Текст книги ""Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

Соавторы: Елена Горелик,Андрей Федин,Андрей Вершинин,Макс Гато,Роман Тард,Алексей Птица
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 340 страниц)

– Один заряжали.

Сабуров медленно поднял брови.

– Один?

– На двоих.

– А второй?

– Пустой.

Колёса глухо прошли по деревянной переправе через канаву.

– И кто получает заряженный?

– Выбирают.

– Зная?

– Тогда смысл несколько теряется.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

– То есть два человека берут пистолеты и только после нажатия узнают, кому достался настоящий?

– Иногда раньше. Если хорошо разбираются в весе оружия.

– Это нечестно.

– Поэтому пистолеты старались брать одинаковые.

Сабуров открыл рот, закрыл его и провёл ладонью по усам.

– Нет. Погодите. Один стреляет. А второй нажимает – и ничего?

– Если ему повезло.

– Если повезло?

– С точки зрения здоровья.

– А с точки зрения чести?

– Здесь мнения расходились.

Он задумался.

– Всё-таки у нас лучше.

– Мы ещё не закончили.

Сабуров быстро посмотрел на меня.

– Там есть продолжение?

– На границе всегда находится продолжение.

Несколько мгновений он сидел неподвижно.

– Хорошо. Что дальше?

– Если пистолет давал осечку или оба оставались в состоянии продолжать спор, могли перейти к ножам.

– К ножам?

– Да.

– После пистолетов?

– Не обязательно после. Иногда вместо.

Сабуров снял фуражку, посмотрел внутрь, будто проверял, не спряталось ли там что-нибудь американское, и снова надел.

– И это называется дуэлью?

– Название зависит от того, кто потом рассказывает.

– А секунданты всё-таки где?

– Вы удивительно привязаны к секундантам.

– Я начинаю их ценить.

Мы миновали небольшую рощу. Между стволами лежали длинные полосы света.

Сабуров проводил их взглядом и спросил:

– Ножи хоть одинаковые?

– Иногда, – ответил я.

– А если нет?

– Тогда спор мог перейти из вопроса чести в вопрос предусмотрительности.

– То есть, кто принёс нож длиннее, тот и прав?

– В некотором смысле аргумент становился убедительнее.

Он покачал головой.

Я дал экипажу пройти ещё несколько десятков метров.

– Был и случай со скальпом.

Сабуров медленно повернулся.

– С чем?

– Со скальпом.

– Я знаю, что такое скальп.

– Тогда объяснять не нужно.

– Объяснять нужно другое.

Он подался вперёд, уточнил:

– При дуэли?

– История начиналась как спор между двумя белыми.

– А закончилась?

– Один из них решил, что обычного доказательства недостаточно.

Сабуров смотрел мне прямо в лицо.

– Он снял с другого скальп?

– Попытался.

– После того как убил?

Я немного подумал.

– Вот это как раз в рассказе расходилось.

Сабуров откинулся назад.

– В каком смысле расходилось?

– По одной версии, противник был уже мёртв. По другой – возражал.

В экипаже стало тихо.

Кучер крикнул что-то встречному вознице. Телега прошла совсем рядом, запахло сеном и лошадью.

– Возражал, – повторил Сабуров.

– Версия менее приятная.

– Для кого?

– В основном для владельца скальпа.

Николай Аркадьевич посмотрел на мои руки. Я положил их на колени. Он поднял взгляд к лицу.

– Алексей Николаевич.

– Да?

– Вы сами при таком присутствовали?

Вот к этому вопросу всё и шло.

– Нет.

Сабуров продолжал смотреть.

– Никогда?

– При снятии скальпа на дуэли – никогда.

Он прищурился.

– Вы очень точно ответили.

– Вы очень точно спросили.

Сабуров сел обратно. Некоторое время он молчал. Судя по тому, как он время от времени косился на меня, мой ответ устроил его значительно меньше признания.

– А с одним пистолетом?

– Что с ним?

– Присутствовали?

– Николай Аркадьевич, вы сейчас пытаетесь восстановить пять лет моей биографии по принципу уголовного следствия.

– Вы же сами начали про лес, – сказал Сабуров.

– Вы спросили про американские дуэли.

– И сразу выяснилось, что обычные вам неинтересны.

