно помогает в подобных случаях: есть. Еда хотя бы не требовала родственных чувств. Сергей Петрович попросил передать ему соус. Я передал. Через несколько минут его жена подвинула ко мне блюдо, стоявшее с её стороны. Илларион Петрович спросил, буду ли я ещё вина. Примерно на этом уровне семейные отношения меня вполне устраивали.

За столом говорили о городе, общих знакомых, делах Сергея Петровича, потом снова вернулись к типографии. Я отвечал, когда спрашивали меня, слушал, когда разговор меня не касался, и постепенно обнаружил, что именно это мне и нужно. Никто не требовал от меня немедленно стать сыном, племянником или ещё кем-нибудь. Можно было просто ужинать.

Илларион Петрович спросил о Николае Ветрове. Я ответил. Без подробностей, которых и сам не знал. Несколько секунд никто ничего не говорил. Сергей Петрович взял бокал, жена его поправила салфетку на коленях. Потом Илларион Петрович спросил уже о другом. Я был ему благодарен. Мне не пришлось вытаскивать из чужих дневников больше, чем там было.

К сладкому разговор за столом уже шёл без пауз. Иногда я не знал людей, о которых говорили, и тогда просто слушал. Иногда знал достаточно, чтобы вмешаться. Один раз не согласился с Сергеем Петровичем, и мы несколько минут спорили. Ничего важного из этого спора не вышло, кроме одного: мне больше не приходилось заранее придумывать, как разговаривать с новым дядей.

После ужина мы вернулись в гостиную. Подали чай. Сергей Петрович занял кресло возле камина, жена села рядом с ним. Мне досталось место напротив Иллариона Петровича. Я поймал себя на том, что впервые за вечер вообще перестал думать о причине, по которой оказался здесь. Семейный ужин, которого я заранее опасался именно из-за его названия, оказался просто ужином. Вероятно, лучшего результата на первый раз и желать не стоило.

Сергей Петрович поставил чашку на столик.

– Илларион, – произнёс он.

Илларион Петрович поднял глаза.

– Здесь всё понятно, Илларион. А что мы скажем остальным?

– Что Алексей мой сын, – ответил Илларион Петрович.

– Тогда прежде надо решить вопрос с именем.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

– Алексей Николаевич, здесь есть одна тонкость, – сказал он. – Для нас ваше происхождение уже не вызывает сомнений. Для Герольдии нашей уверенности недостаточно. Придётся поднять записи о браке, о рождении, представить всё, что сохранилось, и подтвердить, что сын Анны и Иллариона – именно вы. До тех пор вы по всем бумагам остаетесь Ветровым.

Он ненадолго замолчал и продолжил:

– Менять сейчас одну фамилию я бы не советовал. Неретинские – княжеский род. Если завтра появится Алексей Илларионович Неретинский, неизбежно спросят, почему он не князь. А ответить на этот вопрос мы пока можем только семейными бумагами и собственным убеждением. Для официального признания этого мало. Поэтому разумный вариант я вижу такой: до решения Герольдии вы остаетесь Алексеем Николаевичем Ветровым, а если происхождение и права будут подтверждены – тогда уже принимаете имя Неретинских вместе с тем, что к нему полагается.

Теперь Сергей Петрович снова посмотрел на брата.

– Так мы не создаём промежуточного положения, – сказал он, – и не объясняем сегодня то, что через некоторое время, возможно, придётся объяснять заново.

Илларион Петрович повернулся ко мне.

– Алексей Николаевич? – произнёс он.

– Логично, – сказал я.

– Значит, до решения вы остаетесь Ветровым? – спросил Илларион Петрович.

– Да.

Сергей Петрович продолжил:

– Есть ещё один вопрос, и его тоже лучше решить сейчас. Если права Неретинских за вами признают, речь пойдёт уже не о простой перемене фамилии. Вы получите право именоваться князем Неретинским.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

– Вы это примете? – спросил он.

– Разумеется, – ответил я.

– И титул? – уточнил Сергей Петрович.

– Конечно.

Сергей Петрович улыбнулся.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда и здесь всё ясно. Пока вы – Алексей Николаевич Ветров. Одновременно собираем документы и начинаем дело о признании происхождения и прав. Если оно завершится успешно, вопрос с именем и титулом решается целиком.

Илларион Петрович кивнул и попросил:

– Займись этим.

– Займусь, брат.

Сергей Петрович сделал короткую паузу.

– Теперь о том, что говорить людям. Здесь я тоже не стал бы усложнять. Илларион открыто называет вас своим сыном. Вы, если вас спрашивают, этого не скрываете. Фамилию объясняем тем, что вопрос о правах ещё не решён. На этом всё.

Илларион Петрович сразу добавил:

– Письма останутся в семье. И их содержание.

– Разумеется. И обстоятельства брака, и Анна, и всё, что нам пришлось выяснять. Чем больше подробностей мы дадим, тем больше получим новых вопросов. Для посторонних достаточно одного факта: Алексей Николаевич Ветров – сын князя Неретинского. Остальное их не касается.

Сергей Петрович посмотрел на меня.

– Разумно? – спросил он.

– Вполне, – ответил я.

Илларион Петрович перевёл взгляд на брата.

– Значит, так и сделаем, – сказал он.

Сергей Петрович немного помолчал и продолжил:

– С именем решили. Остаётся понять, как именно ты, брат, намерен сообщить об Алексее.

Илларион Петрович ответил после паузы:

– Сначала я хотел дать большой обед. Пригласить тех, кому считаю нужным представить Алексея, и сказать всё сразу при них. Мне казалось, это будет правильно.

Он посмотрел на меня.

– Потом я передумал, – сообщил князь. – Для меня такой обед был бы праздником по случаю возвращения сына. Для приглашённых главным событием окажетесь вы, Алексей Николаевич. Вас будут разглядывать, расспрашивать, вспоминать Анну, считать годы. К десерту появятся первые достоверные подробности, которых никто из нас не сообщал.

Сергей Петрович усмехнулся.

Илларион Петрович задержал на мне взгляд.

– Я хочу сам назвать вас своим сыном и представить людям именно так. Но приглашать несколько десятков человек, хорошо их кормить и обеспечивать им особенно приятные условия для обсуждения вас я не стану. Поэтому обеда не будет.

Он снова повернулся к Сергею Петровичу.

– Само объявление я откладывать тоже не намерен. Чем дольше ждать, тем занимательнее станет история. Мне нужно один раз сказать всё самому и при достаточном числе людей. Значит, людей следует собрать по другому поводу.

Илларион Петрович продолжил:

– Деньги, предназначенные на обед, я хочу употребить на дело, которое принесёт пользу. Обществу это понравится. Чужое семейное происшествие и возможность проявить благородство в один вечер – от такого предложения трудно отказаться.

Сергей Петрович кивнул.

– Особенно если первый взнос уже сделан, – сказал он.

– Именно. Я внесу значительную сумму и предложу остальным присоединиться. Если дело окажется достойным общей подписки, оно само даст повод собрать людей. Там я и представлю Алексея.

Сергей Петрович подумал.

– Тогда само дело надо выбрать осторожно, – заметил он. – Подписка должна иметь смысл и без твоего объявления. Иначе все всё равно увидят в ней только повод собрать гостей.

– Увидят в любом случае, – сказал Илларион Петрович. – Но придумывать благотворительность только ради удобного вечера я не собираюсь. О сыне скажу то, что должен сказать. Деньги отдам на дело, которое того стоит. Если общество пожелает связать одно с другим – мешать ему не будем.