Текст книги ""Фантастика 2024-176". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Арлен Аир

Соавторы: Анатолий Матвиенко,Алена Канощенкова,Лев Котляров,Валерий Листратов,Алёна Селютина,Сергей Котов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 301 (всего у книги 348 страниц)

Пена дней. Пузырь седьмой.

День рождения Финиста по традиции отмечали в Тридевятом.

Только в этот раз отец Яры никого из друзей в гости звать не стал. Захотел праздника в узком семейном кругу. Узкий семейный круг включил в себя восемнадцать человек: сам Финист, Настя, трое старших братьев Яры, жена Светозара – Несмеяна, десять их детей из одиннадцати (старшая дочь Светозара была замужем и жила далеко), и сама Яра. Да не одна, а с Григорием.

Григорий был тут во второй раз, – в первый знакомился с ее семьей после их свадьбы, – но как и в прошлый раз сразу пришелся к месту. Он держался так, будто родился здесь, и вырос, и жил. Работал наравне с остальными мужчинами, и все у него получалось. И в местной одежде был совсем неотличим от жителей этого мира. Яра гордилась тем, что ее муж не ударил в грязь лицом: тут, в Тридевятом, сделать это было проще простого. Но он был не хуже отца и братьев. И она любовалась им. Кидала на него шаловливые взгляды, пока вместе с женщинами помогала готовить и накрывать на стол. И докидалась до того, что была отловлена и затащена в кладовую: чистый воздух Тридевятого и тяжелая физическая работа явно подействовали на ее мужа освежающе и взбодрили тело и дух.

– Хватятся, – выдохнула Яра между поцелуями.

Мама-то может все поймет и не пойдет искать, а вот отец не преминет спросить, куда она запропастилась.

– Еще минуту…

В кладовке было тесно, сумрачно и прохладно, пахло травами, чесноком и прочей снедью, в спину упиралась деревянная полка. Яра целовала мужа и думала о том, что вот сейчас они словно школьники, прячущиеся от родителей.

Это было весело и совсем чуть-чуть страшно.

Это было здорово.

Но через минуту Гриша, как и обещал, отстранился и стал поправлять на ней рубаху, косынку и сарафан.

Уф, теперь надо было надеяться, что ее не выдадут опухшие губы да горящий взгляд.

– Пошли сегодня спать на сеновал, – предложила Яра.

Замерла, ожидая ответ.

– А пошли! – усмехнулся Грач. – Только вот про спать не обещаю.

Яра поспешно и отрывисто еще раз поцеловала его в губы, и, собрав в кулак всю имеющуюся силу воли, выскочила из кладовой, чтобы снова окунуться в бурную предпраздничную деятельность.

Женщины на кухне пели, готовя. Некоторые песни Яра помнила с детства: мама тоже до сих пор пела за домашними делами. И это сближало и объединяло, они не просто работали бок о бок, они работали сообща, и с песней работа спорилась, и время текло быстрее. И все действовали складно и ладно, и Яра чувствовала себя винтиком в большом хорошо отлаженном механизме, и ей это нравилось, потому что она знала свою роль здесь и не была одинока.

Здесь, в Тридевятом, Яра всегда чувствовала себя комфортно. Здесь она была в безопасности среди людей, которые о ней заботились, которые ее любили. Рядом с родителями, с братьями, с семьей Светозара. Все они были очень разными, в некоторых моментах настолько, что сложно было признать в них близких родственников, но все они принимали друг друга вместе с этими различиями и не вменяли их друг другу в вину. Никто из них не был идеален и у каждого по отдельности были десятки проблем, но когда они собирались, им как-то удавалось забыть об этом и просто наслаждаться тем, что они вместе.

Они были единым целым и отлично дополняли друг друга. Они были семьей.

Иногда Яра кидала взгляд на мать. Та выглядела счастливой и спокойной. Морщинки вокруг глаз разбегались лучиками, освещая лицо. То и дело к ней подбегал кто-нибудь из внуков, и она улыбалась и потихоньку давала что-нибудь со стола, пока Несмеяна не видит. Из-под косынки выбилась прядь, побеленная сединой. Седеть мать начала с полгода назад, но краситься отказалась.