– Наши сегодня выглядят довольно благоустроенно.

Он посмотрел на дорогу впереди.

– Двадцать шагов.

– Двадцать.

– Два пистолета.

– Оба заряжены.

– Врач.

– Уже обещан, – сказал я.

Сабуров кивнул.

– Всё-таки цивилизация полезная вещь.

Я вспомнил вчерашний торг за пять шагов и согласился:

– Иногда.

Он снова затих, но теперь молчание держалось недолго.

– А у индейцев действительно…

– Нет.

– Я ещё не спросил.

– Именно поэтому.

Сабуров фыркнул и отвернулся к окну. До места оставалось недалеко.

За последним поворотом дорога пошла ниже, вдоль редкого кустарника, а потом открылась поляна, с трёх сторон окружённая невысоким лесом. Трава здесь ещё держалась зелёной, но вдоль колеи уже лежали жёлтые берёзовые листья. Дальше, возле экипажа, стояли трое.

Корнет приехал раньше нас. Доктор, которого он обещал найти, был невысок, плотен и уже держал в руке кожаный футляр. Сомов стоял поодаль, возле края поля, спиной к дороге. Когда наш экипаж свернул с колеи, он обернулся.

Сабуров увидел его через окно и перестал говорить. До этого Николай Аркадьевич несколько вёрст свободно распоряжался американскими лесами, пистолетами и скальпами. Теперь он сидел напротив меня, придерживая саблю одной рукой, и смотрел только на Сомова.

Экипаж остановился. Сабуров вышел первым. Сапог попал в мягкую землю у колеса; поручик переступил на траву, расправил сюртук, поправил портупею. Сомов уже шёл от края поля ему навстречу, но остановился шагах в десяти.

Они поздоровались издали. Павел Дмитриевич коснулся пальцами козырька. Сабуров ответил тем же. После этого Сомов повернулся к корнету, а Николай Аркадьевич остался возле нашего экипажа. Никто из них не приблизился ещё на эти десять шагов.

Я выбрался следом. После дороги вокруг стало непривычно просторно. Ветер шёл по траве короткими волнами, трогал полы одежды. Из-за леса тянулась длинная тень, но середина поля ещё лежала на солнце. Корнет подошёл ко мне, пока доктор вытаскивал из экипажа кожаный футляр. Сомов стоял у края поля и снимал перчатки. Сабуров возле нашей кареты возился с портупеей, время от времени поглядывая в его сторону.

Корнет сообщил мне, что программками остались очень довольны. Я сперва решил, что ослышался. Нет. Именно программками. Готовые экземпляры уже показывали тем, кто занимался устройством вечера; складной формат понравился, билеты тоже одобрили, а несколько человек спрашивали, у кого всё это печатали. Корнет успел перечислить ещё две подробности, пока доктор поставил футляр на сиденье и открыл крышку.

Я слушал. За плечом корнета Сомов стянул вторую перчатку. В нескольких шагах от нас на траву опустили длинный оружейный ящик. Несколько дней назад этот же корнет сидел у меня в конторе, и главной нашей проблемой было, куда поместить третью часть программы, чтобы после сгиба она не оказалась вверх ногами. Теперь он рассказывал мне, что сгиб всем понравился, а рядом готовили два пистолета. Я поблагодарил его за известие.

Корнет кивнул, посмотрел на Сомова и спросил, можем ли мы сделать последнюю попытку примирения. На траве щёлкнул замок оружейного ящика. Сабуров подошёл с нашей стороны. Сомов – с другой. Они остановились друг против друга. Теперь я хорошо увидел Павла Дмитриевича. За эти дни он внешне ничуть не изменился: тот же аккуратный мундир, застёгнутый воротник, тщательно уложенные усы. Только сегодня он мял в руках перчатки.

Я повторил формулу, которую мы вчера выстроили с корнетом. Сабуров подтвердил всё, о чём говорил мне: Сомова лжецом он не называл, в его честности не сомневался, слова относились к песне. Если выражение задело Павла Дмитриевича, за это Николай Аркадьевич готов извиниться. Сомов слушал, глядя на него. Когда Сабуров закончил, Павел Дмитриевич спросил только об одном: признаёт ли тот, что оскорбил его.

Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам.

– Тебя – нет. Обидел – да. За это извини. Но второй куплет ты всё-таки врёшь.

Сомов опустил глаза на перчатки. Разгладил большим пальцем одну из них, сложил обе вместе и передал корнету.

– Тогда продолжим, – сказал он.

Сабуров несколько секунд смотрел на него.

– Ну, продолжим.

Он повернулся ко мне. Корнет открыл ящик. Внутри на зелёном сукне лежала пара пистолетов.

Глава 4

Я уже видел такую процедуру, но с другой стороны. Тогда Илларион Петрович занимался замками, стволами, порохом и расстоянием, а я старался не думать о том, что через несколько минут один из этих предметов окажется у меня в руке. Теперь осматривать оружие полагалось мне.

Пистолеты вынули из футляра. Мы с корнетом проверили оба. Металл был холодным, дерево рукоятей – гладким. Курки ходили исправно, стволы осмотрели по очереди. Заряжать пришлось нам самим.

Корнет взял первый пистолет, и я следил за его руками внимательнее, чем мне хотелось бы это показать. Он отмерил порох, отправил заряд в ствол, взял пулю. Я повторял то же самое со вторым пистолетом, не торопясь и каждый раз прежде поглядывая, что корнет делает дальше.

Вчера я торговался за пять лишних шагов, чтобы уменьшить вероятность получить пулю. Было бы особенно нелепо после этого по собственной неопытности неправильно зарядить пистолет и оторвать одному из дуэлянтов руку ещё до первого выстрела.

Корнет закончил раньше. Я ещё раз посмотрел на его пистолет, потом на свой и только тогда закончил зарядку. Оба оружия положили обратно на зелёное сукно. Доктор поставил свой футляр на сиденье экипажа и раскрыл его.

Я случайно увидел внутри свёрнутый холст, ножницы, несколько небольших склянок и инструменты, назначение которых выяснять сегодня совершенно не хотелось.

Сабуров тоже заметил открытый футляр. Несколько секунд он смотрел туда, потом перевёл взгляд на меня.

– Алексей Николаевич, только не начинайте снова, – сказал он и отвернулся.

Корнет взялся отмерять расстояние. Первый шаг лёг от небольшой кочки, второй – на ровную землю. Я пошёл следом, глядя не столько под ноги, сколько вдоль будущей линии выстрела. После десятого шага стало ясно, что выбранное направление никуда не годится. Солнце опустилось ниже верхушек леса и било с одной стороны почти прямо в лицо тому, кто должен был стоять ближе к дороге.

– Повернём, – сказал я.

Корнет остановился. Мы встали по очереди на оба предполагаемых места. С одного противник был виден отчётливо; с другого приходилось щуриться.

Линию перенесли. Сабуров следил за нами от экипажа. Сомов стоял возле доктора, заложив руки за спину. Я издали заметил: они несколько раз посмотрели друг на друга, когда думали, что другой занят. Корнет снова пошёл по траве. На этот раз двадцатый шаг пришёлся возле низкого куста. Мы отметили оба места. Вчера в трактире двадцать шагов были двумя цифрами на бумаге. Здесь между отметками помещалось неожиданно мало земли.

Я прошёл расстояние ещё раз, сам. На десятом шаге оба противника были бы совсем рядом. На пятнадцатом – всё ещё хорошо различимы лицо, руки, пуговицы. На двадцатом человек оставался человеком, а не мишенью: можно было увидеть, куда повернута голова, как стоит рука, куда направлен ствол. Пять шагов, за которые я вчера торговался с корнетом, перестали казаться излишней осторожностью.

Сабурову указали его место. Он подошёл, оглянулся на меня и встал. Перчатки снял, сунул за пояс. Сабля осталась при экипаже. Несколько раз поручик переменил положение ног, потом выбрал ровный участок и притоптал траву каблуком. Сомов встал напротив. До этого он всё время держался возле корнета. Теперь между ним и Сабуровым осталось только поле.

Оба посмотрели друг на друга. Сабуров первым отвёл взгляд. Доктор отошёл в сторону. Его футляр остался раскрытым на сиденье.