– Каждый возраст хорош. Не стану молодиться, – хмыкнула она.

По мнению Яры ее мать могла дать фору многим молодым, и ей показалось, что за этим «нет» скрывается что-то большое. И в какой-то момент она решилась и спросила.

– Твой отец тоже не молодеет, – вздохнула мама. – Знаешь, мы ведь не надеялись встретить старость вместе. А это здорово – дряхлеть рука об руку, одновременно. Так что все к лучшему.

Яра приняла этот ответ, хотя он и опечалил ее. Хотелось, чтобы родители оставались вечно молодыми. Как на фотографиях, на которых ей был годик, и два. После отец резко постарел…

А потом пришел момент, когда стол был накрыт, и все уселись за него, и начался настоящий пир. И были разговоры, и смех, и тосты, и каждый за столом был к месту. И так здорово было шутить и смеяться вместе со всеми. Братья беззлобно подтрунивали друг над другом. Дети поели и убежали, остались взрослые. Борислав схватился за гусли – он отменно играл, – и снова музыка, и снова песни. И пошли байки, не всегда приличные.

– Айда купаться! – воскликнул Борислав, когда все окончательно наелись.

И все согласились, и ринулись к реке. Кричали бегущие впереди малыши, Несмеяна рассеянно улыбалась, неся на руках своего младшего ребенка, маленькую годовалую Любаву. Яра видела, как подошел к ней Светозар, приобнял за плечи, спросил что-то. Несмеяна улыбнулась шире и осмысленней, покачала головой. Он кивнул и вернулся к отцу, рядом с которым шагали братья и Гриша.

Братья… С самого раннего детства Яра знала, что у нее есть целых три брата, которые порвут за нее любого. Она любила их всех, но больше всего тянулась к Светозару. Он был спокоен и рассудителен, мог прикрикнуть, но никогда не срывался в ор, и когда Яра была маленькой, брал к себе в кузню. Ей нравилось смотреть, как ударяется молоток о раскаленное добела железо и во все стороны летят искры.

Тихомир был задумчив и немногословен, и маленькой Яре казался чересчур загадочным и нелюдимым. Но порой он брал ее с собой в лес, и там учил ориентироваться по солнцу, и добывать муравьиную кислоту, тыкая палочкой в муравейник, показал, как искать и собирать дикий мед и объяснил, как найти в лесу ручей… Он был настоящим волшебником для Яры и вовсе не потому, что знал наизусть несколько сотен заговоров. А волшебник и должен быть загадочным.

Сложнее всего было с Бориславом. Шумный, вечно в движении, он предпочитал быть в центре внимания, и не зря стал торговцем. Ему подходило его занятие. Он любил и умел общаться с людьми, легко располагал их к себе, легко получал от них желаемое. С ним было весело, но рядом с ним Яра никогда не могла расслабиться, ибо невозможно было предугадать, что он выкинет в следующий момент, а порой он перегибал палку. Как когда ей было пять лет, и он решил научить ее плавать, и кинул в реку, а она чуть не утонула.

– Может, зайдешь со мной в воду? – негромко спросил Гриша, отойдя к ней от мужчин. – Я буду тебя держать. День был жаркий, наверняка вода теплая.

Яра покачала головой.

– Лучше на песочке посижу.

– Передумаешь, зови, – улыбнулся ей муж.

Яра сидела на берегу и смотрела, как он раздевается, как входит в реку, как ныряет, выбросив руки вперед, от чего мышцы на спине пришли в движение, заиграли…

Ух, дай ей только очутиться с ним на сеновале… Не отобьется. Впрочем, он вроде и не собирался отбиваться…

– Сестренка, а давай все-таки научу плавать, а? – раздался над головой зычный голос Борислава.

Яра вздрогнула.

– Научил уже, – буркнула она. – Спасибо, я теперь исключительно сухопутное.

– Да будет тебе! Столько лет прошло, а ты все поминаешь! Сейчас все исправим…

– Борислав! – окрик Финиста заставил их обоих вздрогнуть и разом угомонил.

Яре было двадцать семь, Бориславу и того больше, но в присутствии отца оба до сих пор чувствовали себя детьми, а под его строгим взглядом – нашкодившими.