Корнет вынес жребий. Мне пришлось подойти ближе. Ветер шевелил бумажки в его ладони. Сабуров вытянул свою, раскрыл и некоторое время смотрел на неё. Первый выстрел достался ему. Он поднял глаза на Сомова.

Павел Дмитриевич уже понял результат. На лице у него ничего заметно не изменилось. Он только застегнул верхнюю пуговицу перчатки, которую почему-то снова успел надеть на левую руку.

Корнет протянул Сабурову пистолет. Николай Аркадьевич взял его. До этого момента всё ещё оставалось немного ненастоящим: поездка, разговоры, лист с условиями, шаги по траве. Пистолет изменил картину. Сабуров держал его в правой руке стволом вниз, и я увидел, как большой палец погладил дерево на рукояти.

Поручик посмотрел на Сомова. Тот стоял неподвижно. Сабуров поднял оружие до половины и снова опустил.

Корнет напомнил порядок. Один выстрел. Затем право ответа переходит Сомову. Николай Аркадьевич кивнул.

На дороге за деревьями проехала телега. Слышно было, как скрипят оси. Потом звук стих.

Сабуров поднял пистолет. Теперь ствол смотрел в сторону Сомова. Павел Дмитриевич не двигался.

Я увидел, как Сабуров прищурился. Он говорил в экипаже, что стрелять в Сомова не будет. Там это было решением, произнесённым между ямами, саблей и американскими скальпами. Здесь напротив него стоял человек, который после его промаха получит заряженный пистолет и право ответить.

Рука Сабурова едва заметно дрогнула. Ствол пошёл выше – взглянул на облака. Сабуров выстрелил.

Грохот на открытом поле оказался резче, чем мне запомнилось. Над головой Николая Аркадьевича расплылось серое облачко, ветер сразу потащил его к лесу. С ближайшего дерева взлетела стая ворон. Сомов остался на месте.

Сабуров опустил дымящийся пистолет. Корнет повернулся к нему всем корпусом.

Николай Аркадьевич смотрел только на Сомова.

– Стреляй, Паша, да поехали уже в ресторан, – сказал он.

Сказал громко.

Сомов долго не поднимал свой пистолет.

Я слышал ветер, шорох травы и собственное дыхание. Доктор стоял возле открытого футляра, положив ладонь на его крышку. Корнет смотрел то на Сомова, то на Сабурова.

Николай Аркадьевич больше не двигался. Сомов медленно поднял оружие. Ствол остановился примерно на уровне груди Сабурова.

Николай Аркадьевич посмотрел на Сомова. Сомов держал его на прицеле несколько секунд.

Потом угол ствола изменился. Совсем немного. Ещё. Пистолет посмотрел поверх головы Сабурова.

Второй выстрел ударил в воздух. Дым закрыл Сомову лицо. Сабуров сорвался с места раньше, чем облако успело уйти.

Первые несколько шагов он прошёл быстро, потом почти побежал. Корнет окликнул его, но Николай Аркадьевич уже пересекал отмеренное нами расстояние, которое ещё минуту назад должно было обеспечивать противникам честные условия для стрельбы.

Сомов бросил разряженный пистолет на траву. Он тоже пошёл навстречу.

На середине поля они остановились почти вплотную. Несколько мгновений оба просто стояли.

Сабуров схватил Сомова за плечи. Сомов упёрся ладонями ему в грудь, отодвинул от себя и что-то сказал. Я не разобрал слов. Сабуров ответил, слишком быстро, затем ещё что-то добавил. Сомов мотнул головой.

Я уже приготовился к продолжению второго куплета без оружия. Но Сабуров вдруг обхватил Сомова обеими руками.

Павел Дмитриевич руки не поднял… поначалу, потом одна ладонь легла Сабурову между лопаток. Вторая – тоже.

Они простояли так несколько секунд. Потом Сомов ударил Николая Аркадьевича ладонью по спине. Сабуров отстранился, что-то сказал ему прямо в лицо. Сомов впервые за всё время улыбнулся. Сабуров засмеялся.

С расстояния двадцати шагов его смех оказался слышнее обоих выстрелов. Корнет нагнулся за пистолетом Сомова. Я поднял второй. Ствол ещё был тёплым. Доктор закрыл футляр, застегнул ремешок и поставил его на землю возле сапога.

На середине поля Сабуров уже держал Сомова за локоть. Они шли к экипажам рядом, задевая друг друга плечами. Спорили; один перебивал второго. Сабуров махнул рукой в сторону дороги, Сомов ответил, и через секунду они оба рассмеялись.

До своих секундантов они добрались уже вместе. Сабуров сунул перчатки в карман и открыл дверцу своей кареты. Сомов задержался на мгновение, посмотрел на корнета, потом на нас с доктором. Николай Аркадьевич уже сидел внутри.

– Паша!

Сомов повернулся и забрался к нему. Сабуров подвинулся, освобождая место. Через открытую дверцу я увидел, как он хлопнул Сомова по колену и что-то начал ему объяснять. Сомов отвечал. Николай Аркадьевич тут же снова заговорил. Дверца закрылась. Карета поехала.

Корнет посмотрел вслед карете, потом на два разряженных пистолета у нас в руках. Условия, которые мы вчера составляли почти час, выполнились полностью лишь в части количества выстрелов. Доктор поднял свой футляр.

Нам достался второй экипаж. Корнет сел напротив меня. Доктор устроился рядом с ним, поставив футляр между сапогами. Я занял место у дверцы.

* * *

До трактира добрались уже в сумерках. Доктор простился с нами ещё у экипажей и уехал в город. Сабуров с Сомовым отправились впереди, мы с корнетом – следом.

В ресторации при гостинице оказались знакомые лица: штаб-ротмистр, худой капитан, оба поручика и молодой корнет, сидевшие здесь после моей первой дуэли. Состав почти повторился. Только на этот раз знакомство с полком обошлось мне без необходимости сначала выстрелить.

К тому времени, когда мы сели за стол, обстоятельства сегодняшнего дела уже успели обсудить. Сомов сидел рядом с Сабуровым. Николай Аркадьевич первым налил ему вина. Через четверть часа они спорили о полковой службе, перебивали друг друга и одновременно потянулись за хлебом. Сомов разломил кусок надвое и половину положил Сабурову.

До второго куплета тоже добрались. Сабуров остался при своём, Сомов – при своём. Для продолжения музыкального спора им хватило вина.

После еды разговор ещё возвращался к дуэли. Штаб-ротмистр выяснил, почему расстояние оказалось двадцать шагов; корнет рассказал про вчерашний торг. Офицеры расспросили Сабурова о первом выстреле, Сомова – о втором. Потом один из поручиков поинтересовался, о чём Николай Аркадьевич думал по дороге, если ещё до приезда решил стрелять в воздух.

Сабуров сообщил, что думать ему особенно не дали: Алексей Николаевич всю дорогу рассказывал, как решают подобные вопросы в Америке. Штаб-ротмистр отложил нож. Сабуров придвинул к себе стакан, но пить не стал.

– Вот в Америке, господа, всё устроено совершенно иначе, – сказал он. – Мы сегодня ещё чрезвычайно прилично обошлись: приехали засветло, выбрали место, проверили пистолеты, двадцать шагов отмерили, доктора привезли. Алексей Николаевич даже солнце велел проверить, чтобы оно никому в глаза не било. А на границе что? Лес. Дорог почти нет. До ближайшего города полдня верхом. Двое поссорились, решили стреляться – и пошли в лес. Один в одну сторону, другой в другую. Никаких двадцати шагов. Найди сперва противника. Там уже начинается охота: след на земле, сломанная ветка, трава примята, возле воды отпечаток сапога. Один может пройти вдоль ручья, чтобы след потерялся, второй обойдёт выше и станет ждать. И оба знают, что противник рядом, только откуда выстрелит – неизвестно. Так можно несколько часов проходить. До темноты. А если к вечеру не нашли друг друга, значит, утром продолжают.

Штаб-ротмистр так и держал нож над тарелкой. Молодой корнет подался ближе к столу.

Я поставил стакан и возразил:

– Про ручей я не говорил.

Сабуров повернулся ко мне.

– Про ручей – нет. Но след надо потерять. В лесу для этого вода удобнее всего. По дороге не пойдёшь, там тебя сразу увидят.

Он снова обратился к столу.