Яра обернулась. Отец уже успел окунуться и натянул обратно на тело рубаху, не обращая внимания на то, что она намокла. Просохнет на солнце.

– Пошли, Яр, – позвал он, – прогуляемся.

Яра бросила взгляд на реку. Гриша уверенно плыл к ее середине. Смотрелось жутко. А если она отвернется, а у него ногу сведет?..

– Не утонет, – угадал ее опасения отец. – Не бойся. Да и Свет, вон, блюдет.

Светозар действительно сидел на камне, внимательно следя за своим резвящимся в воде выводком. И то и дело бросал взгляд дальше, туда, где плавал Грач. Что ж, среднему брату безопасность Гриши Яра готова была доверить. Но все равно обидно: не дали полюбоваться, как муж выходит из воды. Впрочем, отец не так часто звал ее на разговор, а значит, было что-то важное. Яра поднялась, отряхнула сарафан от песка и пошла следом за Финистом, перед поворотом еще раз взглянув на Гришу. Тот уже плыл к берегу.

Отец повел ее лесной тропой. В лесу было тихо, отдыхал на зелени глаз и спокойно становилось на душе.

– Мне тут мама сказала, что у тебя какие-то проблемы с Григорием, – без всяких предисловий начал отец.

Яра прикусила язык. Ой.

– Да разобрались уже вроде, – пробормотала она.

– То-то ты такая понурая ходишь. Что там у вас?

– А мама…

– Мама выдала мне свой вариант. А я хочу услышать твой.

Не хотелось впутывать в это отца. С другой стороны, они беседовали и правда редко, но отец умел давать на редкость дельные советы. Не деликатничал и бил всегда точно в цель. Так может быть и теперь поможет.

– Ты только на Гришу не сердись, – попросила Яра.

– А чего мне на него сердиться? Он же тебя не обижает?

– Нет, – она помотала головой. – Мне просто мало его. А он не хочет никуда со мной ходить. Сижу дома одна как сыч. Устала ждать.

Отец рассмеялся. По-доброму и не обидно. Но Яра все равно насупилась.

– Ну-ну, – усмехнулся он. – Яр, ты вообще себя слышишь? Не хочет со мной ходить… Сижу дома одна… Тебе сколько лет? Тебя за ручку водить? Пошла и сходила сама везде, куда тебе надо. Будто он тебя дома на цепи держит. Вот твоя мама бы ждала меня. До сих пор бы ждала… – он тяжело вздохнул. – Никто не возьмет на себя ответственность за твою жизнь, даже Григорий. А коли возьмет, так не пеняй потом, что что-то он сделал не так, как тебе хотелось.

– Но я-то хочу с ним.

Впереди показалась развилка. Отец уверенно свернул вправо.

– Яр, ты прекрасно видела, за кого шла замуж. И даже до замужества успела с ним пожить. Зачем тогда оформляла отношения? Чай не в Тридевятом живем, позорить бы тебя никто не стал. Так чего теперь разоряться?

Дальше пошли молча. Отец был кругом прав. Иногда Яра задавала себе этот вопрос: зачем согласилась на этот брак, ведь она же уже через год отношений поняла, как оно все будет. Сглупила, побоялась выйти из колеи… А потом Гриша приходил домой, обнимал, целовал, и не было ничего лучше этих моментов. В этом мире был тот, кто любил ее, и ждал, и прощал, и принимал. И если уж совсем начистоту, порой ей нравилось чувствовать себя рядом с ним маленькой и слабой. Но у этого тоже была своя цена.

Они вышли из леса и уперлись в луг в том месте, где он принадлежал Светозару. Ветер пробегал по травам, и они колыхались красивой зеленой волной, будто дышали. Воздух здесь был напитан ароматом трав и цветов, и повсюду порхали бабочки, жужжали шмели и пчелы, прикрытые зеленью, стрекотали кузнечики. Луг жил своей громкой жизнью.

Отец оглядел его, глубоко вдохнул воздух и вдруг показался Яре очень уставшим. Это напугало. Отец был столпом, на который опиралось слишком многое в ее жизни, даже если она забывала об этом или не замечала. Он не мог устать. Не имел права!

– Я хотел с тобой поговорить, Яр…

Ветер подхватил его слова и унес куда-то вдаль. И Яра неожиданно ясно осознала, что они не просто так пришли сюда.