– Впрочем, лес ещё ничего. Бывали условия гораздо занятнее. Два одинаковых пистолета, а заряжен только один. Их кладут перед противниками. Кто какой выбрал – тот с таким и остался. Представьте теперь: оба стоят, оба держат оружие, оба понимают, что один из пистолетов пустой, но чей именно – неизвестно. Один нажимает на спуск. Если выстрелил – второму остаётся узнать, попал ли он. Если щёлкнуло – всё наоборот. Тут уже двадцать шагов мало что меняют. Можно поставить и десять, и пять: настоящий вопрос помещается внутри двух стволов.

Худой капитан спросил, кто в таком случае заряжал оружие.

Сабуров провёл пальцем по краю тарелки.

– Тут нужен посредник. Причём надёжный. Я бы, например, поручил старому охотнику. Молодой начнёт волноваться, забудет, какой зарядил, ещё оба зарядит – и вся справедливость пропала. Старик другое дело: оружие знает, людей видел всяких, удивить его трудно. Положит два пистолета, отойдёт в сторону и ждёт. Я думаю, ему даже смотреть особенно незачем. По звуку поймёт, чем кончилось.

Худой капитан посмотрел на меня. Я взял хлеб. Старого охотника Николай Аркадьевич приобрёл самостоятельно. Вместе с ручьём это уже составляло небольшое американское хозяйство. Сабуров между тем дошёл до осечки.

– А вот если первый промахнулся, а второму достался пустой пистолет, тут вопрос сложнее. На границе из-за одного щелчка домой не поедешь. До дома, может быть, ещё вёрст сорок. Поэтому пистолеты откладывают и продолжают ножами. И вот это, господа, уже совсем другая история. Представьте: они полдня ходили друг за другом по лесу, один уже задет пулей, второй устал, темнеет, лошади оставлены у дороги, а теперь надо подойти вплотную. Там уже деревья не помогут. Один пошёл справа, второй ждёт за стволом, потом оба сходятся. И всё, что секунданты у нас успевают остановить словом, там приходится решать самому.

Молодой корнет опустил стакан. Один из поручиков перестал есть.

Сабуров оглядел стол и продолжил:

– А после ножа бывали случаи ещё хуже. Победитель снимал с противника скальп. Тут я сперва сам Алексею Николаевичу не поверил. Пуля – понимаю. Нож – тоже могу понять, хотя уже без удовольствия. Но скальп? Оказывается, бывало. Причём там всё зависело от местных обычаев. В одном месте это считалось доказательством победы, в другом – трофеем. И попробуй потом объясни человеку, который несколько часов тебя выслеживал, стрелял, дрался ножом, что теперь следует остановиться из уважения к приличиям.

Вилка худого капитана легла на тарелку. Сомов повернулся ко мне.

– Вы это видели?

Вот здесь Сабуров впервые добрался уже до моей биографии.

– Нет. Об этом я слышал.

– Именно, – подхватил Николай Аркадьевич. – Самого снятия он не видел. Я ещё по дороге специально уточнил. Но заметьте: про лес знает, про пистолеты знает, про ножи знает, про скальп знает. Причём рассказывает всё неохотно. Я из него каждую подробность вытягивал отдельно. Спросишь про стрельбу – ответит про стрельбу. Спросишь, что было потом, – выясняется, что потом ножи. Доберёшься до ножей – оказывается, дальше ещё скальп. И всё это подаётся так, словно речь идёт об обычной поездке за город.

Корнет опустил лицо к тарелке. Сабуров указал на меня стаканом.

– А сегодня что было? Мы с корнетом готовы были пятнадцать шагов принять. Алексей Николаевич упёрся в двадцать. Почему? Потому что сразу сообразил: при пятнадцати первый выстрел может решить всё, а при двадцати у второго больше шансов ответить. Я в тот момент ещё не связал. Теперь связал. Это у нас человек сначала узнаёт правила, потом думает. Там, видно, наоборот: сначала думают, как остаться живым, а правила уже после.

За столом засмеялись. Я выпил воды. К пяти годам неизвестной мне американской жизни прибавился лес, а теперь обнаружился и практический курс дуэльного дела. Пока без диплома.

Сабуров получил ещё вина и продолжил. Теперь лес у него успел дождаться зимы.