Боги, что такое?!

– Недавно мы с Григорием устроили показательный бой для молодняка, и он меня победил, – спокойно и просто сказал отец.

Что?

Показательные бои отец с Гришей, будучи самыми сильными и опытными бойцами в Отделе, устраивали часто. Яра до сих пор помнила их, видела на тренировках. Отец был порывист и азартен, ему всегда было в радость схлестнуться с достойным противником, он сразу начинал нападать, не особо заботясь о том, чтобы прикрываться. Грач же был спокоен, основателен, дотошен. Он уходил в оборону, но зато почти непробиваемую. И вот из этой обороны ему время от времени удавалось дотянуться до Финиста. И все же не было ни разу, чтобы он победил. А в конце они всегда жали друг другу руки. Отчего-то Яра особенно любила этот момент как подтверждение того, что все хорошо, все остались друзьями и не держат друг на друга обиды, будто и правда боялась, что двое мужчин, занимающих центральное место в ее жизни, могут поссориться. Как бы она тогда выбирала?

– Он мне не говорил, – выдохнула Яра.

Отец кивнул.

– Да он сам, по-моему, в шоке. Я не поддавался, Яр. Кажется, я просто постарел.

– Пап… Ты что?! Прекрати!

Сокол тепло улыбнулся ей, обнял за плечи, привлек к себе под бок.

– Перестань, дочь. Это нормально, когда родители стареют, а потом уходят. Я не вечен.

– Но мама говорила…

– Твоя мама всегда преувеличивала мои способности. Это приятно, но, увы, неправда.

Яра испуганно выдохнула.

– Пап…

– Так, – нахмурился Финист. – Я вроде не сказал, что собираюсь в могилу уже завтра. Зато тебе, возможно, полезно будет вспомнить, что все мы смертны. Рано или поздно все закончится. И только тебе решать, чем наполнить свою жизнь. А будешь долго думать и чего-то ждать – ничего не успеешь. Но я не это хотел сказать. Я принял решение. Я подаю в отставку. Нужно уметь вовремя уступать дорогу молодым… Об этом знают твоя мать и мое начальство. Теперь и ты. Гриша сядет на мое место. Он готов.

– А он…

– Нет, ему я еще не говорил. И ты не говори. Вот вернемся, обрадую.

Ого. Сколько новостей разом. И непонятно, как реагировать. Радоваться или грустить? Пугаться или принять спокойно?

– Жизнь что река, Яр. Кажется, что она не меняется, но каждое мгновение на старом месте уже новая вода. Не упускай моменты. А мы с мамой немного поживем здесь. Нам нужно отдохнуть. Захотелось к корням. К земле. Устроим себе отпуск.

– Вы вернетесь?

– Да. Я бы остался, но твоя мама здесь долго не продержится. Будем считать, что мы с ней уехали на летние каникулы. Хорошо? Не горюй. Ты не одна. И Григорий никогда тебя не бросит. Я его знаю. И у него нет никого дороже тебя.

Слезы выступили на глаза. Яра шмыгнула носом. Отец обнял крепче. Он всегда был большой и сильный, а теперь постарел. И это было страшно. Яре раньше казалось, что ее родители будут жить вечно, всегда будут рядом. Так жутко было осознать, что это не так. Но ее отец был прав, пока Гриша с ней, она не одна. Папа вообще во всем был прав. Это она тратила свою жизнь на бессмысленные жалобы и ожидание чего-то непонятного. Так кого в этом винить?

– Что, – вдруг спросил отец. – Так тошно с ним, что совсем невмоготу?

– Нет! – воскликнула Яра. – Нет! Просто обидно. Так обидно, пап. Я ведь люблю его…

– В семье нужно знать о проблемах друг друга и по возможности помогать друг другу. А иначе зачем все это?

– Так и я об этом! Он…

– Ты не дослушала, – осадил отец. – Ты прекрасно знаешь его семью, Яр. Он не умеет так, как ты хочешь. У них так не было. Если тебе это правда важно, научи его по-другому. Знаешь, твоей маме тоже пришлось много чему меня научить.

Это было что-то новое. Это нужно было обдумать. Она никогда не смотрела на их проблему с этой стороны.