– Летом, конечно, легче, – сказал поручик. – А зимой вся эта наука меняется. Снег выдаёт человека сразу. Значит, по открытому месту идти нельзя. Держишься под деревьями, выбираешь камни, где следа меньше, переходишь ручей по льду. Иногда приходится вернуться собственным следом и свернуть уже оттуда, чтобы противник прошёл мимо. А если снег свежий, всё ещё хуже: один след увидел – и уже знаешь, сколько времени прошло, пеший человек шёл или всадник, торопился или берег лошадь. Тут опытный человек может сутки другого вести и ни разу ему не показаться.

Штаб-ротмистр уже слушал, положив обе руки на стол.

– А ночью? – спросил он.

– Ночью костра не разведёшь. Свет увидят. Лошадь тоже рядом держать опасно: заржёт – выдаст. Оставляешь её и дальше идёшь пешком. Зато утром след снова виден. Вот тут и начинается настоящее состязание: один знает, что его ведут, второй знает, что первый это знает. Каждый пробует обмануть другого. А потом расстояние сокращается, и тот, кто первым увидел движение между деревьями, получает преимущество.

Про снег я Сабурову точно не рассказывал. Однако ручей, приобретённый в первой истории, к зиме уже замёрз и продолжал исправно служить.

Один из поручиков спросил, пользовались ли в таких случаях лошадьми.

Николай Аркадьевич развернулся к нему вместе со стулом.

– Обязательно. Америка огромная. Пешком там далеко не уйдёшь. Если один решил оторваться, начинается погоня. Тут уже стреляют с седла. Но на полном ходу попасть трудно, поэтому хороший стрелок ждёт поворота. Лошадь перед поворотом сама сбрасывает ход, всадник на секунду получает опору – вот тогда и надо стрелять. А если противник знает этот приём, он на повороте уходит в другую сторону. Поэтому там мало хорошо стрелять. Надо ещё понимать, что второй сделает через несколько секунд.

Он повернулся ко мне.

– Вот этого вы мне, кажется, в карете не договорили.

Я ответил:

– Про стрельбу с седла я вам точно не рассказывал.

Сабуров задержал стакан возле губ.

– Не рассказывали?

– Нет.

Он посмотрел на Сомова, потом на штаб-ротмистра.

– Тогда откуда я это знаю?

Сомов первым рассмеялся. Следом засмеялся худой капитан, потом оба поручика. Молодой корнет отставил стакан и вытер глаза. Николай Аркадьевич дождался, пока за столом станет тише.

– Смейтесь. Но лошади там всё равно были. Алексей Николаевич сам говорил про огромные расстояния.

После этого американская дуэль окончательно вышла из моего ведения. Сабуров ещё долго водил двух несчастных по лесам. К снегу прибавились скалы, к лошадям – запасные пистолеты. Старый охотник вернулся и теперь уже определял заряд по весу оружия. Штаб-ротмистр сперва задавал вопросы Николаю Аркадьевичу, затем начал обращаться ко мне. Молодой корнет один раз спросил, сколько миль всадник способен пройти за ночь, если утром предстоит продолжать поединок.

Я ответил на то, что знал о лошадях и расстояниях. Через несколько минут Сабуров уже ссылался на мой ответ при описании новой погони. Потом он добрался до полковой истории двухлетней давности. Сомов присутствовал при ней лично. На третьей минуте в рассказе появились два офицера, которых, по словам Сомова, в тот день вообще не было в городе. Ещё через минуту над полком разразилась гроза.

Сомов дождался, пока Сабуров закончит про молнию, и напомнил, что дождь начался следующим вечером.

– Пусть следующим, – согласился Сабуров. – Но собирался-то он уже тогда.

Мне сразу стало легче за Америку. Дальше разговор ушёл в полковые дела. Сабуров и Сомов сидели рядом, перебивали друг друга и несколько раз принимались спорить об одной и той же истории. Второй куплет тоже вернулся за стол и опять пережил обсуждение.

* * *

Домой я вернулся поздно. Или рано? Перед рассветом. Добрался до кровати. Первый сапог снял сразу. Потом стянул и второй. Я посмотрел на стоявшие у кровати сапоги, улыбнулся.

Улёгся на кровать, ослабил узел галстука и пробормотал:

– На этот раз – оба.