Удивительно, но иногда разговоры с папой давали ей больше, чем разговоры с матерью. Может быть, потому что он был проще и говорил прямее, не боясь задеть или уязвить. Финист не был отцом года: взрывной, порывистый, эмоциональный, – в юности Яру удивляло, как мать с ним живет, а когда она сошлась с Гришей, стало интересно, как мама с ним управляется. Папа не играл с ней в детстве, не водил на прогулки, и вообще она видела его редко. Но когда она стала постарше, выяснилось, что он готов слушать и говорить. И это было невероятно ценно. У ее отца внезапно оказался богатейший жизненный опыт, который она до сих пор не могла оценить в полной мере. Из него можно было черпать мудрость как из колодца. Правда, сохранялась опасность захлебнуться от переизбытка откровений. Нет, определенно, что его, что маму Яра предпочитала дозировать.

– А знаешь, дочь, – неожиданно задумчиво позвал Финист. – Когда мы с твоей матерью оказались в новом мире, у меня совсем не было времени, чтобы с ней куда-то ходить. Но я как-то пришел домой, а ее нет. Потом снова пришел, а ее опять нет. И так раз за разом. И я понял: если у меня не найдется времени на нее, найдется у кого-нибудь другого. Пусто место свято не бывает.

– О чем ты? – ошеломленно переспросила Яра.

– О том самом, – улыбнулся отец. – Дай ему поревновать. А то и правда, смотри-ка, расслабился. Будто не найдется желающих на мою дочь. Ты интересная, умная, красивая. И я не зря назвал тебя Ярославой. Не забывай об этом. Гори. Ты Соколова, а это чего-то да стоит.

– Я Черных, пап.

– Глупости. Будто достаточно сменить фамилию, чтобы стать новым человеком. Будь ты Черных, сидела бы дома, рожала ему детей, варила борщи и была счастлива. Вон, как Несмеяна.

Яру передернуло, и отец рассмеялся.

– А говоришь – Черных. Нет, Яр, ты Соколова, тебе досталась наша с матерью любовь к свободе и к жизни. Она кипит в тебе и не дает сидеть на месте. Дай ей выход. Будто я не знаю, какого это – оставаться на земле, когда хочется в небо. Чтобы сидеть на цепи и не сойти с ума, нужно очень хорошо понимать, ради чего сидишь, и принимать это. Знать, что полученное важнее жертвы. А если не важнее… Нет смысла отравлять себе жизнь просто так. Да Грише это и не нужно. Поверь мне. Он хочет, чтобы ты была счастлива. Но невозможно все время делать кого-то счастливым. Ты сама должна.

Яра кивнула.

Отец обвел взглядом луг от края до края.

– Завтра поутру пойдем косить, – решил он. – Все вместе. Ладно, надо возвращаться, а то потеряют еще нас, мать напугаем, не надо этого.

– Пап, – тихо позвала Яра, – а я справлюсь?

Отец фыркнул.

– Что за вопрос? Разумеется, справишься. Если захочешь, конечно.

Ответ был не тот, который Яра хотела услышать, но отец был прав: она была взрослой женщиной, и пора было перестать перекладывать ответственность за себя и свою жизнь на Гришу, на случай, на Вселенную…

– Пап, я люблю тебя.

– И я тебя, доченька. Очень сильно. Так хотел дочь, и думал, не будет… Но судьба порой делает нам подарки, которых мы уже и не ждем.

Ночь Яра, как и планировала, провела с мужем на сеновале. Пахло сеном, стрекотали сверчки за сараем. Темень стояла, хоть глаз выколи. Циновка, которую они бросили на сноп, была жесткой и терла кожу. То тут, то там раздавались шорохи. Но все равно было упоительно хорошо тяжело дышать в этой темноте и ловить губами Гришино дыхание, искать друг друга на ощупь, временами промахиваясь и целуя не туда, глушить стоны, кусая губы, слышать приглушенный смех и смеяться в ответ. Ей хотелось его любить, она и любила и получала так много в ответ.

– Выйду на пенсию – заведем дачу, – пробормотал Григорий, когда они уже засыпали, поудобнее устроившись в объятиях друг друга.

«А и заведем», – подумала Яра.

В этот момент ей очень хотелось, чтобы он был счастлив.

А утром с первой зарей вышли со двора, прихватив косы, и всей семьей направились на косьбу. На лугу выстроились клином на расстоянии взмаха косы. И Яра вдруг ясно вспомнила, как отец учил ее косить, когда ей было лет шесть. У нее ничего не получалось, а он говорил, что сразу ничего не дается, и до всего стоящего нужно дойти трудом. Она злилась тогда. Хотелось, чтобы вышло сразу, притом как у него и у братьев. Как у мамы, в конце концов. Отец подгонял и не давал все бросить. И почему ей вечно нужен кто-то, кто будет стоять за спиной и подталкивать? Но ведь он оказался прав, и она научилась.

По чистому голубому небу носились стрижи, и высилось недавно вставшее солнце, залившее луг теплом, и Яре казалось, она слышит биение сердец своих родителей и каждого из братьев, и старших детей Ярослава, и того, кто шел за ее плечом, страхуя. Того, кого она звала мужем. И не нужно ей было в этот момент ничего другого. Только мерные синхронные широкие взмахи кос, и свежесть утреннего воздуха перемешанного с жидким золотом солнечного света, и возможность идти вперед и знать, что она окружена семьей, что каждый из них готов подставить плечо, что они дышат сейчас в унисон, и что тот, кого она любит – делит с ней этот момент.

И сейчас она готова была перевернуть всю свою жизнь. Главным было вынести эту решимость и сохранить ее, не расплескав. Но Яра верила, что в этот раз она сможет.

История восьмая. О Грише.

– Не жалеешь, что не сказал? – спросила Яра, когда молчание, повисшее между ними в такси, затянулось.

– Нет, – ответил Григорий. – Скажем позже.

Позже – это когда скрывать станет уже невозможно.

Сегодня он решил так и знал, что это решение – единственно верное.

Сегодня был день рождения его матери. Единственный день в году, когда они с братьями собирались вместе. Каждый раз после встречи с ними Григорий чувствовал себя так, будто провел совещание с вышестоящим начальством, где его чихвостили в хвост и в гриву, а по пути назад влетел в ведро с помоями. Он давно вырос и научился держать оборону, а братья давно не нападали целенаправленно, но ощущение никуда не делось. Он терпеть не мог эти встречи. Наверное, они тоже. Но все они так или иначе любили свою мать и устраивали их ради нее, стараясь держать за столом вооруженный нейтралитет.

К этой встрече Гриша готовился загодя, потому что собирался преподнести матери особый подарок. Сообщить, что она дождалась и через семь месяцев сможет взять на руки еще одного внука. Но увидел братьев и понял, что не сможет. И матери отдельно сказать не сможет, потому что она обязательно им расскажет.

Василий налил ему в стопку водки и потянулся бутылкой к той, что стояла для Яры, но Грач накрыл ее ладонью.

– Она лечится и пьет антибиотики, ей нельзя.

– И что, не выпьет за день рождения любимой свекрови?

– Выпьет. Сок.

– Что за…

– Васенька, – попросила мама, – не надо…

Василий скривился, но отстал, хотя по мере опьянения еще несколько раз за вечер настойчиво пытался убедить Яру, что от одной стопки ей хуже не будет, а станет только лучше, ибо спирт изгоняет все болезни, даже врачи советуют, и вообще, тут и вино есть, и шампанское, он же не ограничивает в выборе. Его жена все клала ладонь ему на плечо, но он нервно ее стряхивал.

Андрей говорил мало. Григорию казалось, что брат не смог простить ему назначение на должность начальника Отдела безопасности после отставки Сокола. Андрей хотел, чтобы он оставался неудачником, иное рушило его стройную теорию о том, что их младший брат был полной копией отца.

Борис всегда был наиболее лоялен к нему. Но за весь вечер так ни разу к нему и не обратился.

И Григорий все больше убеждался, что не рассказать – правильно.

Странно это было. Он был настолько счастлив, что его жена носит под сердцем его ребенка, что готов был проорать об этом всему миру. Всему миру за исключением трех человек, связанных с ним родством крови. От этих трех человек он готов был скрывать эту новость до последнего. Ему было мерзко представить, как они станут обсуждать его ребенка. Как обсуждали Яру когда-то. Слишком молодую. Да еще и дочь его начальника. Вот и наш Гришенька оказался не таким чистеньким, каким всегда пытался казаться…

Семейное застолье текло своим ходом, Андрей, Борис и Василий мерились успехами в бизнесе, а Григорий в какой-то момент поднял глаза и споткнулся о висящий на стене портрет: его отец и он восьмилетний с братьями. Их последнее совместное фото. И неожиданно нахлынули воспоминания. Ни этот портрет, ни их семейный фотоальбом, который так отчаянно собирала мать в попытке перебрать их прошлое, изобразив его таким, каким оно могло бы быть, не могли рассказать о его семье ничего. И это было хорошо, потому что Яре почему-то нравилось смотреть эти фотографии, и лучше ей было не знать, что стоит за ними…

Его отец был сотрудником милиции и вечно пропадал на работе. Мама преподавала в школе и пыталась воспитывать сыновей, но не очень успешно, наверное, потому что больше их жалела. Сколько Григорий помнил, они жили бедно. Ютились вшестером в двухкомнатной квартире. Питались совсем просто. Донашивали вещи друг за другом. И сколько помнил, братья были этим недовольны. И в то время, как Гриша видел в своем отце героя, они видели в нем причины всех их бед.

Однажды, когда Григорий учился в первом классе, учительница объявила открытый урок и предложила детям привести отцов, чтобы те рассказали про свои профессии. Гриша тоже позвал своего. Тот обещал, что подумает. Гриша ждал его до самого звонка. И потом всю перемену. И весь день. Может быть, папа просто ошибся со временем?

Домой он пошел сразу после школы. А там не выдержал, разрыдался и спросил у матери, которая готовила ужин, почему отец не пришел.

Мама села на табуретку, вытерла руки о фартук.

– Ты ведь знаешь, кем работает папа? – вздохнула она.

Григорий кивнул. Конечно, он знал.

– Твой папа делает очень важное дело, – продолжила мать. – Он защищает людей. И если он будет проводить все время с нами, то кто-то может пострадать.

Гриша запомнил этот ответ. И этот ответ вдохновил его. Выходило, что его отец был героем. Его одноклассник Пашка всем рассказывал, что его папа космонавт, поэтому не живет с ними, зато пишет ему письма, а Витька из соседнего подъезда хвастался, что его папа был летчиком-испытателем и погиб. Его мама ему даже фуражку показывала… И теперь оказалось, что отец Григория был не хуже. А может быть даже лучше. Потому что космонавт и летчик-испытатель – это здорово, но они не спасают людей.

И Гриша решил во всем равняться на отца.

А тем временем за окном гремела перестройка. Братьям хотелось носить вареные джинсы и слушать модную музыку. Буря разразилась, когда Грише было восемь. Андрей где-то раздобыл пластинку с песнями Beatles. Отец вернулся домой чуть раньше, чем обычно, услышал, сломал ее о колено и выкинул осколки на улицу из окна. Старшему брату было семнадцать. Он молча собрал вещи и ушел из дома. Мама плакала. Борис, которому тогда было пятнадцать, заявил, что отец сам застрял в прошлом и не дает вырваться им. Впервые на памяти Гриши отец схватился за ремень. Мать кинулась ему наперерез. Внезапно заплакал двенадцатилетний Василий. Гриша спрятался в шкафу в коридоре и просидел там до самого вечера…

Андрей не вернулся. Бориса отец так и не выпорол, но лишил карманных денег на полгода и установил комендантский час. Однако его авторитет был окончательно подорван, и он чувствовал это. Воодушевленные примером брата, Василий и Борис больше не желали подчиняться. Начались скандалы. Отец строжился, братья злились и отыгрывались на Григории как на самом слабом, требуя, чтобы он тоже признал, кто виновен во всех их бедах. Григорий отказывался это делать. Приходилось терпеть постоянные упреки и издевки, любой его промах расценивался как доказательство его несостоятельности, доказательство того, что он такой же, как отец, и приходилось прятаться, и стараться не высовываться, и возвращаться домой как можно позже… Уже подростком Григорий догадался, что братья общались с Андреем. И втроем они не смогли простить младшему, что он встал не на их сторону.

Мать тоже общалась со старшим сыном и однажды даже взяла Гришу с собой, чтобы он встретился с братом. Она, кажется, так никогда и не поняла, какие отношения были между ее мальчиками. А Гриша тогда не захотел ее расстраивать. Андрей обитал в общежитии при техникуме. Григорию запомнились едкий запах чего-то подгоревшего, доносившийся с общей кухни, гомон, внезапно распахнувшуюся дверь, едва не ударившую его по носу, и комната брата. Она была совсем маленькой с двумя железными двухэтажными кроватями, и здесь тоже жило четыре человека, как и у них дома. Но на этом сходство заканчивалось. Стены были обклеены плакатами с девушками в купальниках. На подоконнике стояла батарея жестяных банок.

– Нравится? – спросил его один из парней, что там жил. – Это моя коллекция. Зацени.

Григорий прижался к боку матери. Парень захохотал.

– Андрюш, я тебе поесть принесла, – не глядя по сторонам, сказала мама брату и протянула ему авоську с банками. – Тут суп и котлетки.

– Ты бы сама поела, тебя скоро ветром сдует, – нахмурился Андрей. – Его-то зачем сюда притащила?

И он кивнул на Григория. Тот зашел матери за спину.

– Андрюш, прекрати, вы же братья, – попросила мать.

– Мам, – вдруг усмехнулся Андрей и, не смущаясь двух присутствующих в комнате парней, поинтересовался. – А ты точно меня ни от кого не нагуляла? Потому что вот этот точно батин. А я что-то не уверен, что я его.

Мать вспыхнула, поставила авоську на пол, взяла Гришу за руку и потянула из комнаты. Она плакала, пока они возвращались домой. Он делал вид, что не видит.

Вечером лежал в постели, рассматривал трещины в потолке – они жили на втором этаже, и свет от фонаря над подъездом попадал в окно детской. Борис и Василий уже спали. Наверное, родители думали, что он тоже спит.

– Не ходи больше к нему! – рычал отец в соседней комнате. – Не хочет нас знать, так и пусть будет так.

– Он просто запутался, – рыдала мать.

А Гриша все думал о тех словах, что сказал Андрей. О том, что он – Гриша – отцовский, а его братья – нет. И в тот момент ему хотелось, чтобы так и было. И тогда бы был он у родителей один. И весь папа был бы его. И мама бы не плакала, потому что он – Гриша – уж точно бы не запутался. Потому что так уж случилось, что в отличие от братьев он очень любил отца, и не нужны ему были ни джинсы, ни пластинки, ни вошедшая в моду жвачка, ни газировка… Единственное, чего он хотел, чтобы отец сказал, что гордится им…

Закончились восьмидесятые, пришли лихие девяностые. Его отец не сломался, и за это Григорий зауважал его еще сильнее. Отец был сильным. Чужая безопасность и справедливость интересовали его куда больше, чем деньги. Но его понизили в должности, потому что он отказался с кем-то сотрудничать. Начались проблемы со здоровьем. Гриша хотел быть ему опорой. Старался, чтобы он заметил его успехи и порадовался хотя бы им. Хорошо учился, записался в секцию боевых искусств, привозил с соревнований медали и грамоты. Отец поощрительно кивал, трепал по плечу и уходил на работу. Григорию было шестнадцать, когда Василий тоже покинул отчий дом, и целых два года он прожил с родителями втроем в тишине и относительном спокойствии. Правда, порой эта тишина становилась уж больно нездоровой. И тогда Гриша впервые заметил, что мама с папой почти не разговаривают. Обсуждают лишь бытовые вопросы, да и те по мере необходимости… Впрочем, с ним они тоже особо не общались. В это время его братья занялись бизнесом. Где-то легальным, где-то нет. Они женились, у Бориса первого родился сын.

А потом пришел день, когда сбылась и Гришина мечта. Это было лето после выпуска из школы, и Григорий получил на руки письмо о зачислении в Академию МВД. И тогда отец обнял его. Они даже устроили небольшой праздник, посидев втроем с тортиком. И Гриша решил, что вот оно – долгожданное начало всего. А через неделю отца не стало.